Али и Нино - Курбан Саид - E-Book

Али и Нино E-Book

Kurban Said

0,0

Beschreibung

Личность Курбана Саида загадочна, как его книги. Подлинное имя автора, скрывающегося за этим псевдонимом, до сих пор вызывает споры. Не менее темна история романа "Али и Нино": изданная в 1937 году книга была крепко забыта вплоть до 1970 года, когда, после одновременного издания в Америке и Англии, ее персонажи триумфально вернулись на прилавки книжных магазинов, чтобы стать самыми популярными влюбленными двадцатого века. Сегодня роман переведен на тридцать три языка, по нему ставят пьесы, снимают фильмы, а в Баку его героям установили памятник. Рассказ о любви мусульманина Али и христианки Нино на фоне бурных событий истории не оставит равнодушным ни одного читателя.

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 314

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Али и Нино
Выходные сведения
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29

Kurban Said

ALI UND NINO

Copyright © 1937 by Leela Ehrenfels

All rights reserved Published by arrangement with Overlook Press, Peter Mayer, Publishers, Inc.

Перевод Севиндж Кязымовой

Саид К.

Али и Нино : роман / Курбан Саид ;пер. С. Кязымовой. — СПб. : Азбука, Аз­бука-Атти­кус, 2016. (Азбука-бест­селлер).

ISBN 978-5-389-11458-6

16+

Личность Курбана Саида загадочна, как его книги. По­длинное имя автора, скрывающегося за этим псевдонимом, до сих пор вызывает споры. Не менее темнаистория романа «Али и Нино»: изданная в 1937 году книга была забыта вплоть до 1970 года, когда, после одновременного издания в Америке и Англии, ее персонажи триумфально вернулись­ на прилавки книжных магазинов, чтобы стать самыми популярными влюблен­ными двадцатого века. Сегодня роман переведен на три­дцать три языка, по нему ставят пьесы, снимают фильмы, а в Баку его героям установили памятник.­ Рассказо любви мусульманина Али и хрис­тианки Нино на фонебурных событий истории не оставит равнодушным ни одного читателя.

© С. Кязымова, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление.ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

Глава 1

Наш очень разнородный класс, состоявший из сорока учащихся, в жаркий полдень парился на уроке географии в Бакинской русской импе­раторской гимназии: тридцать мусульман, четы­ре армянина, два поляка, три сектанта и один русский.

До сих пор мы не очень задумывались о не­обычном географическом положении нашего го­рода. Сейчас же профессор Санин монотонно и без особого воодушевления повествовал о том, что «естественные границы Европы ­обозначены Северным Ледовитым океаном на севере, Атлан­тическим — на западе и Средиземным морем — на юге. Восточная граница Европы проходит че­рез Российскую империю по Уральским горам, через Каспийское море и далее — через Закавказье. Некоторые ученые относят южные склоны Кавказских гор к Азии, другие же полагают, что страну следует рассматривать как часть Европы, учитывая культурное развитие Закавказья. Поэтому, дети мои, можно сказать, что отчасти и вы ответственны за то, будет ли наша страна принадлежать к прогрессивной Европе или реакционной Азии».

Профессор самодовольно улыбался. Мы при­тихли на некоторое время, охваченные глубиной высказываний и грузом ответственности, внезапно свалившимися на наши плечи.

Мухаммед Гейдар, сидевший на задней парте, поднял руку:

— Профессор, мы, пожалуй, останемся в Азии.

Класс разразился смехом. Мухаммед Гейдар отсиживал второй год в третьем классе, и, пока Баку принадлежал к Азии, существовала веро­ятность, что он останется и на третий год, ибо министерский указ позволял местным ­жителям ази­атской части России оставаться на второй год, сколько им заблагорассудится.

Профессор Санин, облаченный в шитый золотом мундир преподавателей русской гимназии, нахмурился:

— Значит, Мухаммед Гейдар, вы желаете остаться в Азии? Может, хоть обоснуете свое ре­шение?

Мухаммед Гейдар смущенно встал, но не про­изнес ни слова. Он стоял с открытым ртом, морща лоб и бессмысленно тараща глаза. И пока че­тыре армянина, два поляка, три сектанта и один русский наслаждались его тупостью, я под­нял руку и произнес:

— Господин профессор, я бы тоже остался в Азии.

— Али-хан Ширваншир! И вы! Ну хорошо, выйдите к доске.

Профессор Санин выпятил нижнюю губу, ти­хо проклиная судьбу, сославшую его на берег Каспия. Затем он откашлялся и помпезно произнес:

— Можно ознакомиться с вашими ­доводами?

— Да, мне больше по душе Азия.

— На самом деле? А вы были когда-нибудь в действительно отсталых странах, в Тегеране например?

— Ну да, прошлым летом.

— Отлично. И вы обнаружили там какие-ли­бо приобретения из европейской культуры, например автомобили?

— Да, и довольно приличные, между прочим. Вмещающие тридцать и более людей. Они курсируют не в черте города, а между регио­нами.

— Так это автобусы, которые используют­ся за неимением железных дорог. Вам лишь бы поспорить. Садитесь, Ширваншир.

Я почувствовал ликование тридцати ­азиатов по взглядам, которыми они меня одарили. Профессор Санин угрюмо молчал. От него требовалось сделать из нас добропорядочных европейцев. Он вдруг обратился с новым вопросом:

— А был ли кто-нибудь из вас в Берлине, например?

Профессору явно не везло в этот день — сектант Майков поднял руку и сообщил, что был в Берлине в детстве. Он отчетливо помнил затх­лый запах жуткого метрополитена, шумную же­лезную дорогу и сэндвич с ветчиной, который ему приготовила мама.

Мы, тридцать мусульман, возмутились. Сеид Мустафа даже попросил разрешения покинуть комнату, почувствовав тошноту при слове «ветчина». На этом наше обсуждение Баку и его географического положения завершилось.

Прозвенел звонок. Профессор Санин с облег­чением покинул комнату.

Сорок учеников выбежали на улицу. Началась большая перемена, во время которой можно было предаться трем занятиям: выбежать в школьный двор и затеять драку с учениками со­седней школы из-за того, что те носили золо­тистые кокарды на форменных фуражках, в то вре­мя как нам приходилось довольствоваться серебристыми, или начать громко говорить по-азербайджански, поскольку русские его не понимали, и поэтому он был строго запрещен, или быстренько перебежать улицу и проникнуть в женскую гимназию Святой царицы Тамары. Я решил остановиться на последнем. Девочки прогуливались в саду, облаченные в скромные синие форменные платья и белые передники. Кузина Айша помахала мне. Она ­шла под руку с Нино Кипиани, а Нино Кипиани бы­ла самой красивой девочкой в мире. Когда я рас­сказал де­вочкам о своей схватке на уроке геогра­фии, самая красивая девочка в мире посмотрела на меня с высоты своего величия и заявила:

— Али-хан, ты дурак. Слава богу, что мы в Европе. Если бы мы были в Азии, меня давно бы заставили ходить в чадре, и ты не смог бы видеть меня.

Я сдался. Спорное положение Баку позволя­ло мне наслаждаться взором самых красивых глаз в мире. Я оставил девочек и уныло прогулял остаток дня. Я смотрел на верблюдов, намо­ре, думал о Европе и Азии, о прекрасных гла­зах Нино и грустил. Ко мне подошел нищий со скрю­ченными от болезни руками. Я дал ему денег и, когда он попытался поцеловать мне руку, испугался и вырвал ее. Через десять минут мне показалось, что я оскорбил этого нищего. Я принялся его искать, чтобы исправить свою ошибку, но не нашел и побрел домой с нечис­той совестью.

Все это случилось пять лет назад.

За эти годы произошло много событий. Прибыл новый директор гимназии, которому нравилось хватать нас за ворот и трясти, ­поскольку драть учеников за уши было строго запрещено. Наш религиозный наставник подробно объяс­нил нам, как милостив был Аллах, позволив нам родиться мусульманами. В класс пришли двое армян и один русский, а два мусульма­ни­на ушли от нас: один из-за того, что в шестна­дцать лет женился, а второй во время каникул был убит в кровавой родовой драке.

Я, Али-хан Ширваншир, трижды побывал в Дагестане, дважды в Тифлисе, один раз в Кисловодске, один раз в гостях у своего дяди в Ира­не, и меня чуть не оставили на второй год в гимназии из-за того, что я не мог отличить ­герундий от герундива. Мой отец отправился за со­ветом в мечеть к мулле, который заявил, что вся эта латынь — полная чушь. В связи с чем отец надел все свои турецкие, иранские, русские ­ордена и направился к директору гимназии, которому подарил какое-то химическое оборудование, и я перешел в следующий класс. В гим­назии был объявлен строгий запрет на ношение учащими­ся заряженных револьверов, в городе были про­ведены телефоны, а Нино Кипиани продолжала оставаться самой красивой девочкой в мире.

Теперь все подходило к концу, до выпускных экзаменов оставалась неделя, и я ­проводил дни дома или просиживал за размышлениями о бес­полезности преподавания латыни на ­берегу Кас­пия. Я любил свою комнату на втором этаже. Стены были покрыты коврами темных расцветок, привезенными из Бухары, Исфагана и Кошана. Узоры, сотканные в виде садов и озер, лесов и рек, передавали мысли мастерицы — не­понятные глазу дилетанта и удивительно краси­вые для ценителя. В далеких степях женщины собирали растения для этих красок, выжима­ли длинными гибкими пальцами сок колючих кус­тарников. Секрет смешивания этих ­нежней­ших красок хранится веками, а мастерица зачастую творит шедевр десятилетиями. Затем ко­вер вывешивается на стену, демонстрируя символы и намеки, сцены из охоты, битвы и орнаменты в ви­де строк Фирдоуси или высказываний Са­ади...

Из-за обилия паласов и ковров комната кажется темной. Здесь есть низкий диван, две небольшие скамеечки с перламутровой инкрус­тацией, множество мягких подушечек и среди все­го этого — очень мешающие и бесполезные учебники, изданные на Западе: по химии, физике, тригонометрии, — бред, изобретенный вар­варами, желавшими прослыть цивилизованны­ми. Я закрыл книги и поднялся на плоскую крышу дома. Отсюда я мог лицезреть свой мир, массивную стену городской крепости и руины дворца с арабскими надписями на воротах. По лабиринтам улиц проходили верблюды с такими тонкими лодыжками, что мне хотелось погладить их. Передо мной высилась припавшая к земле Девичья башня, обросшая легендами и путеводителями. За крепостью начиналось море — безликий, темный, непостижимый Каспий, а за ним простиралась пустыня — зубчатые камни и низкая поросль: тихая, ­безмолв­ная, непокоренная, — самый красивый в мире пейзаж. Я тихо сидел на крыше дома. Какое мне дело до существования других городов, крыш и пейзажей? Я любил ровное море, плоскую пус­тыню и старый город, раскинувшийся между ни­ми. Шумная толпа, прибывшая в поисках неф­ти, находит ее, обогащается и вновь уезжает. Это не истинные жители Баку, они не любят пустыню.

Слуга принес чай. Я пил чай и думал об экзамене. Нет, он не беспокоил меня. Конечно же, я его сдам. Но даже если не сдам, какое это имело значение? Крестьяне в наших поместьях будут говорить, что я не смог покинуть обитель зна­ний. Да и действительно жаль оставлять шко­лу. Серая форма с серебряными пуговицами, эполетами и кокардой была в самом деле нарядной. Мне будет неуютно в штатском, хотя и не придется носить его долго. Только одно лето, после чего я поеду в Москву поступать в Ин­ститут восточных языков имени Лазарева. Я сам пришел к такому решению, потому что в этой области я в тысячи раз превзойду русских. Им придется очень туго в вопросах, которые мне да­ются сами собой. А форма Лазаревского института — самая лучшая: красный плащ с воро­том, шитым золотом, тонкая позолоченная шпа­га и лайковые перчатки, которые можно будет носить даже в будние дни. Мужчина должен носить форму, иначе русские начнут презирать его. А если русские станут меня презирать, Нино не выйдет за меня замуж. Но я должен жениться на Нино, даже если она христианка. Грузинки — самые красивые женщины в мире. А что, если она откажет мне? В таком случае отважные джигиты перебросят ее через седло моего скакуна, и мы помчимся к иранской границе, в Тегеран. Там она смягчится, что же еще ей оста­нется?

Такой красивой и спокойной казалась жизнь с крыши нашего дома в Баку...

Наш слуга Керим тронул меня за плечо: «По­ра». Я поднялся. На горизонте, за островом Нар­гин, появился пароход. Если верить напечатан­ному клочку бумаги, доставленному телеграфи­стом-христианином, на пароходе должен был прибыть мой дядя в сопровождении трех жен и двух евнухов. Нужно было встретить его. Я сбе­жал по лестнице к стоящему ­фаэтону, и мы помчались к шумному порту. Дядя был знаме­нитым человеком. Насреддин-шах ми­ло­стиво удо­стоил его почетного звания «Ассад-ад Довле» — «Лев империи», и обращаться к нему раз­решалось только так. У него было три жены, множество слуг, дворец в Тегеране и обширные поместья в Мазандаране. Он при­ехал в Баку из-за болезни самой младшей из жен, Зейнаб. Ей было только восемнадцать лет, и дядя любил ее больше других жен. Однако она была бесплодной, и только от нее дядя ждал наследника. Ни амулеты дервишей из ­Кербалы, ни волшебные заклинания мудрецов Мешеда, ни опыт пожилых женщин, преуспевших в ис­кусстве любви, не помогли ей. Ее даже свозили в Хамадан. Там, в пустыне, стоит высеченный из красного камня гигантский лев с целебным взглядом, навсе­гда устремленным на ­обширную пустыню. Его высекли по приказу древних царей, имена которых уже наполовину забыты. На ­протяжении многих веков женщины совершали паломничество к статуе льва, припадая губами к его могучему члену в надежде на то, что это принесет им счастье материнства. Бедняжке Зейнаб не помог даже лев.

И вот она едет в Баку, уповая на профессионализм западных докторов. Бедный дядя! Он был вынужден везти с собой и двух других, уже старых и нежеланных жен. Этого требовал обы­чай: «Ты можешь иметь одну, двух, трех или четырех жен, если будешь относиться к ним оди­наково». Одинаковое отношение значило равное распределение благ, к которым причис­лялась и поездка в Баку.

Однако ко мне все это не имело никакого отношения. Женщины располагались в эндеруне — внутренней части дома. ­Благовоспитанный мужчина не говорит о них, не расспрашивает о них и не передает им привета. Они являютсятенью мужчины, даже если мужчина сам чувст­вует себя комфортно в тени. Это правильное и мудрое решение. У нас в стране есть поговорка: «У женщины ума — как на яйце перьев». Бессмысленные создания должны жить под присмотром, иначе навлекут бед на себя и других. Ясчитаю это мудрым правилом.

Маленький пароход причалил к пристани. Волосатые, широкоплечие матросы перекинули трап. Пассажиры заторопились на берег: рус­ские, армяне, евреи так спешили, как будто боялись потерять лишнюю минуту. Дяди не ­было. Спешка от шайтана, поговаривал он.

Только после того, как высадились все пассажиры, на палубе появился Лев империи. Нанем были плащ на шелковой подкладке, неболь­шая меховая шапочка и башмаки. Его густая борода и ногти были выкрашены хной в знак поклонения имаму Хусейну, который тысячу лет назад проливал кровь во имя истинной веры. Маленькие глаза дяди показались мне устав­шими, а движения — замедленными. За ним суетливо следовали три фигуры, ­укутанные вчерную чадру, — жены. Далее шли евнухи: одинс лицом как у высушенной мудрой ящерицы,дру­гой — небольшой, обрюзгший и гордый тем, что ему доверено оберегать честь его превосходительства. Дядя медленно спустился. Я обнял его, почтительно поцеловав в левое пле­чо, хотя, строго говоря, в общественном месте это было излишне. На жен я не взглянул. Мы сели в фаэтон. Жены и евнухи последовали в от­дель­ныхзакрытых повозках. Картина была столь внушительной, что я велел извозчику повезти нас в объезд по бульвару, чтобы весь город мог восхищаться величием моего дяди.

Нино стояла на бульваре и с улыбкой смот­рела на меня. Дядя поглаживал бороду, спрашивал о новостях в городе.

— Ничего особенного, — сказал я, поскольку знал, что нужно начинать с ­несущественных вопросов и лишь некоторое время спустя переходить на более серьезные. — Дадаш-бек напро­шлой неделе насмерть убил Ахунда-заде из-за то­го, что Ахунд-заде осмелился появиться в городе после похищения жены Дадаш-бека восемь лет назад. Он был заколот в день возвращения. Теперь полиция ищет Дадаш-бека. Но они не най­дут его, хотя все знают, что он прячется в поселке Мардакян. Аксакалы говорят, что Дадаш-бек поступил правильно.

Дядя в знак согласия кивал.

— Еще какие новости? Русские ­обнаружили много нефти на Биби-Эйбате. Знаменитая фирма «Нобель» привезла большую машину из Германии, чтобы засыпать часть моря и бурить там.

Дядя очень удивился.

— Аи, Аллах, Аллах, — произнес он и поджал губы...

— Дома все в порядке, и через неделю, слава богу, я покину обитель знаний.

Я продолжал говорить, а старик внимательно слушал. Лишь когда фаэтон подъехал к нашему дому, я посмотрел в сторону и равнодушно произнес:

— В город приехал знаменитый врач из Рос­сии. Люди говорят, он действительно сведущ, читает прошлое и настоящее по лицу, может предсказывать будущее.

Дядя ехал с закрытыми в тоскливом ­величии глазами. Он довольно равнодушно поинтересовался фамилией врача, и я почувствовал, что угодил ему. Ибо все это называлось хорошими манерами и аристократическим воспитанием.

Глава 2

Отец, дядя и я сидели, поджав по-турецки ноги, под навесом на плоской крыше, устланной мягкими, причудливо разрисованными ­коврами. За нами стояли слуги с фонарями в руках. Перед нами на ковре были разложены восточные яства: медовые лепешки, засахаренные ­фрукты, шашлыки и рис с курицей и кишмишем. Я, как всегда, восхищался утонченностью отца и дяди. Не двигая левой рукой, они отрывали большие куски черного лаваша, заворачивали его и подносили ко рту. Дядя с исключительным изя­ществом погружал пальцы правой руки в жирный дымящийся плов, сжимал рис в комочек и отправлял его в рот, не уронив при этом ни единого зернышка. И почему русские так кичатся умением есть с помощью ножа и вилки? Даже самый последний дурак мог бы научиться этому в течение месяца. Я легко управляюсь с ножом и вилкой и знаю, как подобает вести себя за европейским столом. Однако есть многие вос­точные блюда с отточенным ­аристократическим изяществом, как отец и дядя, — с помощью указательного, среднего и большого пальца ­правой руки, не роняя ни единого кусочка даже в ладонь, — мне пока не удается. Нино называет нашу манеру кушать варварской. В доме Кипи­ани всегда едят по-европейски, за столом. Мы же едим за столом лишь во время приема русских гостей. Нино ужасается, представив, как ясижу на полу, орудуя руками. Она забывает,чтоее собственный отец впервые взял в руки вил­ку в двадцать лет.

Трапеза закончилась. Мы ополоснули руки, и дядя произнес молитву. Затем остатки едыунесли и подали крошечные чашки с крепко за­варенным черным чаем. Как полагается пожилым людям, после плотной трапезы дядя сталнемного болтливым и завел беседу. Отец не осо­бенно участвовал в разговоре, а я, по обычаю, вообще молчал. Как всегда, приехав в Баку, дядя рассказывал о временах правления Насреддин-шаха, когда он сам играл важную, хотя и не очень мне понятную, роль при дворе:

— Тридцать лет я пользовался благосклонностью шахиншаха. Трижды его величество брал меня с собой в поездки за границу. За эти поездки я, как никто другой, познакомился с ми­ром неверных. Мы посетили дворцы ­королей и кайзеров и встретились с самыми знамениты­ми христианами того времени. В странном ­миреони живут, а самое странное то, как они обращаются со своими женщинами. Женщины, осо­бенно жены кайзеров и королей, разгуливают голышом по дворцу, и никто не возмущается.Возможно, оттого, что христиане — ­ненастоящиемужчины, а может, и по другой причине, то ведает лишь Аллах. Однако, в противовес этому, неверные возмущаются вполне безобидным вещам. Однажды его величество пригласили на банкет в царском дворце. Царица села рядом с ним. На блюдо его величества положили кусокцыпленка. Следуя этикету, его величество оченьэлегантно захватил этот лакомый жирный кусок тремя пальцами и положил его на блюдо царицы. Царица так испугалась, что побледнела и принялась покашливать. Позже мы услышали, как многие придворные и князья в царском дворце были шокированы любезностью шаха. Вот как низко ценят европейцы сво­их женщин! Они демонстрируют их наготу всему миру, не утруждая при этом себя ­учтивостью. После трапезы французскому послу позволили обнять царицу и кружить ее в зале под звукиужасной музыки. Сам царь и офицеры его гвар­дии видели это, однако никто не встал на защиту царской чести. В Берлине мы видели болеестранные вещи. Нас пригласили в оперу на «Африканку». На сцене стояла и отвратительно пела жирная женщина. Кайзер Вильгельм ­заметилэто и прямо на месте наказал певицу. В последнем акте пришли негры и устроили погребальный костер. Женщине завязали руки и ноги, по­сле чего тело было предано медленному сожжению. Нам очень понравилось. Позже кто-то ска­зал, что костер носил лишь символический характер. Но мы не поверили этому, по­тому что женщина орала прямо как еретичка Хюрриет-уль-Айн, которую шах велел сжечь в Тегеране перед нашей поездкой.

Некоторое время дядя сидел тихо, погружен­ный в мысли и воспоминания. Затем он глубоко вздохнул и продолжил:

— Я лишь одного не могу понять в христианах. У них лучшее оружие, лучшие солдаты и самые лучшие заводы, производящие все необходимое для подавления врагов. Каждый, кто изобрел оружие для поражения людей быстро и в большом количестве, высоко превозносится, богатеет и получает награды. Очень хорошо. Войны нужны. Но с другой стороны, европейцы строят множество больниц, а люди, вылечив­шие и давшие кров вражеским солдатам, тоже превозносятся и награждаются. Шах же, мойпро­славленный господин, всегда недоумевал, от­чего люди, совершающие противоположные другдругу поступки, в равной степени награж­дают­ся. Однажды в Вене у него по этому поводу состоялась беседа с императором. Но объяс­нений такому абсурдному поведению все равноне последовало. И при всем этом европейцы пре­зи­ра­ют нас, потому что нам разрешается иметь по четыре жены, хотя сами зачастую имеют куда больше...

Дядя притих. Стемнело. Его тень казалась тенью старой худой птицы. Он выпрямился, по-старчески откашлялся и вдохновенно произнес:

— Но даже при этом, хотя мы и поступаем, как велит Аллах, а европейцы не выполняютникаких Божьих заповедей, их мощь и сила непрерывно растут, в то время как наши уменьшаются. Кто может сказать, почему так происходит?

У нас не было ответа. Уставший, дядя поднял­ся и поковылял вниз, в свою комнату. Отец последовал за ним. Слуги унесли посуду. Я остал­ся один на крыше, но мне не хотелось спать.

Город погрузился в темноту, которая походила на зверя в засаде, зверя, приготовившегося к прыжку или игре. На самом деле было два города, один в другом, как ядро в орехе. За старой стеной начинался внешний город с широкими улицами, высокими зданиями, шумными и жадными до денег людьми. Внешний город был построен из-за нефти, добывавшейся из на­шей пустыни и приносившей богатство. Там на­ходились театры, школы, больницы, библиотеки, полицейские и красивые женщины с оголенными плечами. Перестрелки, случавшиеся во внешнем городе, происходили всегда из-за денег. Географическая граница Европы начина­лась во внешнем городе, где жила Нино. За ста­рой стеной улицы были узкие и изогнутые, как восточные кинжалы. Минареты, так не похожие на построенные Нобелем нефтяные выш­ки, упи­рались в спокойную луну. За восточной сте­ной старого города высилась Девичья башня. Управляющий Баку Мухаммед Юсуф-хан велел ее построить в честь своей дочери, на которой хотел жениться. Этот ­кровосмесительный брак так и не состоялся. Дочь сбросилась с баш­ни, в то время как обезумевший от любви отец спешил к ней в комнату. Камень, о который разбилась девушка, называется Камнем девственницы. Иногда невесты за день до свадьбы возлагают на этот камень цветы.

На протяжении столетий в аллеях нашего го­рода пролилось немало крови. Пролитая кровь сделала нас сильнее и отважнее. Напротив нашего дома стоят ворота Цицианашвили, здесь тоже была пролита благородная кровь, которая стала частью истории моей семьи. Это ­случилось много лет тому назад, когда наша страна Азербайджан все еще принадлежала Ирану, а Гасан­кули-хан правил Баку — ее столицей. Грузин по происхождению и генерал царской армии князь Цицианашвили окружил наш город. Гасанкулихан объявил о капитуляции великому белому царю, открыв ворота и позволив войти князю Цицианашвили. Князь в ­сопровождении нескольких офицеров въехал верхом в город. На площади за воротами началось празднество. Раз­жигались костры, жарились целые ­туши бы­ков. Князь Цицианашвили очень опьянел и уткнул­ся головой в грудь Гасанкули-хана. Затем мой предок Ибрагим-хан Ширваншир вы­тащил боль­шой кривой кинжал и передал его Гасанкули-хану, который медленно перерезал кня­зю Цицианашвили горло. Испачканный в крови, он продолжал орудовать кинжалом, пока голова князя не оказалась у него в руках. Голову положили в мешок с солью, и мой пре­док повез его в Тегеран шахиншаху. Однако царь решил отомстить за убийство. Он послал свою армию в Баку. Гасанкули-хан заперся во дворце, проводя время в молитвах и готовясь к смерти. Когда царские солдаты перелезли ­через стену, он убежал по подземному ходу к морю и оттуда перебрался в Иран. А перед тем как проникнуть в подземный ход, хан написал на дверях простенькое, но мудрое изречение: «Тревожащийся о завтрашнем дне никогда не станет отважным».

По дороге из школы домой я часто захаживал в разрушенный дворец. Зал справедливости с необъятными мавританскими колоннадами был пустым и запущенным. Граждане в поисках справедливости должны обращаться к рус­скому судье за стеной. Но вряд ли кто обратится к русскому судье, а того, кто осмелится обратиться, аксакалы станут презирать, а дети на улице — дразнить высунутым языком. Не потому, что русские судьи такие плохие или не­справедливые. Напротив, они снисходительны и справедливы. Просто их манера раздражает наш народ. Вора сажают в тюрьму, где в чистой камере поят чаем, даже подслащенным. Однако прока от этого никакого, особенно для обобранных им людей. Жалобщики приходят днем в мечеть и обращаются к расположившимся по кругу мудрецам, выносящим приговор по зако­нам шариата и закону Аллаха: «Око за око, зуб за зуб».

Иногда по ночам по аллеям снуют укутанные в плащ фигуры. Подобно молнии вонзается кинжал, слышится крик, и справедливость восстановлена. Кровная месть переходит из дома в дом. В темную ночь по аллеям иногда проносится мешок. Приглушенный стон, мягкий всплеск моря, и мешок исчезает. На ­следующий день человек сидит на полу своей комнаты в разорванной одежде с полными слез глазами. Он выполнил волю Аллаха: смерть прелюбодейке.

Старый город полон секретов и тайн, глухих закоулков и маленьких аллей. Я люблю эти мяг­кие ночные шорохи, освещающую плоские крыши луну и жаркое спокойное послеобеденное время во внутреннем дворе мечети в атмосфере тихой медитации. Аллах позволил мне ­родиться здесь мусульманином шиитской веры, после­до­вателем имама Джафара. И коль Он так милос­тив ко мне, пусть я умру здесь: на моей улице, в доме, в котором я родился. Мне и Нино — христианке со смеющимися глазами, которая ест при помощи ножа и вилки и носит тонкие шел­ковые чулки.

Глава 3

На форме выпускников воротник был вышит серебром. Сияло серебро пряжек и пуговиц. Плотная серая ткань была выглажена и все еще хранила тепло. Сняв фуражки, мы тихо стояли в большом школьном зале. Началась торжественная часть экзамена, и мы, сорок человек, из которых только двое были православными, молили Бога ортодоксальной церкви о помощи.

Священник, в тяжелом золоченом праздничном одеянии, с надушенными длинными волосами и большим золотым крестом в руке, начал богослужение. Воздух отяжелел от ладана, учи­теля и двое православных опустились на колени. Слова священника, произносимые ­нарас­пев, казались нам бессодержательными. Как часто на протяжении этих восьми лет мы безучастно и скучающе это слушали: «Да благословит Гос­подь всемилостивейшего, всемогущего, христи­аннейшего монарха нашего и царя Николая Александровича, всех странствующих по морю или по суше, всех страждущих и мучающихся, всех геройски павших на полях битвы за Бога, царя и Отечество, всех православных христиан...» Я с тоской смотрел на стену. Там в широкой золотой раме висел портрет всемилостивей­шего и всемогущего монарха и царя в натураль­ную величину, подобно византийской ико­не,под большим двуглавым орлом. Лицо царя было вы­тянуто, волосы светлые, ясный и холодный взгляд устремлен вперед. На груди несметные ордена. Восемь лет я пытался сосчитать их, но всякий раз из-за их обилия сбивался со счета. Раньше рядом с портретом царя висел и порт­рет царицы, который потом убрали. Сельские мусульмане возмущались ее платьем с ­большим вырезом и перестали посылать детей в гимназию.

Пока священник молился, мы предавались торжеству момента. В конце концов, это был са­мый волнующий день. Я с самого утра лез из кожи вон, чтобы провести его подобающе этому важному событию. Прежде всего, я решил стать отзывчивым с домашними. Однако ­многие из них все еще спали. Затем по дороге в гимназию я давал милостыню всем встречным нищим — для пущей верности. Я был так взволнован, что одному из них вместо пяти копеек всучил целый рубль. Когда он стал изливаться в благодарности, я с достоинством ответил:

— Не меня благодари. Благодари Аллаха, ко­торый моей рукой раздает милостыню.

После такой благой речи я, конечно же, не мог провалиться на экзамене.

Богослужение подошло к концу. Построившись, мы последовали к столу экзаменаторов. Расположившись в ряд за длинным столом, они казались доисторическими чудовища­ми: черные бороды, хмурые взгляды и нарядные, вышитые золотом униформы. Все выглядело тор­жественным и пугающим, хотя русские не любят заваливать мусульман на экзамене. Ибо у всех нас есть много друзей, а друзья наши — дюжие ребята с кинжалами и пистолетами. Учи­теля знают об этом и боятся диких бандитов так же, как учащиеся — преподавателей. Многие профессора считали свое назначение в Баку одним из Божьих наказаний. Не так уж и редко учителя подвергались нападениям и избиениям в темных переулках. Виновных найти не удавалось, а учитель получал назначение в новое место. Вот почему они сквозь пальцы смотрят на наглое списывание математических ­решений Али-ханом Ширванширом у соседа по парте Ме­тальникова. Лишь только раз, когда я списывал, учитель близко подошел ко мне и от­чаянно зашипел: «Не так открыто, Ширваншир, мы не одни!»

Итак, с письменными задачами по математи­ке я справился. Счастливые, уже вдохнув свободы, мы прогуливались вдоль Николаевской улицы. На следующий день предстоял письмен­ный экзамен по русскому. Темы сочинений, как всегда, прибыли в запечатанном конверте из Тифлиса. Директор распечатал конверт и торжественно произнес: «Женский образ Тургенева как воплощение русской женщины». Тема была легкая. Достаточно воспеть русских женщин, и оценка в кармане. Письменный экзамен по физике был гораздо сложнее. Но там, где мне отказывали мозги, в дело вступало искусст­во списывать. Поэтому с физикой тоже ­никаких проблем не было. Экзаменационная комиссия дала нам день отдыха. Затем последовали устные экзамены. Здесь каждый отвечал за себя. Нужно было витиевато отвечать на простые вопросы. Первым шел экзамен по Закону Божьему. Наш наставник мулла обычно тихо себе посиживал на заднем плане, но сегодня он вдруг перешел в первые ряды, облаченный в ­длинную струящуюся накидку и подпоясанный зеленым поясом, свидетельствовавшим о его привержен­ности к учению пророка. С учениками он был снисходителен. Он лишь спросил меня о симво­ле вероисповедания и выставил высокую оценку — я, как примерный ученик, повторил шиит­ское заявление веры: «Нет Бога, кроме Аллаха, Мухаммед Его пророк, а Али наместник Ал­ла­ха». Последние слова имели особое значение, поскольку именно они отличали праведных ши­итов от заблудших собратьев суннитов, однако и им Аллах не отказал в своей милости. Этому научил нас мулла, ибо он был человеком без предрассудков.

Его либеральность компенсировалась отсутствием оной у преподавателя истории. Я вы­тянул билет с вопросом, который мне не очень по­нравился: «Победа Мадатова в Гяндже». Пре­подаватель тоже не особенно комфортно почувствовал себя. В битве под Гянджой русские пре­дательски убили знаменитого Ибрагим-­хана Ширваншира, моего предка, который однажды помог Гасанкули-хану обезглавить князя Цици­анашвили. «Ширваншир, вы вправе поменять билет», — мягко произнес преподаватель. Я по­дозрительно посмотрел на стеклянную чашу, пол­ную листков с написанными на них вопросами. Каждый ученик имел право лишь один раз поменять билет, но в этом случае рассчитывать на отличную оценку уже не приходилось. Я не хотел испытывать судьбу, раз уж знал все о смерти своего предка. А там, в чаше, лежали совершенно неизвестные вопросы о Фридрихе Вильгельме в Пруссии или причинах Гражданской войны в Америке. Кто мог знать об этом? Я покачал головой. Затем я, как можно обстоятельней и вежливей, рассказал о том, как иранский шахзаде Аббас-мирза выехал с сорокатысячной армией из Тебриза в Азербайджан, ­чтобыизгнать оттуда русских. В Гяндже его встретилпятитысячный отряд, которым командовал цар­ский генерал армянин Мадатов. Огнем своей ар­тиллерии Мадатов расстрелял иранское ­войско, которое доселе не было знакомо с огнестрельным оружием. Шахзаде Аббас-мирза свалился со своего коня и уполз в канаву, армия обратилась в бегство, а Ибрагим-хан Ширваншир был схвачен и расстрелян при попытке перебраться на другую сторону реки со своей армией. «Победа была одержана не столько благодаря храб­рости русских, сколько техническому превосходству в вооружении отряда Мадатова. В ре­зуль­тате победы был подписан Туркманчайский договор, согласно коему иранцы должны были выплатить огромную контрибуцию, которая впо­следствии полностью разорила пять персид­ских провинций». Этим заявлением я лишал се­бя отличной оценки. Я должен был сказать:«По­беда была одержана благодаря доблести рус­ских, которые обратили в бегство врага, числен­ностью превосходившего их в восемь раз. В результате этой победы был подписан Туркманчайский договор, с помощью которого Ирану уда­лось приобщиться к западной культуре и рынкам». Но мне было все равно — честь мо­его предка для меня была равнозначна разнице между «отлично» и «хорошо».

Экзамены закончились. Директор произнес еще одну речь. Он с гордостью и подобающей моменту серьезностью объявил нас выпускниками, и мы, подобно освобожденным арестантам, ринулись вниз по лестнице. Сияло ослепительное солнце. Улицы были покрыты мелким желтым песком. Полицейский на углу улицы, охранявший нас восемь лет, поздравил нас, и каждый дал ему пять копеек. Затем мы, как шай­ка бандитов, с криками и воплями побежали в город. Я поспешил домой, где меня встрети­ли, как Александра после его победы над пер­са­ми. Слуги благоговейно смотрели на меня. ­Отецрасцеловал и пообещал исполнить три любых желания. Дядя сказал, что такой ­образованный мужчина должен быть представлен тегеранскому двору, где ему надлежит сделать блестящую карьеру.

Когда улеглись первые волнения, я пробрал­ся к телефону. Вот уже две недели я не разговаривал с Нино. Согласно мудрому правилу отцов, мужчине, стоящему на жизненном перепутье, следует держаться подальше от женщин. Сейчас же я снял трубку громоздкого аппарата, покрутил ручку и прокричал: «3381!»

— Али, ты сдал экзамены? — раздался ­голос Нино.

— Да, Нино.

— Поздравляю, Али!

— Когда и где мы можем встретиться, ­Нино?

— В пять у бассейна в Губернаторском саду, Али.

Продолжать дальше было невозможно. Родня, слуги и евнухи, любопытствуя, навострили уши. А за спиной Нино стояла ее аристократка-матушка. Лучше повесить трубку. В любом случае бестелесным голосом не особенно насла­дишься.

...Я поднялся в большую комнату отца. Он восседал на диване. За ним расположил­ся дядя. Оба пили чай. Слуги, стоявшие вдоль ­стены, уставились на меня. Экзамен еще не закончился. Ибо сейчас, когда я собирался вступить во взрослую жизнь, отец должен был официально и прилюдно раскрыть сыну всю муд­рость жизни. Это было трогательно и вместе с тем немного старомодно.

— Сынок, теперь, когда начинается твоя взрос­лая жизнь, я должен еще раз напомнить тебе об обязанностях мусульманина. Мы ­живем в стране неверных. Дабы не исчезнуть, мы долж­ны беречь наши древние традиции и уклад жизни. Сын мой, чаще молись, не пей, не целуй чужих женщин, будь добр к бедным и слабым и всегда будь готов обнажить кинжал во имя веры. Если ты погибнешь на поле битвы, я, старик, стану скорбеть. Если же ты выберешь бесчестную жизнь, твой отец будет опозорен. Не забывай своих врагов, мы не христиане. Не думай о завтрашнем дне, ибо это сделает тебя трусом. И никогда не забывай основ шиизма — уче­ния имама Джафара.

Дядя и слуги словно впали в тран­с. Они внимали словам отца так, как будто это были откровения. Затем отец поднялся, взял меня за руку и напряженно добавил:

— И последнее. Прошу тебя — никогда не занимайся политикой! Делай все, что ­захочешь, но не вмешивайся в политику!

Я мог поклясться с чистой совестью. Политика меня совсем не занимала. А Нино не представляла политической проблемы. Отец еще раз обнял меня. Теперь я стал совсем зрелым человеком.

В половине пятого я спускался по крепостному переулку к бульвару, сверкая своей нарядной формой. Затем свернул направо, пройдя ми­мо губернаторского дворца к саду, разбить который на пустынной почве Баку стоило огромных усилий. Удивительное чувство свободы не покидало меня. Мимо меня проехал в своем фаэтоне губернатор, и мне не пришлось отдать ему воинскую честь, как я делал на протяжении восьми лет. Я снял с фуражки сереб­ряную кокарду Бакинской высшей гимназии. Теперь я один из выпускников. Отныне я прогуливался как гражданское лицо, и на минуту меня посетила мысль покурить у всех на виду. Однако отвращение к табаку перевесило соблазн свободы. Я отказался от мысли закурить и свернул в парк.

Это был большой пыльный сад со скудными печальными деревьями и залитыми асфальтом дорожками. По правой стороне возвышаласьста­рая крепостная стена. В центре стояли ­белыемраморные колонны городского клуба. Меж­ду деревьями расположились бесчисленные скамейки. Три фламинго стояли среди пыльных пальм, уставившись на красный шар заходяще­го солнца. Около клуба находился бассейн — огромный круглый резервуар, выложенный ка­менными плитами. Городская управа намеревалась заполнить его водой и выпустить туда лебедей. Однако этой идее не суждено было сбыться. Вода стоила дорого, а во всей стране не нашлось ни одного лебедя. Резервуар неизменно глазел в небо, как пустая глазница мерт­вого циклопа.

Я уселся на скамейку. За замысловатой неразберихой квадратных серых домов, над их плос­кими крышами ярко светило солнце. Тени деревьев за моей спиной становились все длиннее. Мимо, шаркая туфлями, прошла женщина в голубой полосатой чадре. Сквозь чадру выпирал длинный нос с горбинкой. Нос принюхался ко мне. Я отвернулся. На меня стала находить странная апатия. Как хорошо, что Нино не носит чадру и у нее нет такого длинного и кривого носа. Нет, я не заставлю Нино носить чад­ру. А может, и заставлю? В мягких лучах заходящего солнца перед моим мысленным взором возник облик прелестной Нино. Нино Кипиани — какое красивое грузинское имя. Нино, чьи почтенные родители отличаются европейским вкусом. Что все это значило для меня? У Нино светлая кожа, большие смеющиеся темные кав­казские глаза, обрамленные длинными нежными ресницами. Только у грузинок такие прекрасные и веселые глаза. Ни у европеек, ни у азиаток. Тонкие брови полумесяцем и профиль Мадонны. Мне стало грустно. Мне стало грустно от такого сравнения. На Востоке существует столько сравнений для мужчины, а вот ­женщин сравнивают только с Девой Марией — символом чужого, непонятного мира.

Я опустил взгляд на асфальтовую дорожку Губернаторского сада, покрытую сверкающим песком, привезенным из великих пустынь, и за­крыл глаза. Сбоку от меня послышался беззаботный смех.

— Святой Георгий! Посмотрите на этого Ро­мео, уснувшего в ожидании своей Джульетты!

Явскочил. Рядом со мной стояла Нино, в небесно-голубой форме гимназии Святой ­Тамары. Она была очень худенькой, даже очень худой по восточным меркам. Но именно этот недостаток пробуждал во мне нежные чувства и желание защитить ее. Ей было семнадцать, и я знал ее с того самого дня, когда она впервые прошла по Николаевской улице в свою гимназию.

Нино села. Ее глаза блестели.

— Значит, ты все-таки сдал экзамены? Я не­много волновалась за тебя.

Я положил руку ей на плечо:

— Пришлось прилично поволноваться, но Ал­лах, как видишь, приходит на помощь своим смиренным рабам.

Нино улыбнулась:

— Через год тебе придется наставлять меня. Было бы здорово, если бы ты сидел под моей партой и шептал мне ответы по математике.

Этот порядок завелся много лет тому назад, когда двенадцатилетняя Нино, вся ­заплаканная, прибежала ко мне во время перемены и потащи­ла к себе в класс, где мне пришлось весь урок сидеть под ее партой и подсказывать решения задач на уроке математики. С тех пор в глазах Нино я сделался героем.

— Как поживает твой дядя со своим гаремом? — спросила Нино.

Я помрачнел. Дела гарема обычно хранятся в секрете. Но перед безобидным любопытством Нино отступали все пра­вила восточного прили­чия. Моя рука нырнула в ее темные волосы.

— Гарем дяди скоро возвращается домой. Как ни удивительно, западная медицина, по-видимому, помогла, хотя точных признаков нет. Пока ребенка ждет дядя, а не тетя Зейнаб.

Нино по-детски наморщила бровь:

— Все это отвратительно. Мои родители против этого. Держать гарем постыдно.

Она говорила тоном школьницы, отвеча­ющей урок. Я коснулся губами ее уха:

— У меня никогда не будет гарема, Нино, никогда.

— Но ты, наверное, заставишь жену носить чадру!

— Может быть. Поживем — увидим. Чад­ра — полезная штука. Она защищает от солн­ца, пыли и взглядов незнакомцев.

Нино покраснела:

— Ты всегда будешь азиатом, Али. Чем тебе мешают чужие взгляды? Женщина хочет нравиться.

— Женщина должна хотеть нравиться только своему мужу. Открытое лицо, голая спина, полуобнаженная грудь, прозрачные чулки на изящных ножках — все это обещания, которые женщина должна исполнить. Мужчина, увидев­ший это, желает большего. Вот для того, чтобы у мужчин не возникло такого желания, женщи­ны и носят чадру.

Нино изумленно посмотрела на меня:

— По-твоему, семнадцатилетние девушки и девятнадцатилетние юноши говорят о таких ве­щах в Европе?

— Мне недосуг о них думать.

— Тогда и мы не будем говорить о них, — сурово ответила Нино, сжав губы.

Я погладил ее волосы. Она запрокинула голову. Последний луч заходящего солнца отразился в ее глазах. Я склонился к ней... Ее губы нежно и безвольно раскрылись. Я припал к ним очень долгим и неприличным поцелуем. У Нино перехватило дыхание. Затем она отстранилась. Мы сидели молча, уставившись в сумерки. Потом, немного смущенные, мы поднялись. Взявшись за руки, мы покинули сад.

— На самом деле и мне следует носить чад­ру, — сказала она, — или выполнить твое желание.

Она смущенно улыбнулась. Теперь все было в порядке. Я проводил ее домой.

— Я обязательно приду на ваш выпускной вечер, — сказала она.

— А что ты будешь делать летом, Нино?

— Летом? Мы собираемся в Шушу и Карабах. Но не нужно заноситься. Это не означает, что и ты должен приезжать в Шушу.