Жена путешественника во времени - Одри Ниффенеггер - E-Book

Жена путешественника во времени E-Book

Одри Ниффенеггер

0,0

Beschreibung

Они познакомились, когда ей было шесть, а ему тридцать шесть. Они поженились, когда ей было двадцать три, а ему тридцать один. Потому что Генри страдает редким генетическим заболеванием — синдромом перемещения во времени; его исчезновения из жизни Клэр непредсказуемы, появления — комичны, травматичны и трагичны одновременно.Эта невероятная история невероятной любви стала, пожалуй, самым поразительным международным бестселлером нового века. Права на экранизацию книги были куплены Брэдом Питтом и Дженнифер Энистон (звезда телесериала "Друзья") еще до публикации самой книги; постановщиком фильма предполагался Гас ван Сент, но в итоге им выступил Роберт Швентке, главные роли исполнили Эрик Бана и Рейчел Макадамс.           

Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:

Android
iOS
von Legimi
zertifizierten E-Readern
Kindle™-E-Readern
(für ausgewählte Pakete)

Seitenzahl: 702

Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:

Android
iOS
Bewertungen
0,0
0
0
0
0
0



Содержание

Жена путешественника во времени
Выходные данные
Эпиграф
Посвящение
Пролог
I Человек вне времени
Первое свидание, часть первая
Самый первый раз
Первое свидание, часть вторая
Уроки выживания
После конца
Канун Рождества, часть первая (постоянно разбиваясь на одной и той же машине)
Канун Рождества, часть вторая
Съешь сам, или съедят тебя
Канун Рождества, часть третья
Дом там, где преклонишь голову
День рождения
Химия поможет
Поворотный момент
Пусть я буду в церкви вовремя
II Капля крови в чашке с молоком
Семейная жизнь
Библиотечная фантастика
Очень маленький ботинок
Раз
Два
Интермеццо
Канун Нового года, часть первая
Три
Четыре
Пять
Шесть
Сны о детях
Семь
Альба. Знакомство
День рождения
Секрет
Испытывая технические трудности
Натюрморт
День рождения
Секрет
Эпизод на парковке на Монро-стрит
День рождения
Неприятная сцена
Эпизод на парковке на Монрострит
Фрагменты
Сны о ступнях
Как аукнется, так и откликнется
Часы, если не дни
Канун Нового года, часть вторая
III Ерактат щ тоске
Распад
Бытие
Возрождение
Всегда снова
Благодарность

Audrey Niffenegger

THE TIME TRAVELER’S WIFE

Copyright © 2003 by Audrey Niffenegger

All rights reserved

Перевод с английского Аллы Балджи под редакцией Александра Гузмана, Александра Етоева

Ниффенеггер О.

Жена путешественника во времени: роман /Одри Ниффенеггер; пер. с англ. А. Балджи ;под ред. А. Гузмана, А. Етоева. —СПб. : Азбука, Аз­бука-Аттикус, 2015. —(Азбука-бестсел­лер).

ISBN 978-5-389-10157-9

18+

Они познакомились, когда ей было шесть, а ему три­дцать шесть.

Они поженились, когда ей было двадцать три, а ему тридцать один.

Потому что Генри страдает редким генетическим заболеванием — синдромом перемещения во времени; его исчезновения из жизни Клэр непредсказуемы, появления — комичны, травматичны и трагичны одновременно.­

Эта невероятная история невероятной любви стала, пожалуй, самым поразительным международным бест­селлером нового века. Права на экранизацию книги были куплены Брэдом Питтом и Дженнифер Энистон (звез­да телесериала «Друзья») еще до публикации самой кни­ги; постановщиком фильма предполагался Гас ван Сент, но в итоге им выступил Роберт Швентке, главные роли исполнили Эрик Бана и Рейчел Макадамс.

© А. Балджи, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015 Издательство АЗБУКА®

Время на часах — наш банковский управ­ляю­щий, сборщик налогов, полицейский инспектор; наше внутреннее время — наша жена.

Дж. Б. Пристли. Человек и время

Любовь после любви

Настанет день, когда, увидев свое отражение в зеркале, ты улыбнешься себе. Настанет день, когда твое сердце забьется чаще при звуке твоих шагов у твоего порога.

Пригласи себя в дом. Угости себя вином. Протяни себе хлеб. Верни себе сердце. Прими вновь себя — этого знакомого незнакомца, преданного тебе, любившего тебя всю твою жизнь, уставшего от твоего равнодушия.

Убери с полок чужие портреты, любовные письма, отчаянные стихи... Сядь за стол. Пируй и празднуй. Празднуй себя. Празднуй свою жизнь.

Дерек Уолкотт1

1 Перевод О. Захаровой. (Здесь и далее примеч. ред.)

Посвящается

ЭЛИЗАБЕТ ХИЛЛМАН ТАМАНДЛ

20 мая 1915 — 18 декабря 1986

и

НОРБЕРТУ ЧАРЛЬЗУ ТАМАНДЛУ

11 февраля 1915 — 23 мая 1957

Пролог

КЛЭР: Трудно оставаться одной. Я жду Генри, не зная, где он, надеясь, что с ним все в порядке. Трудно быть тем, кто остается.

Стараюсь находить себе занятия. Так время проходит быстрее.

Иду спать в одиночестве и просыпаюсь тоже одна. Хожу на прогулки. Работаю, пока не выложусь вся. Смотрю, как ветер играет мусором, всю зиму пролежавшим под снегом. Все так просто, пока не задумаешься как следует. Почему разлука усиливает любовь?

Давным-давно мужчины уходили в море, а женщины ждали их, стоя у воды и вглядываясь в горизонт в поисках крошечного кораблика. Теперь я жду Генри. Он исчезает, сам того не желая, без предупреждения. Я жду его. Каждая секунда ожидания кажется мне годом, вечностью. Каждая секунда тянется медленно, прозрачная как стекло. Сквозь каждую секунду вижу бесконечные, вытянутые в прямую линию моменты, это моменты ожидания. Почему он ушел, а я не могу пойти следом?

ГЕНРИ: Как это бывает? Как это бывает?

Иногда кажется, что просто на мгновение отвлекся. Потом, без предупреждения, понимаешь, что книга, которую ты держал, красная хлопчатобумажная рубашка в клетку с белыми пуговицами, любимые черные джинсы и бордовые носки, протертые почти до дыры на одной пятке, гостиная, уже почти закипающий чайник в кухне — все это исчезло. Ты стоишь, голый как дурак, по щиколотку в ледяной воде, в канаве у незнакомой сельской дороги. Минутку пережидаешь в надежде, что, может, провалишься обратно к своей книге, в свою квартиру et cetera. Где-то через пять минут, ругаясь на чем свет стоит, дрожа и мучительно надеясь просто исчезнуть, выбираешься из канавы и бредешь сам не зная куда, и дорога в конце концов приводит к фермерскому дому, где у тебя есть шанс стащить что-то или придумать объяснение. Кража — прямая дорога в тюрьму, а объяснения ужасно утомительны и занимают много времени, нужно много врать, а в результате зачастую тебя сдают в ту же тюрьму, поэтому ну бы их к черту!

Иногда кажется, что ты слишком резко поднялся, даже если на самом деле лежишь полусонный в кровати. Кровь резко приливает к голове, появляются голо­вокружение и ощущение падения. Начинает пока­лывать руки и ноги, а потом они просто исчезают. Ты снова попал не туда. Это длится какую-то секунду, и у тебя есть крошечная надежда удержаться там, где ты есть, ты барахтаешься (иногда нанося ущерб себе или ценным вещам), а потом скользишь по застланно­му девственно-зеленым ковром коридору мотеля № 6 в Афинах, Огайо, в 4:15 утра, 6 августа 1981 года, в понедельник, и ударяешься головой в чью-то дверь, в результате чего постоялец, скажем мисс Тина Шульман из Филадельфии, открывает дверь и начинает визжать, потому что у ее ног валяется голый мужик с ободранным о ковер боком. Ты просыпаешься в местной больнице, оттого что у дверей твоей палаты сидит полицейский и слушает по дребезжащему радиоприемнику игру «Филиз». Повезет, если провалишься опять в обморок, и проснешься спус­тя несколько часов в собственной кровати, и увидишь, что над тобой склонилось обеспокоенное лицо жены.

Иногда кажется, что впадаешь в эйфорию. Все вокруг такое возвышенное, окруженное аурой. Внезапно чувствуешь приступ тошноты и исчезаешь. Тебя тошнит на какие-то полевые цветочки, или на теннис­ные туфли твоего отца, или на пол в собственной ванной комнате тремя днями позже, или на деревянный тротуар в Оук-Парке, штат Иллинойс, году эдак в 1903-м, или на теннисный корт прекрасным осенним деньком в начале пятидесятых, или на собственные голые ноги где угодно и когда угодно.

Как это бывает?

Это совсем как в одном из снов, когда внезапно понимаешь, что нужно сдать экзамен, к которому не готов, и на тебе в придачу нет никакой одежды. Да еще и бумажник остался дома.

Когда я где-то там, во времени, я другой, я превра­щаюсь в отчаянное подобие самого себя. Я становлюсь вором, бродягой, животным, которое бегает и постоянно скрывается. Пугаю старушек и привожу в ужас детей. Я — игра света, иллюзия высшего порядка, просто невероятно представить себе, что это я.

Есть ли логика во всех этих перемещениях, есть ли правило, по которому я ухожу и прихожу? Можно ли задержаться во времени, уцепиться каждой клеточкой тела за настоящий момент? Не знаю. Но что-то точно есть, как у каждой болезни есть свои симптомы, вариан­ты развития. Изнеможение, громкие звуки, стресс, резкие движения, резкий свет — любое из этого может спровоцировать перемещение. Но: вот я читаю воскресную «Таймс», в руке чашка кофе, рядом в нашей постели дремлет Клэр — и внезапно я оказываюсь в 1976 году и наблюдаю, как я, тринадцатилетний, стригу газон у дома своих родителей. Иногда это длится ка­кое-то мгновение, словно прерывается передача по радио, потому что пропал сигнал. Я вдруг оказываюсь в толпе людей. С таким же успехом я могу оказаться один, в поле, в доме, в машине, на пляже, в школе посреди ночи. Я боюсь оказаться в тюремной камере, в битком набитом лифте, посреди магистрали. Я появляюсь ниот­куда и голый. Как это объяснить? Я ни­когда не мог ничего с собой протащить. Ни одежду, ни деньги, ни документы. В основном, попадая в незнакомые места, я пытаюсь раздобыть одежду и спрятаться. Слава богу, я не ношу очков.

Какая горькая ирония! Я люблю чисто домашние удовольствия: удобное кресло, степенные увеселения семейного уюта. Единственное, чего я прошу, — это не­винных радостей. Захватывающая книга перед сном,запах только что вымытых длинных рыжих волос Клэр, открытка от друга, уехавшего в отпуск, капля сливок в кофе, мягкая кожа под грудью Клэр, пакеты с покупками, симметрично выстроившиеся на кухонной стойке в ожидании, когда их распакуют. Я люблю, слегка касаясь корешков книг, без цели бродить вдоль стеллажей в библиотеке, после того как начальство уйдет домой. Именно этого мне не хватает, когда время властной рукой уносит меня прочь.

И Клэр, конечно, мне не хватает Клэр. Утренней Клэр, сонной, со следами от подушки на лице. Клэр, опустившей руки в бак, где готовится бумага, когда она поднимает его и трясет так и этак, чтобы получилась однородная масса. Читающей Клэр, когда ее волосы свисают со спинки стула, и Клэр, втирающей бальзам в посеченные волосы перед сном. И низкого голоса Клэр рядом со мной.

Ненавижу быть там, где ее нет, когда ее нет. И всеже я каждый раз ухожу, а она не может пойти за мной.

...Ведь не ради же счастья — Предвкушения раннего близкой утраты...〈...〉 Нет, потому, что здешнее важно, и в нас Как будто нуждается здешнее, эта ущербность, Не чужая и нам, нам, самым ущербным. Однажды. Все только однажды. Однажды и больше ни разу. Мы тоже однажды. Но это Однажды, пускай хотя бы однажды, Пока мы земные, наверное, неотвратимо.〈...〉 Что с собою возьмешь? Не возьмешь созерцанье, Исподволь здесь обретенное, и никакие событья.

Значит, здешние муки и здешнюю тяжесть, Здешний длительный опыт любви... Сплошь несказанное. Позже, однако, Среди звезд каково: еще несказаннее звезды.

Райнер Мария Рильке. Из «Девятой Дуинской элегии»2

2 Перевод В. Микушевича.

Первое свидание, часть первая

26 октября 1991 года, суббота (Генри 28, Клэр 20)

КЛЭР: В лаборатории прохладно и пахнет средством для чистки ковров, хотя, куда ни взглянешь, вез­де один мрамор. Я заполняю карточку посетителя: «Клэр Эбшир, 11:15, 26/10/1991, отдел редких книг». Я никогда раньше не была в библиотеке Ньюберри и теперь, войдя в темное, мрачное здание, ужасно волнуюсь. Мне кажется, что библиотека — это огромная коробка, полная прекрасных книг, настоящий рождест­венский подарок. В лифте царит полумрак, шума почти не слышно. Выхожу на третьем этаже, заполняю заявку на пропуск, потом иду наверх в отдел редких книг. Каблуки стучат по деревянному полу. В комнате тихо, хотя довольно людно. Рядами стоят солидные, тяжелые столы, заваленные книгами; вокруг них толпятся читатели. Через высокие окна проникает осеннее чикагское утро. Подхожу к столу, беру несколько  заявок. Я пишу работу по истории искусств. Тема моего исследования — «Келмскотт-Пресс»3, Чосер. Мне нужен сам текст, и я заполняю на него заявку. Но еще мне хочется почитать об изготовлении бумаги в Келмскотте. Ничего в этом каталоге не понимаю. Иду обратно к столу и прошу женщину помочь мне. Начинаю объяснять, что мне нужно, она бросает взгляд мне за спину и обращается к кому-то:

— Возможно, мистер Детамбль сможет помочь вам.

Я оборачиваюсь, готовясь объяснять все сначала, и оказываюсь лицом к лицу с Генри.

У меня нет слов. Это Генри, спокойный, в одежде, моложе, чем я его когда-либо видела. Генри работает в библиотеке Ньюберри, и он стоит напротив меня, сейчас, в настоящем. Здесь и сейчас. Это просто невероятно. Он терпеливо смотрит на меня, вежливо, но неуверенно.

— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он.

— Генри!

Я едва сдерживаюсь, чтобы не кинуться ему на шею. Ясно вижу, что он понятия не имеет, кто я такая.

— Мы встречались? Извините, но я не...

Генри бросает взгляд по сторонам, он беспокоится, что мы привлекаем внимание читателей, коллег, и роется в памяти, пытаясь осознать, что, наверное, в будущем он встречал эту невероятно счастливую девушку, которая сейчас стоит напротив него. В последнюю нашу встречу мы занимались любовью в долине.

Я пытаюсь объяснить:

— Я Клэр Эбшир. Я знала тебя, когда была маленькой девочкой...

Я растеряна, потому что люблю человека, который стоит сейчас передо мной и ничего обо мне не помнит.

Для него это все в будущем. Мне хочется смеяться, настолько все нелепо. Я переполнена годами общения с Генри, а он смотрит на меня в замешательстве и страхе. Генри, одетый в старые рыбацкие штаны моего отца, терпеливо проверяющий у меня таблицу умножения, французские глаголы и названия столиц штатов; Генри, смеющийся при виде особо причудливого обеда, который я, семилетняя девчонка, принесла ему в долину; Генри, одетый в смокинг, трясущимися руками пытающийся расстегнуть запонки в день моего восемнадцатилетия. Он здесь! Сейчас!

— Давай встретимся, кофе выпьем или пообедаем, пожалуйста...

Конечно, он не может не согласиться, ведь это Генри, который меня любит в прошлом и будущем, и конечно, он должен любить меня сейчас, в этом смутном отголоске какого-то другого времени. Он соглашается, я в восторге. Мы договариваемся встретиться вече­ром в тайском ресторане, и все это на глазах у изумленной женщины, его коллеги. Я ухожу, забыв про Келмскотт и про Чосера, лечу вниз по мраморным ступеням, через вестибюль, на улицу, под октябрьское чикагское солнце, бегу через парк, распугивая собак и белок. И кричу от радости и восторга.

ГЕНРИ: Обычный октябрьский день, солнечный и морозный. Я на работе: маленькая комнатка с ре­гулятором уровня влажности и без окон на четвертом этаже в Ньюберри. Я разбираю каталог доку­ментов на крапчатых страницах, недавно полученных библиотекой в дар. Листки очень красивые, но раскладывать их такая скука, и мне тошно и жалко себя. И вообще, я чувствую себя старым, как только два­дцативосьмилетний мужчина может чувствовать себя после бессонной ночи, водки по нечеловечески высокой цене и попыток, впрочем безрезультатных, снова заво­е­вать доброе расположение Ингрид Кармайкл. Мы целый вечер ругались, и теперь я даже не могу вспомнить, по какому поводу. В голове тяжело стучит кровь. Нужно выпить кофе. Оставляю документы в состоянии творческого беспорядка и иду через читальный зал, мимо стола для заявок. Меня останавливает ­Изабель:

— Возможно, мистер Детамбль сможет помочь вам.

Ей явно хочется сказать: «Генри, проныра ты этакий, куда это ты намылился?» Потрясающе красивая стройная рыжеволосая девушка поворачивает­ся и смотрит на меня, как будто я — Иисус во плоти. У меня все внутри сжимается. Очевидно, она меня знает, но я ее не помню. Один бог знает, что я сказал, сделал или пообещал этому сияющему от счастья созданию. Мне ничего не остается, как только самым библиотекарским тоном осведомиться:

— Я могу вам чем-то помочь?

— Генри! — сдавленно выдыхает девушка, и я немедленно понимаю, что когда-то между нами было что-то потрясающее. Час от часу не легче, ведь я ничего не знаю о ней, даже имени.

— Мы встречались? — спрашиваю я.

Изабель смотрит на меня, в ее взгляде я читаю одно слово: «Придурок».

— Я Клэр Эбшир, — отвечает девушка. — Я знала тебя, когда была маленькой девочкой...

Она приглашает меня на обед. Окончательно обал­дев, я принимаю приглашение. Она глаз от меня не отводит, хотя я небрит, с похмелья и вообще не в лучшей форме. Мы собираемся встретиться вечером в «Бью Тай», и Клэр, убедившись, что я никуда от нее не денусь, убегает из читального зала. Я еду в лифте, всеещене придя в себя, и постепенно до меня доходит, что выигрышный лотерейный билет, брошенный мною в будущем, каким-то образом нашел меня в настоящем. Мне становится смешно. Я прохожу через вестибюль и, спускаясь по ступеням на улицу, вижу, как Клэр бежит через парк Вашингтона, подпрыгивая и крича от радости, и я чуть не плачу, сам не знаю почему.

Позже вечером

ГЕНРИ: Шесть вечера. Лечу домой с работы и пытаюсь придать себе нормальный вид. Сейчас я живу в крошечной, но безумно дорогой мастерской на Норт-Диаборн, постоянно натыкаясь на неудобные стены, замысловатые выступы и мебель. Шаг первый: отпираю семнадцать замков на входной двери, втискиваюсь в гостиную (она же — спальня) и начинаю стягивать с себя одежду. Шаг второй: душ и бритье. Шаг третий: бессмысленно таращусь в недра гардероба, постепенно понимая, что совсем чистых вещей у меня нет. Нахожу одну белую рубашку в сумке, которую принес изхимчистки. Решаю надеть черный костюм, рубашкуи бледно-голубой галстук. Шаг четвертый: надеваю все это и понимаю, что похож на агента ФБР. Шаг пятый: оглядываюсь и вижу, что в комнате бардак страшный. Решаю Клэр сегодня в свою берлогу не приводить, даже если дело к этому пойдет. Шаг шестой: смотрю в большое зеркало в ванной и вижу десятилетнего костлявого высокого Эгона Шиле4с бешеным взглядом, в чистой рубашке и костюме, как у директора похоронного агентства. Размышляю, в какой, интересно, одежде эта женщина видела меня раньше, поскольку я из своего будущего в ее прошлое приходил явно не в своей одежде. Кажется, она сказала, что была тогда маленькой девочкой? В моей голове проносится целый вихрь вопросов без ответов. Останавливаюсь и на секунду перевожу дыхание. Все в порядке. Хватаю бумажник и ключи и стартую: запираю тридцать семьзамков, спускаюсь в капризном маленьком лифте, в холле покупаю розы для Клэр. Теперь в рекордномтемпе пробегаю два квартала до ресторана, но все-такина пять минут опаздываю. Клэр уже сидит за столикоми, увидев меня, облегченно переводит дух. И машет мне рукой, как на параде.

— Привет, — говорю я.

На Клэр бархатное платье цвета бордо и жемчуг.Она словно сошла с полотна Боттичелли, задержавшисьпо пути у Джона Грэма5: большие серые глаза,длинный нос, крошечный нежный ротик, как у гейши. У нее длинные рыжие волосы, спадающие на плечи и достающие до середины спины. Клэр такая бледная,что при свечах похожа на восковую фигуру. Я вытягиваю перед собой руку с букетом:

— Это тебе.

— Спасибо, — отвечает Клэр, выглядя нелепо счастливой. В ответ на мой недоуменный взгляд она поясняет: — Ты мне никогда цветов не дарил.

Проскальзываю за столик напротив нее. Я зачарован. Эта женщина менязнает; это не просто случайная знакомая из моих будущих мытарств. Появляется официантка и дает нам меню.

— Расскажи, — требую я.

— О чем?

— Обо всем. Ну, в смысле, почему я тебя не знаю? Мне ужасно жаль, что...

— Да что ты, не стоит. Ну, я знаю... почему это так. — Клэр понижает голос. — Это потому, что с тобой этого никогда не случалось, а со мной это было, то есть я тебя знаю уже давно.

— Насколько давно?

— Около четырнадцати лет. Я тебя первый раз увидела, когда мне было шесть.

— Господи! Ты меня часто видела? Или всего несколько раз?

— Последний раз, когда я тебя видела, ты велел мне принести это на ужин, когда мы встретимся снова. — Клэр показывает мне бледно-голубой девчачий дневник. — Так что вот... — Она протягивает мне дневник. — Держи.

Открываю его на странице, заложенной газетным обрывком. Страница, в правом верхнем углу которой притаились два кокер-спаниеля, размечена датами. Начинается все 23 сентября 1977 года и заканчивается через шесть маленьких голубых страниц со щен­ками 24 мая 1989 года. Там сто пятьдесят две даты, которые с величайшим старанием синими чернилами, по всем правилам, вывела детская ручонка.

— Это ты составила список? Тут все правильно?

— Если честно, это продиктовал мне ты. Несколько лет назад ты сказал, что выучил эти даты наизусть. Поэтому не знаю, все ли здесь совпадет с действительностью; ну, это кажется чем-то вроде ленты Мёбиуса. Но все точно. С помощью списка я узнавала, когда приходить в долину, чтобы тебя встретить.

Появляется официантка, и мы делаем заказ: суп из кокосового молока для меня и блюдо с острым чили для Клэр. Официантка приносит чай, я разливаю его по чашкам.

— Что такое «долина»? — Я чуть не подпрыгиваю от возбуждения.

Я никогда никого не встречал из своего будущего, особенно творение Боттичелли, которое виделось со мной сто пятьдесят два раза.

— Долина — это часть участка моих родителей в Мичигане. Там с одной стороны леса, а с другой — дом. Где-то в середине есть поляна примерно десяти футов в диаметре, а на ней — большой камень, и если ты на поляне, то из дома тебя не видно, потому что там пригорок, а поляна внизу. Раньше я там играла, потому что любила бывать одна, и думала, что никто не знает, что я там. Однажды — я была тогда в первом классе — я пришла домой после школы и пошла на поляну, а там был ты.

— Ага, абсолютно голый, чего доброго, меня еще и тошнило.

— Если честно, ты казался вполне спокойным. Я помню, что ты назвал меня по имени, и еще помню, что ты очень эффектно исчез. Теперь я точно знаю, что ты там бывал и раньше. Думаю, впервые это случилось в восемьдесят первом году; мне было десять. Ты таращился на меня и повторял: «Господи!» А еще тебя, казалось, ужасно беспокоило, что ты голый, но я постепенно совсем привыкла, что этот взрослый голый дядька необыкновенным образом появляется из будущего и требует одежду, — тут Клэр улыбается, — и еще еду.

— Что смешного?

— Долгие годы я тебе готовила абсолютно дикие блюда. Сэндвичи с арахисовым маслом и анчоусами. Паштет и свеклу на крекерах «Ритц». Думаю, с одной стороны, я хотела увидеть, изобрету ли что-нибудь, от чего ты откажешься, а с другой — старалась произвести на тебя впечатление своими кулинарными талантами.

— Сколько мне было лет?

— Думаю, самое старшее, что я видела, — сорок с чем-то. Не уверена насчет самого молодого — может, около тридцати? А тебе сейчас сколько?

— Двадцать восемь.

— Ты мне сейчас кажешься таким молодым. Последние несколько лет я видела тебя примерно сорокалетним, и казалось, что жизнь у тебя не сахар... Трудно сказать. Когда ты маленькая, все взрослые кажутся такими большими и старыми.

— И что мы делали? Там, в долине? Я так понимаю, мы там много времени проводили.

— Мы много чего делали, — улыбается Клэр. — Все зависело от моего возраста и от погоды. Ты мне часто помогал с домашними заданиями. Мы играли. А чаще всего просто болтали обо всем. Когда я была совсем маленькая, я думала, что ты ангел; я задавала тебе много вопросов о Боге. Когда я стала подростком, то пыталась тебя соблазнить, а ты не поддавался, и поэтому, конечно, мне тебя хотелось еще сильнее. Думаю, ты опасался, что сексуально к себе привяжешь, что ли. В какой-то степени ты был таким по-отцовски заботливым.

— Ух ты! Может, это было благородно с моей стороны, но сейчас мне не очень хочется быть заботливым папочкой.

Наши взгляды встречаются. Мы оба загадочно улыбаемся: еще бы, у нас общая тайна.

— А как же зимой? Зимы в Мичигане не сахар.

— Я тебя украдкой в дом приводила, в подвал; в доме был большой подвал, там было нескольких комнат и такой чулан с топкой в углу. Мы называли его читальным залом, потому что там складывали все старые журналы и ненужные книги. Как-то раз была пурга, и никто в школу не ходил, и на работу тоже, и я думала, что с ума сойду, пока достану тебе поесть, потомучто в доме почти ничего не осталось. Этта как раз собиралась за продуктами ехать, когда разразился буран. И ты целых три дня читал старые «Ридерз дайджест» и жил на сардинах и лапше из пакетиков.

— Острые блюда. Интересно будет попробовать.

Нам приносят заказ.

— Ты когда-нибудь училась готовить?

— Нет, не скажу, что я умею готовить. Нелли и Этта всегда злились, когда я начинала возиться на кухне. Единственное, что мне разрешалось, — это колы себе налить. А с тех пор как я переехала в Чикаго, готовитьмне не для кого, так что нет стимула экспериментировать. Обычно я слишком занята в колледже, и вообще, поэтому я ем здесь.

Клэр откусывает кусок чего-то, политого карри:

— Здесь здорово.

— Кто это — Этта и Нелли?

— Нелли — наш повар, — улыбается Клэр. — Нелли — это какcordon bleuиз Детройта; она как Арета Франклин, если бы та играла Джулию Чайлд6. Этта — наша экономка и главная во всех делах. Она нам почти какмама; ну, в смысле, моя мама... ну, в общем, Этта просто всегда рядом, она немка и очень строгая, но ужасно уютная, а моя мама как бы витает в облаках, понимаешь?

Я киваю, пытаясь проглотить суп.

— Да, и еще Питер, — добавляет Клэр. — Питер — наш садовник.

— Ух ты! У вас слуги есть. Ты, видимо, другого поля ягода, нежели я. А... я когда-нибудь с твоими домашними знакомился?

— Ты виделся с бабушкой Миагрэм прямо перед ее смертью. Я только ей про тебя и рассказывала.К тому времени она почти совсем ослепла. Она знала, что мы собираемся пожениться, и хотела, чтобы я вас познакомила.

Я перестаю жевать и смотрю на Клэр. Она смот­ритвответ безмятежно, ангельски спокойно, как будто все так и должно быть.

— Мы собираемся пожениться?

— Думаю, да, — отвечает она. — Ты мне об этом годы напролет твердил: мол, там, откуда ты приходишь, мы с тобой женаты.

Это перебор. Это слишком. Я закрываю глаза и понимаю, что в голове у меня абсолютно пусто; единственное желание — не разнервничаться и не потерять связи с настоящим.

— Генри? Генри, ты в порядке?

Я чувствую, как Клэр скользнула на диванчик рядом со мной. Открываю глаза, она твердой ладошкой сжимает мою руку. Я беру ее ладонь и вижу, что это рука труженицы, грубая и загорелая.

— Генри, извини, я просто не могу привыкнуть к этому. Все совсем наоборот. Ну, всю жизнь именно ты знал обо всем, и я сегодня немного забылась... забыла, что не нужно торопиться. — Она улыбается. — Вообще-то, чуть ли не последние слова, которые ты сказал мне уходя, были: «Клэр, пощади». Ты сказал это как бы в кавычках, и, думаю, ты цитировал меня.

Она не отпускает мои руки, страстно глядя на меня; в ее глазах такая любовь. Я ужасно стесняюсь.

— Клэр?

— Да?

— Давай притормозим, а? Давай притворимся, что у нас нормальное первое свидание нормальных людей?

— Хорошо. — Клэр поднимается и идет на свое место напротив меня. Она садится, выпрямив спину, и старается не улыбаться.

— Хм, хорошо. Э-э... Да, Клэр, расскажи мне о ­себе.Хобби? Домашние животные? Необычные сек­суальные склонности?

— Сам выясняй.

— Хорошо. Посмотрим... Твой колледж отсюда далеко? Где ты учишься?

— В колледже при Институте искусств. Занимаюсь скульптурой и только что начала изучать изготовление бумаги.

— Здорово. А над чем ты работаешь?

Кажется, Клэр впервые за вечер смутилась:

— Ну, она такая... большая и про... про птиц.

Она смотрит в стол, делает глоток чая.

— Птиц?

— Ну, на самом деле это... про желание.

Она по-прежнему на меня не смотрит, и я меняю тему:

— Расскажи мне про свою семью.

— Хорошо. — Она улыбается, расслабившись. — Ну... моя семья живет в Мичигане, недалеко от небольшого городка, на озере Саут-Хейвен. Это за горо­дом. Изначально дом принадлежал родителям моей матери, моим дедушке и бабушке Миагрэм. Дед умер до моего рождения, а бабушка жила с нами до самой смерти. Мне было семнадцать, когда она умерла. Мой дедушка был юристом, и папа мой тоже юрист; папа встретил маму, когда пришел на работу в фирму ее отца.

— В общем, он женился на дочке босса.

— Ага. На самом деле иногда мне кажется, что он женился на доме босса. Мама была единственным ребенком в семье, ну а дом... дом просто потрясающий; его фотографии есть во многих книгах по искусству и архитектуре.

— А как он называется? Кто его построил?

— Называется он Медоуларк-хаус7, а построил его Питер Уинс в тысяча восемьсот девяносто шестом году.

— Ух ты! Я видел его на фотографиях. Его построили для кого-то из Хендерсонов, да?

— Да. Это был свадебный подарок для Мэри Хендерсон и Дитера Баскомба. Они развелись через два года после того, как въехали в дом, ну и продали его.

— Шикарный дом.

— Моя семья сама шикарная. А еще они ужасно по этому поводу загоняются.

— А братья и сестры у тебя есть?

— Марку двадцать два, он заканчивает Гарвардскую юридическую школу. Алисии семнадцать, она старшеклассница в средней школе. Она виолончелистка.

(Я отмечаю привязанность к сестре и определенное равнодушие к брату.)

— Ты со своим братом не очень ладишь?

— Марк такой же, как отец. Они оба любят по­беж­дать, говорить свысока, давить, пока не подчинишься.

— Знаешь, я всегда завидовал людям, у которых есть братья и сестры, даже если у них не самые теп­лые отношения.

— Ты один в семье?

— Да. Я думал, что ты все обо мне знаешь.

— Если честно, я знаю все и — ничего. Я знаю, как ты выглядишь без одежды, но до сегодняшнего дня не знала твоей фамилии. Я знала, что ты живешь в Чикаго, но ничего не знала о твоей семье, за исключением того, что твоя мама погибла в автомобильной катастрофе, когда тебе было шесть. Я знаю, что ты хорошо разбираешься в искусстве и бегло говоришь по-французски и по-немецки; но понятия не имела, чтотыбиблиотекарь. Ты делал все возможное, чтобы в настоящем я тебя не нашла; ты говорил, что это случится, когда придет время, и вот оно пришло.

— Да, вот оно пришло, — соглашаюсь я. — Ну, моя семья не такая шикарная. Они музыканты. Мой отец — Ричард Детамбль, а маму звали Аннет Линн Робинсон.

— Боже, та самая певица!

— Да. А отец — скрипач. Он играет в Чикагском симфоническом оркестре. Но на такую высоту, как мама, никогда не поднимался. Это просто позор, потому что отец — замечательный скрипач. После того как мама умерла, он не живет, а существует.

Приносят счет. Мы почти ничего не съели, но уж меня сейчас интересует точно не еда. Клэр берет в руки сумочку, но я качаю головой. Я расплачиваюсь, мы выходим из ресторана и оказываемся на Кларк-стрит, вокруг нас прекрасный осенний вечер. На Клэр изыс­канная голубая вязаная накидка и меховой шарф; я забыл дома пальто и потихоньку трясусь от холода.

— Где ты живешь? — спрашивает Клэр.

«О нет!»

— Я живу за два квартала отсюда, но квартирка крошечная и жутко захламленная. А ты?

— Роской-Виллидж, на Хойне. Но у меня там соседка по комнате.

— Если мы пойдем ко мне, тебе придется закрыть глаза и сосчитать до тысячи. А может, твоя соседка нелюбопытная и глухая в придачу?

— Размечтался. Я никогда никого туда не при­вожу; Кларисса набросится на тебя и начнет засо­вывать бамбуковые щепки под ногти, пока ты во всем не сознаешься.

— Я просто мечтаю, чтобы меня помучила девушка по имени Кларисса, но вижу, ты моих пристрастий не разделяешь. Пойдем тогда ко мне.

Мы идет на север по Кларк-стрит. Я сворачиваю в магазинчик «Спиртные напитки на Кларк-стрит» за бутылкой вина. Возвращаюсь, Клэр смотрит удивленно:

— Я думала, тебе пить нельзя.

— Почему это?

— Доктор Кендрик очень строг насчет выпивки.

— А кто это?

Мы идем медленно, потому что на Клэр неудобные туфли.

— Он твой врач, большой эксперт по хронодислокации.

— Объясни.

— Я сама толком не знаю. Доктор Дэвид Кендрик — молекулярный генетик, который обнаружил... то есть обнаружит причину, почему люди перемещаются во времени. Это генетика, он это в две тысячи шестом году обнаружит. — Она вздыхает. — Думаю, сейчас еще просто слишком рано об этом говорить. Однажды ты мне сказал, что где-то лет через десять перемещающихся во времени людей будет гораздо больше.

— Я никогда не слышал, чтобы кто-то еще... перемещался.

— Думаю, пойди ты сейчас искать доктора Кендрика, он бы тебе не помог. А если бы помог, мы бы вообще никогда не встретились.

— Давай сейчас об этом не думать.

Мы в моем подъезде. Клэр заходит за мной в лифт. Закрываю дверь и нажимаю одиннадцатый этаж. От Клэр пахнет старой тканью, мылом, пóтом и мехом. Делаю глубокий вдох. Лифт звякает, подпрыгнув на моем этаже; мы высвобождаемся из его недр и идем по узкому коридору. Я быстро расправляюсь со всеми ста семью замками, и дверь открывается с легким скрипом.

— Пока мы ужинали, тут все стало еще хуже. Мне придется завязать тебе глаза.

Клэр хихикает, когда я ставлю на пол бутылку вина и стягиваю галстук. Закрываю ей глаза галстуком и крепко затягиваю узел на затылке. Открываю дверь, провожу ее в комнату и усаживаю в кресло.

— Ну вот, теперь начинай считать.

Клэр послушно считает. Я мечусь как угорелый: хватаю белье и носки с пола, собираю ложки и кофейные чашки с различных горизонтальных поверхностей и сваливаю их в раковину. Когда она произносит: «Девятьсот шестьдесят семь», я снимаю галстук с ее глаз. Кровать я свернул, сделав ее диваном, и теперь сижу на нем.

— Вино? Музыку? Свечи? — спрашиваю я.

— Да, пожалуйста.

Встаю и зажигаю свечи. После этого выключаю верхний свет, и по комнате начинают прыгать маленькие огоньки. Так гораздо лучше. Ставлю розы в воду, достаю штопор, вытаскиваю из бутылки пробку и наливаю нам по бокалу вина. Подумав секунду, ставлю диск моей мамы — она исполняет lieder8 Шуберта — и делаю звук потише.

Моя комната — это диван, кресло и тысяч пять книг.

— Как мило, — говорит Клэр.

Она встает и пересаживается на диван. Я сажусь рядом. Наступает волшебный момент, когда мы просто сидим и смотрим друг на друга. В волосах Клэр играют лучики света. Она протягивает руку и касается моей щеки.

— Я так рада тебя видеть. Я так скучала.

Я притягиваю ее к себе. Мы целуемся. Это очень... привычный поцелуй, так целуются хорошо знакомые люди, и меня разбирает любопытство, чем же это таким мы в долине занимались, но я отбрасываю возникшую мысль. Наши губы раскрываются. Обычно в этот момент я думаю, как проникнуть под бесчисленные одежки, но вместо этого откидываюсь и вытягиваюсь на диване, за бока притягивая за собой Клэр; она очень скользкая в своем бархатном платье и проскальзывает, как бархатный уж, между спинкой дивана и мною. Она лежит лицом ко мне, я смотрю на нее, опираясь на руку. Через тонкую ткань я чувствую, как она прижимается всем телом ко мне. Часть меня изнывает от желания запрыгнуть на нее, облизать с ног до головы, оказаться внутри ее, но я слишком ошеломлен и обессилен.

— Бедный Генри.

— Почему это бедный? Я с ума схожу от радости.

Кстати, это правда.

— Ну, я обрушила на тебя все эти сюрпризы, как камни на голову.

Клэр перекидывает через меня ногу и оказывается точно на моем члене. Это абсолютно сбивает меня с мысли.

— Не шевелись, — говорю я.

— Хорошо. Но вечер просто чудесный. В смысле, знание — сила, и тому подобное. Мне всегда было жутко любопытно, где ты живешь, на что, какую одежду носишь.

— Voilà9.

Мои руки проскальзывают под ее платье, к бедрам. На ней чулки и подвязки. Все как я люблю.

— Клэр?

— Oui10.

— Мне кажется, это просто позор — вот так проглотить это все зараз. В смысле, немного предвкушения не помешает.

Клэр ужасно смущается:

— Прости! Но знаешь, с другой стороны, я ждала долгие годы. И это ж не торт... съешь, и все.

— Съешь один торт два раза.

— Это мой девиз.

Она улыбается тонкой хитрой улыбкой и несколько раз скользит по мне вверх-вниз. У меня такая эрекция, что, кажется, меня бы даже пустили кататься на самых крутых американских горках без родителей.

— Ты всегда добиваешься своего, да?

— Всегда. Я — просто кошмар. Вот только ты никогда не поддавался на мои хитрости. Я ужасно страдала на сухом пайке из французских глаголов и игры в шашки.

— Рад слышать, что у моего будущего «я» есть, по крайней мере, какое-то оружие, заставляющее тебя подчиняться. Ты это со всеми парнями проделываешь?

Клэр обижается; но не могу сказать, насколько искренне.

— Мне и в голову не приходило делать это с другими парнями. Что за грязные подозрения! — Она расстегивает мою рубашку. — Боже, ты такой... молодой.

Она сильнее сжимает мои соски. Черт с ней, с доб­родетелью. Я понял, как у нее платье расстегивается.

Следующее утро

КЛЭР: Просыпаюсь и не понимаю, где я. Незнакомый потолок. В отдалении слышится шум дороги. Полки с книгами. Голубое кресло, и на нем висит мое бархатное платье, а сверху — галстук. Потом я вспоминаю. Поворачиваю голову и вижу Генри. Так просто, как будто я всю жизнь это видела. Он спит агрессивно, вывернулся весь так, как будто его водой вынесло на берег, одной рукой прикрывает от света глаза, длинные черные волосы разбросаны по подушке. Так просто. Здесь и сейчас, наконец-то сейчас.

Осторожно встаю с постели. Кровать Генри служит ему еще и диваном. Я встаю, скрипят пружины. Между кроватью и книжными полками не очень много мес­та, поэтому я прохожу бочком, пока не добираюсь до коридора. Ванная комната просто крошечная. Я чувствую себя Алисой в Стране чудес, будто я вымахала слишком большая и, чтобы повернуться, нужно руку в окно высунуть. От украшенной орнаментом маленькой батареи исходит тепло. Я писаю, мою руки и умываюсь. А потом замечаю, что в пластиковом стаканчике на раковине стоят две зубные щетки.

Открываю аптечку. На верхней полке лезвия, крем для бритья, листерин, тиленол, крем после бритья, голубой мрамор, зубочистки, дезодорант. А на нижней — крем для рук, тампоны, диафрагма, дезодорант, губная помада, пузырек с мультивитаминами, тюбик спермицида. Помада темно-красного цвета.

Беру цилиндрик в руки. Мне немного не по себе. Интересно, как она выглядит, как ее зовут. Интерес­но, сколько они встречаются. Думаю, довольно долго. Ставлю помаду обратно и закрываю аптечку. Смотрю на свое бледное, растрепанное отражение в зеркале.

«Ладно, кто бы ты ни была, сейчас здесь я. Может быть, ты — прошлое Генри, но я — его будущее».

Улыбаюсь своему отражению. Оно улыбается в ответ. Надеваю махровый халат Генри, висящий на крючке на двери. Под ним вижу бледно-голубой шелковый халат. Надев его халат, почему-то чувствую себя лучше.

Возвращаюсь в комнату; Генри по-прежнему спит. Беру свои часы с подоконника: всего полседьмого. Но я слишком раздергана, чтобы уснуть. Иду в кухню за перегородкой поискать кофе. Все полки и плита завалены грудами тарелок, журналов и других печатных изданий. В раковине даже носок есть. Понимаю, что вчера вечером Генри просто все без разбора свалил сюда. Я всегда считала, что Генри ужасно аккуратный. Теперь-то ясно, что он один из тех, кто ужас­но придирчив насчет внешности, но втайне неряшлив в остальных вещах. Кофе я нахожу в холодильнике, беру кофеварку и начинаю варить кофе. Ожидая, ко­гда он закипит, просматриваю книги у Генри на полках.

Вот это тот Генри, которого я знаю. «Элегии, песни и сонеты» Донна, «Доктор Фауст» Кристофера Марло. «Голый завтрак», Энн Брэдстрит11, Иммануил Кант. Барт, Фуко, Деррида. «Песни невинности и опыта» Блейка, «Винни Пух», «Аннотированная Алиса» Гард­нера. Хайдеггер. Рильке. «Тристрам Шенди»12, «Смерть и безумие в Висконсине»13. Аристотель. Епископ Беркли. Эндрю Марвелл. «Гипотермия, обморожение и другие холодные травмы».

Скрипит кровать, я подпрыгиваю. Генри сидит и смотрит на меня, прищурившись в утреннем свете. Он такой молодой, такойнезнакомый... И он еще меня не знает. Мне вдруг становится страшно, что он меня забыл.

— Замерзла? — спрашивает он. — Ложись в постель, Клэр.

— Я кофе сделала, — предлагаю я.

— Ммм, чую запах. Но сначала подойди и поздоровайся.

Залезаю в его халате в постель. Его рука ныряет под халат и вдруг на секунду останавливается, и я вижу: он сообразил, что я была в ванной и видела следы присутствия его визави.

— Ты расстроилась? — спрашивает он.

На секунду я не знаю, что сказать.

— Да. Я расстроилась. Я расстроилась.

Генри садится, и я сажусь тоже. Он поворачивает голову ко мне и смотрит в глаза.

— В любом случае, это уже почти в прошлом.

— Почти?

— Я как раз собирался порвать с ней. Просто сейчас не лучший момент. Или наоборот — удачный. Не знаю.

Он шарит по мне глазами, пытаясь найти там... что? Прощение? Он не виноват. Откуда ему было знать?

— Мы уже просто мучаем друг друга в последнее время... — Он начинает говорить все быстрее и быстрее, потом вдруг останавливается. — Тебе это интересно?

— Нет.

— Спасибо. — Генри трет руками лицо. — Прости. Я не знал, что ты придешь, а то бы убрался получше. Просто моя жизнь, ну... проходит не только тут.

Над ухом у Генри — след губной помады. Протягиваю руку и стираю. Он дотрагивается до моей руки и держит ее.

— Я не такой, да? Не такой, как ты ожидала? — настороженно спрашивает он.

— Да... ты более...

«Эгоистичный», — думаю я, но вместо этого го­ворю:

— Ты моложе.

— Это хорошо или плохо? — спрашивает он, по­думав.

— Это просто по-другому. — Я провожу руками по плечам Генри, по спине, разминаю мышцы, изу­чаю отметины. — А ты себя видел, когда тебе за сорок было?

— Да. Видок, словно из камеры пыток.

— Да. Но ты менее... то есть ты более... Ну, то есть ты меня знаешь, поэтому...

— Поэтому прямо сейчас я кажусь тебе неуклюжим.

Точнее не скажешь, но я в ответ качаю головой:

— Нет, просто я-то через все прошла, а ты... Я не привыкла видеть тебя, когда ты ничего не знаешь.

Генри очень серьезен:

— Извини. Но человека, которого ты знаешь, еще не существует. Оставайся со мной, и рано или поздно он обязательно появится. Это все, что я могу предложить.

— Это справедливо, — признаю я. — Но пока что...

Он поворачивается и пристально смотрит на меня:

— Пока — что?

— Я хочу...

— Ты хочешь?

Я краснею. Генри улыбается и аккуратно опускает меня на подушки.

— Ты знал.

— Я не знал, но кое-что умею угадывать.

Позднее мы дремлем, укутанные теплом бледного октябрьского утра, лежим рядом, и Генри говорит что-то мне в затылок, но я не слышу его.

— Что?

— Я просто подумал: здесь, с тобой, очень спокойно. Мне просто очень хорошо лежать здесь и знать, что о будущем уже кто-то позаботился.

— Генри?

— Ммм?

— Почему ты никогда о себе не рассказывал?

— Потому что так надо.

— В смысле?

— Обычно я не рассказываю о будущем, если только там не что-то страшное, угрожающее жизни, понимаешь? Я стараюсь жить обычной жизнью. Не люблю, когда в одном времени живет мое другое «я», поэтому стараюсь не натыкаться на самого себя без необходимости.

Какое-то время я обдумываю это.

— А я бы себе все рассказывала.

— Нет, это не так. От этого слишком много проблем.

— Я всегда старалась заставить тебя рассказывать мне что-нибудь.

Я переворачиваюсь на спину, а Генри подпирает голову рукой и смотрит на меня сверху вниз. Наши ли­ца разделяют какие-то шесть дюймов. Это так странно: разговаривать с ним, как мы делали сотни раз, но его физическая близость сбивает меня с толку.

— И я тебе рассказывал? — спрашивает он.

— Иногда. Когда у тебя настроение было или когда приходилось.

— Например?

— Вот видишь, ты хочешь знать. А я не скажу.

— Так мне и надо, — смеется Генри. — Эй, я есть хочу. Пойдем завтракать.

На улице морозно. По Диарбон едут машины и велосипедисты, парочки прогуливаются по тротуару, и мысреди них, в свете утреннего солнца, идем, держась за руки, наконец-то вместе, и пусть все видят! Я чувствую легкий укол сожаления, как будто у меня отняли тайну, но потом приходит ощущение восторга: вот теперь все и начнется.

3 Издательство, основанное в 1891 г. в Келмскотте под Окс­фордом выдающимся писателем, поэтом, художником и дизайне­ром Уильямом Моррисом (1834–1896), близким к прерафаэлитам.

4Эгон Шиле (1890–1918)— астрийский художник-экспрессионист.

5Джон Грэм(Иван Домбровский, 1886–1961) — американ­ский художник русского происхождения, авангардист и примитивист.

6 «Голубая лента» (фр.), т. е. первоклассный повар. Арета Франклин (р. 1942) — певица, «королева соула». Джулия Чайлд(1912–2004) — знаменитый американский кулинар, апологет французской кухни.

7 Meadowlark House (англ.) — Дом жаворонка в долине.

8 Песни (нем.).

9 Готово (фр.).

10 Да (фр.).

11Энн Брэдстрит (1612–1672) — поэтесса; первый поэт, опубликовавший свои стихи в Америке.

12 «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (1760–1767) — роман Лоренса Стерна.

13 «Wisconsin Death Trip» (1973) — знаменитая книга Майк­ла Леси из фотографий Чарльза ван Шейка и газетных материа­лов конца XIX в.; сюрреалистический кошмар, составленный исключительно из фактических материалов. В 1999 г. Джеймс Марш выпустил экранизацию.

Самый первый раз

16 июня 1968 года, воскресенье

ГЕНРИ: Первый раз было как в сказке. Разве я мог знать, что это означает? Был мой пятый день рождения, и мы пошли в Филдовский музей естествознания. Кажется, раньше я в нем не бывал. Родители за несколько недель начали рассказывать мне о чудесах, которые там есть, о чучелах слонов в огромных комнатах, скелетах динозавров и диорамах с пещерными людьми. Мама только что вернулась из Сиднея и привезла мне огромную, потрясающего синего цвета, бабочкуPapilio ulusses,висевшую в рамке, набитой хлопком. Я подносил ее близко к глазам, так близко, что ничего, кроме этого синего цвета, не видел. Она наполняла меня чувством, которое позже я пытался заменить спиртным и наконец вновь обрел с Клэр, — чувством единения, забвения, отсутствия мысли в лучшем смысле этого слова. Родители описывали, какое в музее множество коробок с бабочками, колибри, жуками. Я был так взволнован, что проснулся до рассвета. Надел спортивные тапочки, взял свою Papilio ulusses и в одной пижаме пошел через задний двор, вниз по ступеням, к реке. Сел на причал и смот­рел на восход. Мимо проплыло семейство уток, на другом берегу появился енот и некоторое время с любопытством меня разглядывал, прежде чем начал мыться и завтракать. Наверное, я заснул. Услышал, как меня зовет мама, и, осторожно, чтобы не уронить бабочку, побежал по скользким от росы ступенькам. Мама сердилась, что я один пошел на причал, но недолго, ведь это был мой день рождения, и вообще.

В тот вечер ни мама, ни отец не работали, поэтому одевались и собирались не спеша. Я был готов ехать гораздо раньше. Сидел на их кровати и делал вид, что читаю партитуру. Где-то в это время мои музыкальные родители обнаружили, что их единственный отпрыск лишен музыкального таланта. Я пытался, правда; но просто не мог услышать ничего из того, что слышали в музыкальном отрывке они. Мне нравилась музыка, но я не мог спеть и двух нот. И хотя я с четырех лет читал газеты, партитуры оставались для меня всего лишь забавными черными закорючками. Но родители продолжали надеяться, что у меня, возможно, есть скрытые музыкальные задатки, поэтому, когда я взял в руки партитуру, мама села рядом и решила помочь мне разобраться в ней. Потом мама начала петь, а я то и дело встревал, издавая ужасные завывания и щелкая пальцами; мы хихикали, она меня щекотала. Из ванной в одном полотенце вышел отец и при­со­единился к нам. Несколько восхитительных минут мы пели все вместе, отец взял меня на руки, и они тан­цевали, зажав меня между собой. Потом зазвонил телефон, и волшебство исчезло. Мама пошла взять труб­ку, а отец посадил меня на кровать и начал одеваться.

Наконец все были готовы. На маме было красное платье без рукавов и сандалии; она выкрасила ногти на руках и ногах в тон платью. Отец был великолепен — в синих брюках и белой рубашке с коротким рукавом, он создавал спокойный фон для цветового буйства в мамином наряде. Мы сели в машину. Как все­гда, заднее сиденье было в моем полном распоряже­нии, поэтому я лег и смотрел на пролетающие за стек­лом высокие здания, стоящие по Лейк-Шор-драйв.

— Поднимайся, Генри, — сказала мама. — Мы приехали.

Я сел и посмотрел на музей. До того момента мое детство прошло в поездках по европейским столицам, поэтому Филдовский музей удовлетворил мое представление о «музее», но ничего особенного в этом каменном фасаде с куполом я не нашел. Было воскресенье, и припарковаться было трудно, но наконец мы нашли место и пошли вдоль озера, мимо лодок, статуй и других взволнованных детей. Прошли между тяжелых колонн и оказались в музее.

Музей меня очаровал.

Здесь вся природа была поймана, снабжена ярлыками, выстроена в логическом порядке, таком же бесконечном, как и сам порядок, устроенный Богом. Возможно, сам Господь, случайно перепутав листки с описанием собственных же творений, попросил бы персонал музея помочь Ему разобраться во всем этом. Для меня, пятилетнего, которого одна лишь бабочкапривела в полный восторг, брести по залам музея Филда было все равно что идти через Эдем и видеть все происходившее там.

В тот день мы увидели так много бабочек, и правда — сотни и сотни коробок с бабочками, из Бразилии, с Мадагаскара, даже сестру моей синей бабочки из Южного полушария. Музей был темный, холодный истарый, и это обостряло ощущение застывшего времени; в этих стенах притаилось само время, сама смерть. Мы видели кристаллы и пум, выхухолей и мумии, ископаемых и вновь ископаемых. Пообедали на лужайке около музея и опять нырнули в царство птиц, аллигаторов и неандертальцев. Ближе к концу я так устал, что едва стоял на ногах, но и подумать не мог о том, чтобы уйти. Появилась охрана и вежливо проводила нас к выходу; я пытался не расплакаться, но потом, конечно, заплакал, от огорчения и усталости. Отец взял меня на руки, и мы пошли к машине. Я заснул на заднем сиденье, и, когда проснулся, мы были уже дома и было время ужинать.

Ужинали мы внизу, у мистера и миссис Ким. Они сдавали нам квартиру. Мистер Ким был сердитый, не­многословный мужчина, которому я нравился, но говорил он мало, а миссис Ким (я называл ее Кимми) была моей подружкой, моей ненормальной корейской нянькой, обожавшей играть в карты. Большую часть времени, когда не спал, я проводил с Кимми. Мама готовила неважно, а Кимми могла с непередаваемым изяществом приготовить все, начиная с суфле и заканчивая би-бим-боп14. В тот вечер, в честь моего дня рождения, она приготовила пиццу и шоколадный торт.

Мы ужинали. Все спели «С днем рождения», я задул свечи. Не помню, что я загадал тогда. Мне разрешили не ложиться спать дольше, чем обычно, потому что я был все еще так взволнован всем, что мы увидели, и потому что я поспал днем. Я сидел в пижаме на заднем крыльце с мамой, отцом, миссис и мистером Ким, пил лимонад и смотрел на голубизну вечернего неба, слушал цикад и звуки телевизионной передачи из другой квартиры. Наконец папа сказал: «Генри, в постель». Я почистил зубы, помолился и пошел спать. Несмотря на жуткую усталость, сна не было ни в одном глазу. Отец мне почитал книгу, а потом, видя, что я по-прежнему не могу уснуть, мама выключила свет, оставила мою дверь открытой и пошла в гостиную. Мыдоговорились, что она будет играть мне, сколько я захочу, но слушать я должен не вставая с постели. Мама села за пианино, отец взял скрипку, и они пели и играли долго-долго. Колыбельные,lieder, ноктюрны, все то, что помогает угомонить ребенка, который не хочет заснуть. Потом мама зашла ко мне в комнату посмот­реть, уснул ли я. Наверное, я казался маленьким и на­стороженным в своей кроватке, в пижаме с изоб­ра­же­ниями животных.

— Ну, малыш? Не уснул?

Я покачал головой.

— Мы с папой идем спать. Ты в порядке?

Я кивнул, и она обняла меня.

— Ты сегодня очень устал в музее, да?

— А завтра мы туда поедем?

— Не завтра, но скоро поедем, договорились?

— Да.

— Спокойной ночи. — Она оставила дверь открытой и выключила свет в зале. — Баю-бай, поскорее засыпай.

Я слышал тихие звуки, плеск, звук смываемой в туалете воды. Затем все стихло. Я выбрался из постели и встал на колени у окна. Видел свет в окнах соседнего дома, мимо проехала машина с включенным радио. Постоял так какое-то время, пытаясь уснуть, потом поднялся, и все изменилось.

2 января 1988 года, суббота, 4:03 утра / 16 июня, 1968 года, воскресенье, 10:46 вечера (Генри 24 и 5)

ГЕНРИ: Сейчас 4:03 утра, на редкость холодное январское утро, и я только возвращаюсь домой. Был на танцах, хмель еще не выветрился, я жутко устал. Ковыряюсь с ключами в ярко освещенном холле и вдруг падаю на колени, голова кружится, меня тошнит, я оказываюсь в темноте, и меня рвет на кафельный пол. Поднимаю голову и вижу красную горящую надпись «ВЫХОД» и, когда глаза привыкают к темноте, вижу вокруг тигров, пещерных мужчин с длинными копьями, женщин в нарочито скромных шкурах и зверских собак. Сердце чуть не выскакивает из груди, и на секунду, которая длится вечность, в одурманенной алкоголем голове формируется мысль: «Черт, я попал в каменный век», но наконец понимаю, что надпись «ВЫХОД» с большей вероятностью относится к веку двадцатому. Встаю, меня трясет, иду к двери, под босыми ногами ледяные плитки, по всему телу бегают мурашки, и волосы становятся дыбом. Вокруг полная тишина. Кондиционеры работают вовсю,и очень холодно. Дохожу до двери и заглядываю в соседнюю комнату. Она полна стеклянных коробок; белые фонари светят через высокие стекла, и я вижу тысячи жуков. Я в музее Филда, слава богу. Стою неподвижно, глубоко дышу, пытаясь привести мысли в порядок. Какая-то мысль пробивается через задурманенное сознание, и я пытаюсь выцарапать ее. Я должен что-то сделать. Да. Мой пятый день рождения... кто-то там был, и этот кто-то — я, и мне надо что-то сделать... Мне нужна одежда. Да. Ну конечно же.

Пробегаю через царство насекомых, по длинному коридору, в конце которого лестница на второй этаж, вниз по западной лестнице на первый этаж, слава богу, еще нет датчиков движения. В лунном свете надо мной угрожающе нависают огромные слоны, и я машу им рукой, пробегая к магазинчику с сувенирами, находящемуся справа от главного входа. Я хочу найти что-нибудь подходящее. Вот оно: резной нож для бумаги, металлическая закладка для книг с эмблемой музея Филда и две футболки с динозаврами. Замки на витринах просто смех, я открываю их найденной у кассы булавкой для волос и беру то, что мне нужно. Отлично. Теперь обратно на лестницу, на третий этаж. Здесь располагается «чердак» музея Филда: лаборатории и комнаты персонала. Прочитываю таблички с именами на дверях, но ни одно из них ничего мне не обещает; наконец останавливаюсь напротив первой попавшейся двери и просовываю закладку для книг, пытаюсь поддеть замок, и вот я внутри.

Этот офис принадлежит У. М. Уильямсону, и я понимаю, что этот парень ужасный неряха. Повсюду бумаги, кофейные чашки и окурки, не помещающиеся в пепельнице; на рабочем столе лежит частично собранный скелет змеи. Быстро исследую кладовку с одеждой иничего не нахожу. Следующая комната принадлежит женщине, Дж. Ф. Беттли. В третьей комнате мне везет. Д. У. Фитч держит в кабинете костюм, аккуратно висящий на плечиках, и он, в общем, мне подходит, хотя рукава и штанины немного коротковаты, а лацканы широковаты. Под пиджаком на мне футболка с динозаврами. Ботинок нет, но выгляжу я прилично. У Фитча в ящике стола лежит запечатанная упаковка с печеньем «Орео», благослови его Господь. Забираю ее и ухожу, аккуратно закрыв за собой дверь.

Где я был, когда увидел себя? Зажмуриваю глаза, и на меня наваливается физическая усталость, я чувствую на себе ее сонные пальцы. Ноги подкашиваются, но тут я вспоминаю: силуэт человека, освещенный со спины, идет ко мне от главных дверей музея. Мне нужно вернуться в главный холл.

Дохожу туда, все тихо и неподвижно. Прохожу через середину холла, пытаясь точно припомнить, где я стоял, и сажусь около гардероба, слева от входа. В голове шумит, гудят кондиционеры, свистят проносящиеся по Лейк-Шор-драйв автомобили. Съедаю десять печений одно за другим, медленно пережевывая, аккуратно отделяя каждый слой, языком стаскивая с передних зубов начинку, заставляю шоколадные половинки таять во рту, чтобы растянуть вкус. Я понятия не имею, сколько сейчас времени и сколько мне нужно ждать. Я уже почти протрезвел и сижу настороженный. Время проходит, ничего не меняется. И наконец я слышу тихий удар и вскрик. Тишина. Жду. Тихо встаю и крадусь в холл, медленно прохожу по освещенным кусочкам мраморного пола. Останавливаюсь в середине дверного проема и тихо зову:

— Генри.

Ничего. Хороший мальчик, осторожный и тихий. Я снова пытаюсь:

— Все в порядке, Генри. Я твой экскурсовод, я здесь затем, чтобы все тебе показать. Это специальная экскурсия. Не бойся, Генри.

Я слышу настороженный, очень-очень тихий звук.

— Я принес тебе футболку, Генри. Чтобы ты не замерз, пока мы будем смотреть экспонаты.

Я вижу его, он стоит на границе света и темноты.

— Вот, держи.

Бросаю ему футболку, и она исчезает, а потом он выходит на свет. Футболка достает до колен. Мне пять лет, черные взлохмаченные волосы, бледное лицо в свете луны, карие, почти славянского типа глаза, взгляд колючий, но по-мальчишески веселый. В пять лет я счастливый, нормальный ребенок в руках заботливых родителей. Как все изменилось с тех пор.

Медленно иду к нему, наклоняюсь и тихо говорю:

— Привет. Я рад видеть тебя, Генри. Спасибо за то, что пришел сегодня.

— Где я? И кто вы такой? — У него тихий и высокий голосок, который тихим эхом отражается от холодных каменных стен.

— Ты в музее Филда. Меня послали сюда, чтобы я показал тебе те вещи, которые днем не видно. Меня тоже зовут Генри. Разве не смешно?

Он кивает.

— Хочешь печенье? Я всегда ем печенье, когда хожу по музеям. Так лучше все чувствуется.

Протягиваю ему пакетик. Он колеблется, неуверенный, а можно ли это делать; он голоден, но не уверен, сколько он может взять, чтобы не показаться плохо воспитанным.

— Возьми сколько хочешь. Я уже десять штук съел, так что догоняй. — (Он берет три штуки.) — Ты хотел бы посмотреть что-нибудь в самую первую очередь? — (Он качает головой.) — Давай сделаем так: пойдем на третий этаж, где они держат вещи, которые никому не показывают. Хорошо?

— Хорошо.

Мы идем вверх по темной лестнице. Он не может идти быстро, и я притормаживаю, чтобы он не отставал.

— А где мама?

— Она дома, спит. Это особая экскурсия, специально для тебя, ведь у тебя сегодня день рождения. К тому же взрослые такого не делают.

— А вы разве не взрослый?

— А я неправильный взрослый. У меня работа такая — приключения. Поэтому, само собой, когда я узнал, что ты хочешь обязательно вернуться в музей Филда, я не мог упустить возможность провести тебя по нему.

— Но как я сюда попал? — Он останавливается на верху пролета и с полным недоумением в глазах смотрит на меня.

— Ну, это секрет. Если я тебе расскажу, тебе придется поклясться, что никому не расскажешь.

— Почему?

— Потому что тебе никто не поверит. Ты можешь рассказать маме или Кимми, если хочешь, но больше никому. Договорились?

— Договорились...

Я опускаюсь перед ним на колени, перед своим невинным «я», и смотрю ему в глаза:

— Клянешься никому не говорить?

— Угу.

— Ну хорошо. В общем, ты переместился во времени. Ты был в своей спальне, и вдруг — бах! — ты здесь, и у нас полно времени, чтобы все посмотреть, прежде чем тебе придется идти домой.

Он молчит, озадаченный.

— Понимаешь?

— Но... почему?

— Ну, я еще и сам не знаю. Но когда узнаю, сразу расскажу тебе. А пока пойдем. Печенье хочешь?

Он берет одну штуку, и мы медленно идем по коридору.

Я решаю попробовать:

— Давай сюда зайдем.

Просовываю закладку в щель двери с цифрами «306» на табличке и открываю ее. Включаю свет, и мы видим наваленные на полу камни размером с тыкву, целые и половинки, неровные снаружи и с железными бороздками на сколах.

— Ух ты, Генри, посмотри: метеориты.

— Что такое метеориты?

— Камни, которые падают из космоса.

Он смотрит на меня так, как будто я сам из кос­моса.

— В другую комнату пойдем?

Он кивает.

Закрываю комнату с метеоритами и открываю другую. В ней — птицы. Птицы, замершие в полете, и птицы, намертво прикрепленные к веткам, птичьи головы, птичьи скелеты. Открываю один из сот­ни ящиков — в нем около десятка стеклянных колб, и в каждой сидит крошечная золотистая или черная птица с названием, прикрепленным к лапке. У Генри глаза становятся размером с блюдце.

— Хочешь потрогать?

— Угу.

Вынимаю хлопчатобумажный комок из горлышка колбы и вытряхиваю золотистого зяблика себе на ладонь. Он сохраняет форму колбы.

Генри с любовью гладит его маленькую головку:

— Он спит?

— Вроде того.

Генри проницательно смотрит на меня, справед­ливо подозревая в обмане. Я аккуратно проталкиваю зяблика обратно в колбу, затыкаю тканью, ставлю колбу на место и закрываю ящик. Я ужасно устал. Само слово «сон» кажется колыбельной. Веду его в холл и внезапно вспоминаю, чтó мне больше всего понравилось в ту ночь, когда я был на его месте.

— Эй, Генри. Пойдем в библиотеку.

Он пожимает плечами.

Я иду быстрым шагом, и ему приходится бежать, чтобы не отстать. Библиотека находится на третьем этаже, в восточном крыле здания. Когда мы доходим до нее, я на минутку останавливаюсь, рассматривая замки. Генри смотрит на меня, как бы говоря: «Ну, вот и все». Я шарю по карманам и нахожу нож для бумаги. Откручиваю деревянную ручку и — есть! — вижу внутри замечательный длинный тонкий железный шип. Я просовываю его наполовину в замок и поворачиваю. Замок скрипит, я аккуратно просовываю шип до упора, открываю другой замок закладкой, и — pres­to15, сезам, откройся!

Наконец мне удается удивить моего юного друга.

— Как ты это сделал?

— Это не так уж и трудно. Как-нибудь я тебя научу. Entrez!16

Я открываю перед ним дверь, и он заходит.

Включаю свет, и читальный зал выскакивает из темноты: тяжелые деревянные столы и стулья, бордовый ковер, огромный пугающий стол администратора. В библиотеке музея Филда нет ничего, что привлекло бы пятилетнего мальчишку. Это закрытое книгохранилище для ученых и аспирантов. Вдоль стен стоят книжные шкафы, но в основном это периодические издания Викторианской эпохи в кожаных переплетах. Книга, которая нужна мне, лежит одиноко в огромном ящике из стекла и дуба посреди комнаты. Открываю замок булавкой для волос и распахиваю стеклянную дверцу. Честное слово, музею нужно лучше заботиться об охране. Я не думаю, что делаю что-то ужасное; в конце концов, я истинный библиотекарь, постоянно провожу лекции в Ньюберри. Прохожу за стол администратора, беру кусок войлока, несколько подставок и кладу их на ближайший стол. Затем закрываю и аккуратно вынимаю книгу из ящика, кладу ее на войлок. Придвигаю стул.

— Эй, встань на него, чтобы было лучше видно.

Генри залезает на стул, и я открываю книгу.

Это «Птицы Америки» Одюбона, огромная, роскош­ная, потрясающая книга чуть не с меня ростом. Эта копия — лучшая из существующих, и я провел много дождливых вечеров, наслаждаясь ею.

Открываю ее на первом листе, Генри смотрит и улыбается.

— «Полярная гагара обыкновенная», — читает он. — Она совсем как утка.

— Да, действительно. Спорим, я угадаю, какая твоя любимая птица.

Он трясет головой и смеется.

— На что поспорим?

Он смотрит на свою футболку с динозавром и пожимает плечами. Мне знакомо это ощущение.

— Как насчет такого: если я угадаю, тебе придется съесть печенье, а если не угадаю, тебе тоже придется съесть печенье?

Он обдумывает предложение и решает, что он в этом споре не прогадает. Я открываю книгу на странице «Фламинго». Генри смеется.

— Угадал?

— Да!

Легко быть всеведущим, когда это все уже было раньше.

— Ну, держи свое печенье. А я себе возьму одну штучку за правильный ответ. Но давай съедим их после того, как посмотрим книгу; мы же не хотим, чтобы вся страница с синешейками была засыпана крошками, так?

— Да!

Он кладет печенье на спинку кресла, и мы начинаем рассматривать книгу сначала, медленно переворачивая страницы с птицами, которые выглядят такими же живыми, как и те, которых мы видели в стеклянных колбах внизу.

— Это большая голубая цапля. Она ужасно большая, больше, чем фламинго. Ты когда-нибудь видел колибри?

— Сегодня видел!

— Здесь, в музее?

— Угу.

— Подожди, вот увидишь их на улице — они как крошечные вертолетики, у них крылышки так быстро порхают, что видишь только размытые следы...

Каждый переворот страницы — как расстилание простыни: огромное бумажное полотно медленно поднимается и переворачивается. Генри смотрит вни­мательно, не уставая удивляться, и тихо, довольно повизгивает, увидев очередного североамериканского журавля, американскую лысуху, большую гагару, хохлатого дятла. Когда мы доходим до последней страницы, «Белоснежная овсянка», он наклоняется и трогает лист, аккуратно поглаживая выбитую надпись. Я смотрю на него, смотрю на книгу — и вспоминаю ее, вспоминаю этот момент, эту первую книгу, в которую я влюбился, вспоминаю, как мне хотелось забраться внутрь нее и заснуть.

— Устал?

— Угу.

— Пойдем?

— Да.

Я закрываю «Птиц Америки», возвращаю ее в стек­л