Нервный срыв E-Book

16+

B. A. Paris

BREAKDOWN

Copyright © 2017 by B. A. Paris

Published in the Russian language by arrangement with i>Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2020

Перевод с английского Зинаиды Ложкиной

Пэрис Б. Э.

Нервный срыв / Б. Э. Пэрис ; [пер. с англ. З. Ложкиной]. — М.: Синдбад, 2020.

ISBN 978-5-00131-209-3

Возвращаясь дождливой ночью с поздней вечеринки, Кэсс Андерсон на глухой лесной дороге проехала мимо стоящей на обочине машины, за рулем которой была молодая женщина. Кэсс побоялась остановиться и спросить, не нужна ли помощь. А через несколько дней узнала, что женщину убили.

С тех пор Кэсс не может выбросить случившееся из головы, ее мучают угрызения совести. К ним добавляется тревога о собственном психическом здоровье — она забывает, приняла ли таблетки, не может вспомнить код домашней сигнализации, удивляется своим собственным покупкам. Неужели это проявления деменции, которой страдала ее рано ушедшая мать? Или дело в загадочных телефонных звонках, когда кто-то все время зловеще молчит в трубку? И в появившемся у Кэсс неотвязном ощущении, что за ней следят?..

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

Посвящается моим родителям

17 ИЮЛЯ, ПЯТНИЦА

МЫ ПРОЩАЕМСЯ ПОД ПЕРВЫЕ РАСКАТЫ ГРОМА. Расстаемся на летние каникулы. Воздух горячий, липкий. От оглушительного грохота сотрясается земля под ногами, и Конни испуганно вздрагивает. Джон хохочет.

— Поторопись! — кричит он.

Я машу им рукой и бегу по парковке к машине. Когда добираюсь до нее, из сумки доносится приглушенный звук мобильника. По рингтону понимаю, что это Мэттью.

— Выезжаю, — говорю я в трубку, нащупывая в темноте ручку двери. — Как раз в машину сажусь.

— Что, уже? — отвечает он. — Я думал, ты поедешь обратно к Конни.

— Я собиралась, но потом представила, как ты меня ждешь, и захотела поскорее вернуться, — ободряюще шучу я: голос у него какой-то безжизненный. — У тебя все хорошо?

— Нормально, просто мигрень жуткая. Час назад накрыло, и становится только хуже. Я потому и звоню: ничего, если я не буду тебя ждать и пойду в постель?

Тяжеcть воздуха ощущается кожей. Надвигается гроза; дождя еще нет, но польет с минуты на минуту.

— Ну конечно, иди! Ты что-нибудь выпил уже?

— Да, но толку, по-моему, никакого. Знаешь, я, пожалуй, лягу в гостевой: если удастся заснуть, то ты не разбудишь меня, когда вернешься.

— Хорошая мысль!

— Правда, не хотелось бы засыпать, пока не узнаю, что ты нормально добралась.

— Ничего со мной не случится, — улыбаюсь я. — Тут ехать всего минут сорок. А если срезать через лес по Блэкуотер-Лейн…

— Даже не думай! — Я почти чувствую, как от этого возгласа его голову простреливает боль. — Ох, черт… — Он понижает голос, чтобы не так больно было говорить: — Кэсс, обещай мне, что не поедешь этой дорогой. Во-первых, я не хочу, чтобы ты ехала ночью через лес одна, а во-вторых — гроза начинается.

— Хорошо-хорошо, не поеду, — поспешно соглашаюсь я, забираясь в машину и бросая сумку на пассажирское сиденье.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Я завожу мотор и включаю передачу, плечом прижимая к уху нагревшийся мобильник.

— И осторожней за рулем, — напутствует Мэттью.

— Хорошо. Люблю тебя.

— А я тебя еще больше.

Умиляясь такой настойчивости, я убираю телефон в сумку и трогаюсь. На лобовое стекло шлепаются тяжелые капли. Началось.

Когда я выруливаю на шоссе, дождь уже хлещет вовсю. Впереди едет огромная фура, и мои стеклоочистители не справляются с фонтанами воды из-под ее колес. Смещаюсь вправо для обгона, и в этот момент небо сверху донизу разрезает молния. По детской привычке начинаю считать секунды. Гремит на четвертой. Может, все-таки стоило поехать к Конни вместе со всеми? Переждала бы там грозу под шутки и байки Джона. Чувствую угрызения совести: когда я сказала, что не поеду, его взгляд как-то потускнел… И зачем я не к месту упомянула Мэттью? Надо было просто сказать, что устала, и все. Как Мэри, наша директриса.

Дождь превращается в сплошной водяной поток, и машины на скоростной полосе притормаживают. Нас с моей крошкой «мини» зажимают с двух сторон, и мне приходится вернуться на обычную полосу. Подаюсь вперед и пытаюсь хоть что-нибудь разглядеть сквозь ветровое стекло, мысленно подгоняя неторопливые дворники. Справа с грохотом проносятся фуры. Вдруг одна из них подрезает меня, без предупреждения встраиваясь в мой ряд. Я резко торможу и вдруг понимаю: здесь становится слишком опасно. Небо прорезает очередная молния, и в ее отсветах виден указатель на Нукс-Корнер — мой поселок. Черные буквы на белом фоне возникают в свете фар, словно маяк. Они как будто зовут меня — и я внезапно, в самый последний момент, сворачиваю влево, на ту короткую дорогу через лес, по которой обещала Мэттью не ехать. Сзади возмущенно ревут клаксоны, и под их завывания я углубляюсь в кромешную тьму. Чувствуется во всем этом что-то зловещее.

Даже дальний свет не помогает разглядеть дорогу, и я уже жалею, что уехала с ярко освещенного шоссе. Днем здесь очень красиво: дорога вьется по усеянному колокольчиками лесу, но в такую погоду все ее живописные изгибы и спуски превращаются в опасные препятствия. При мысли об этом в животе все сжимается. Надо сосредоточиться и не спешить, и тогда я скоро буду дома — ехать-то всего пятнадцать минут! И все же я немного подбавляю газу.

Мощный поток ветра, прорываясь сквозь кроны деревьев, врезается в машину, и, пока я пытаюсь выровнять ее, земля неожиданно уходит из-под колес. На несколько жутких секунд мы повисаем в воздухе, и желудок подпрыгивает, как на американских горках. Наконец машина шлепается на дорогу, вздымая стену воды, которая тут же обрушивается на ветровое стекло и полностью закрывает обзор. Мотор, захлебнувшись, начинает глохнуть.

— Нет, нет! — в отчаянии кричу я.

Страх застрять одной в этом лесу гонит адреналин по венам, заставляя меня хоть что-то предпринять. Со скрежетом переключив передачу, я изо всех сил давлю на газ. Мотор жалобно стонет, но машина движется вперед и, рассекая водную гладь, постепенно выезжает из впадины. Щетки мечутся по ветровому стеклу, и сердце подхватывает их бешеный темп — колотится так сильно, что я понимаю: нужно перевести дух. Но так и не решаюсь остановиться, опасаясь, что потом не заведу машину. Продолжаю ехать, но теперь уже аккуратнее.

Пару минут спустя я так резко подскакиваю от внезапного раската грома, что руки срываются с руля. Машина начинает сползать на обочину, и я рывком возвращаю ее обратно. Руки дрожат, и меня накрывает волна страха: доберусь ли я домой целой и невредимой? Пытаюсь успокоиться, но безуспешно — я в плену у разгулявшейся стихии, а корчащиеся в пляске смерти деревья, кажется, вот-вот схватят мою крошечную машинку и бросят на растерзание буре. Невозможно взять себя в руки, когда по крыше барабанит ливень, в окна пытается прорваться ветер, а перед глазами мечутся щетки.

Дорога начинает петлять; подавшись вперед, крепко сжимаю руль. За каждым поворотом я вновь и вновь надеюсь увидеть чьи-нибудь задние огни — как было бы здорово пристроиться за кем-то и ехать так, пока не закончится лес! Но дорога пуста. Ужасно хочется позвонить Мэттью — просто услышать его голос, убедиться, что я не одна на свете; а сейчас мне кажется, что это так. Нет, не хочу его будить, тем более что у него мигрень. К тому же он рассердится, если узнает, где я.

Я уже начинаю думать, что дорога никогда не закончится, но вдруг за очередным поворотом, в сотне ярдов впереди, вижу чьи-то задние огни. Выдыхаю с облегчением — и подбавляю газу. Я так хочу поскорее догнать машину, что, лишь подъехав к ней почти вплотную, вдруг понимаю: она не движется, а стоит, неуклюже припаркованная в небольшом кармане. Резко вывернув руль и проехав в паре дюймов от ее правого бампера, в гневе поворачиваюсь к водителю: я готова наорать на него за то, что не включил аварийку. Сквозь стекло на меня смотрит женщина; ее лица не различить за потоками дождя.

Сломалась, наверно. Не заглушая двигатель, паркуюсь впереди нее. Бедняжка, придется ей выходить из машины и бежать ко мне в такую погоду! Гляжу в зеркало заднего вида, представляя, как она ищет зонтик, и испытываю какую-то странную радость оттого, что не я одна додумалась поехать через лес в самую грозу. И лишь секунд через десять понимаю, что выходить она не собирается. Ощущаю некоторое раздражение: не хочет же она, чтобы я сама бежала к ней под этим ливнем? Впрочем, возможно, что-то мешает ей выйти из машины. Но тогда она могла бы помигать фарами или посигналить, если ей нужна помощь. Ничего не происходит, и я, не отрывая взгляд от зеркала, отстегиваю ремень безопасности. Мне плохо видно эту женщину, но в том, что она сидит здесь со включенными фарами, есть что-то подозрительное. В памяти всплывают страшилки, которые Рэйчел рассказывала мне в детстве: как люди останавливались помочь кому-то починить машину, а их собственный автомобиль в это время угоняли; как водитель выходил из машины к сбитому оленю, лежащему на дороге, а на него нападали грабители. Я снова пристегиваюсь. Проезжая мимо, я не заметила в машине никого, кроме женщины, но это еще ничего не значит: возможно, сообщники прячутся сзади и ждут удобного момента.

Очередная молния, прорезав небо, исчезает за лесом. Ветер свирепствует; в стекло скребутся ветки, и кажется, будто кто-то хочет залезть в машину. По спине прокатывается холодок, и я, чувствуя себя совершенно беззащитной, опускаю ручник и медленно трогаюсь, чтобы показать женщине, что сейчас уеду. Если она захочет остановить меня, то пусть даст мне это понять. Не дождавшись никакой реакции, я нехотя останавливаюсь. Как-то неправильно будет просто уехать и бросить ее тут. Но и рисковать тоже не хочется. Вспоминаю, что, когда я поравнялась с ней, она не выглядела испуганной, не замахала руками и вообще никак не попыталась привлечь мое внимание. Возможно, к ней уже кто-то едет — муж, например, или кто-то из автосервиса. Если бы у меня посреди дороги сломалась машина, я бы сразу позвонила Мэттью и не рассчитывала на проезжих незнакомцев.

Пока я размышляю, ливень усиливается, барабанной дробью выстукивая по крыше: «Прочь, прочь, прочь!» И это заставляет меня принять решение. Снимаюсь с ручника и отъезжаю на минимальной скорости, оставляя женщине последний шанс. Но она им не пользуется.

Пару минут спустя я выбираюсь из леса. Дом совсем близко — мой милый старый коттедж с вьющимися розами над парадной дверью и разросшимся садом на заднем дворе. Телефон пищит, сообщая о полученной эсэмэске. Еще миля — и я сворачиваю на подъездную дорожку. Паркуюсь как можно ближе ко входу. Какое счастье, что я наконец-то дома, цела и невредима! Не могу выбросить из головы ту женщину в автомобиле; может, на всякий случай позвонить в полицию или автосервис, рассказать о ней? Вспоминаю про сообщение, которое пришло, пока я ехала, и достаю из сумки телефон. Это от Рэйчел.

Привет, повеселилась там? Я уже засыпаю, пришлось с самолета ехать сразу на работу, да еще этот джетлаг. Хотела только узнать: ты тот подарок для Сьюзи купила? Позвоню утром :-*

Я озадаченно хмурюсь: с чего это Рэйчел интересуется, приготовила ли я подарок для Сьюзи? Мне было некогда что-то покупать, под конец учебного года меня завалили работой. Но до завтрашнего вечера еще полно времени; с утра пройдусь по магазинам и что-нибудь выберу. Я перечитываю сообщение, и в глаза бросается слово «тот». Похоже, Рэйчел считает, что я должна купить какой-то конкретный подарок от нас двоих.

Когда мы с Рэйчел виделись в последний раз? Недели две назад, перед ее отъездом в Нью-Йорк. Она работает консультантом в британском отделении крупной американской консалтинговой фирмы «Финчлейкерз» и часто летает в Штаты в командировку. Тем вечером мы ходили с ней в кино, а потом в бар. Видимо, тогда она и попросила меня купить подарок для Сьюзи. Мучительно пытаюсь вспомнить, что мы с ней могли придумать. Перебираю все варианты — духи, украшения, книги… никаких зацепок. Неужели я забыла? В голову лезут неприятные воспоминания о маме, но я гоню их прочь. Это не то же самое, твердо говорю я себе. Я не она. Завтра я все вспомню.

Засовываю телефон обратно в сумку. Мэттью прав: мне нужен отдых. Да и ему в общем-то тоже. Я быстро восстановилась бы, если бы провела пару недель на каком-нибудь пляже. Весь медовый месяц мы занимались ремонтом; выходит, в последний раз я по-настоящему отдыхала (то есть совсем ничего не делала и только нежилась целыми днями на солнышке) еще до папиной смерти. Восемнадцать лет назад. Потом с деньгами у нас стало туго — особенно после того, как мне пришлось бросить работу, чтобы заботиться о маме. Вот почему после ее смерти я была потрясена, узнав, что она была вовсе не бедной вдовой. Я никак не могла понять, почему она, имея возможность жить в роскоши, довольствовалась минимальными удобствами. Эта новость настолько меня ошеломила, что я с трудом улавливала разъяснения адвоката; услышав, какая сумма досталась мне в наследство, я лишь молча уставилась на него, не веря своим ушам. Я-то думала, папа ничего нам не оставил.

Отдаленный раскат грома возвращает меня к реальности. Я смотрю в окно, прикидывая, удастся ли мне добежать до дома и не промокнуть. Затем, прижав к груди сумку и держа наготове ключ, открываю дверцу и бросаюсь к крыльцу.

Сбрасываю туфли в холле и на цыпочках поднимаюсь наверх. Дверь в гостевую комнату закрыта; меня так и подмывает приоткрыть ее на дюйм и посмотреть, спит ли Мэттью, но я боюсь разбудить его. Быстро готовлюсь ко сну и, не успев коснуться подушки, засыпаю.

18 ИЮЛЯ, СУББОТА

ПРОСНУВШИСЬ УТРОМ, я вижу Мэттью, сидящего на краю постели с чашкой чая.

— Который час? — бормочу я, щурясь от льющегося в окно солнечного света.

— Девять. Я встал в семь.

— А как твоя мигрень?

— Прошла.

Солнце золотит его светло-русые волосы, и я протягиваю руку, чтобы взъерошить его густую шевелюру. Потом с надеждой киваю на чашку:

— Это мне?

— Конечно.

Я слегка приподнимаюсь на кровати и снова откидываюсь на подушки. Внизу по радио звучит «Прекрасный день» Билла Уизерса — эта песня всегда поднимает мне настроение. А впереди у меня полтора месяца каникул. Похоже, жизнь действительно прекрасна!

— Спасибо, — говорю я, забирая у Мэттью чашку. — Получилось поспать?

— Да, спал как убитый. Прости, что не дождался тебя. Как ты доехала?

— Хорошо. Только все время сверкало и гремело, и лило как из ведра.

— Ну, зато сегодня снова солнечно. — Он слегка подталкивает меня локтем: — Подвинься-ка.

Аккуратно, стараясь не разлить чай, я освобождаю ему место, и он забирается ко мне. Потом приподнимает руку, и я, нырнув под нее, кладу голову ему на плечо.

— Тут недалеко от нас женщину мертвую нашли, — произносит он так тихо, что я едва улавливаю его слова. — В новостях только что говорили.

— Кошмар! — Поставив чашку на столик, я поворачиваюсь к нему: — Недалеко — это где? В Браубери?

Он нежно касается пальцами моего лба, отводя прядь волос.

— Нет, ближе. Где-то в лесу, на дороге в Касл-Уэллс.

— На какой дороге?

— Ну, на Блэкуотер-Лейн.

Он наклоняется поцеловать меня, но я отворачиваюсь:

— Мэттью, прекрати!

Сердце пойманной птицей колотится в грудной клетке; я смотрю на Мэттью и жду, что он улыбнется и скажет, что знает, какой дорогой я вчера ехала, и решил меня разыграть. Но он лишь хмурится в ответ:

— Я понимаю. Это ужасно.

— Так это что — правда?

— Ну да! — на его лице искреннее недоумение. — Зачем бы я стал такое выдумывать?

— Но как… — Мне вдруг становится дурно. — Как она умерла? Есть какие-то подробности?

Мэттью качает головой:

— Нет, сказали только, что она была в своей машине.

Я отворачиваюсь, чтобы он не видел моего лица. Это не может быть та женщина! Не может быть! Его руки снова обвивают меня.

— Мне пора вставать, — говорю я. — Нужно съездить в магазин.

— Зачем?

— За подарком для Сьюзи. У нее сегодня вечеринка, а я еще ничего не купила. — Я свешиваю ноги с кровати и встаю.

— Но это же не срочно, наверно? — возражает Мэттью, но я уже выхожу, прихватив с собой телефон.

Я запираюсь в ванной и включаю душ. Хочу заглушить этот голос в голове, твердящий, что обнаруженная женщина — та самая, мимо которой я проезжала ночью. Меня всю трясет; я сажусь на край ванны и захожу в интернет, чтобы хоть что-то узнать. На Би-би-си это новость дня, но никаких подробностей нет. Пишут только, что женщину нашли мертвой в своей машине неподалеку от Браубери. Нашли мертвой. Значит ли это, что она совершила самоубийство? В голову лезут ужасные мысли.

Лихорадочно пытаюсь восстановить картину. Если это та самая женщина, то она, наверно, остановилась там специально, а не из-за поломки машины. В безлюдном месте, чтобы ей никто не помешал. Вот почему она не мигала фарами и не просила о помощи; не пыталась, глядя на меня сквозь стекло, привлечь мое внимание — что, конечно, сделала бы в случае поломки. Живот сводит от бессилия. Сейчас, в залитой солнечным светом ванной, кажется невероятным, что вчера я просто взяла и уехала. Все ведь могло закончиться иначе, попытайся я узнать, что случилось. Она могла бы сказать, что у нее все хорошо; что машина сломалась, но кто-то уже спешит ей на помощь. Тогда я бы предложила подождать вместе с ней. А если бы она стала настаивать, чтобы я уехала, я бы насторожилась и постаралась ее разговорить. И она, возможно, осталась бы жива. И разве я не хотела вчера позвонить куда-нибудь, сообщить о ней? Но я отвлеклась на сообщение от Рэйчел и на подарок, который должна купить для Сьюзи, — и у меня все вылетело из головы!

— Ты там надолго, дорогая? — интересуется Мэттью через дверь.

— Через минуту выйду! — кричу я сквозь шум льющейся впустую воды.

— Тогда пойду готовить завтрак.

Скинув пижаму, залезаю под душ. Вода горячая — но не настолько, чтобы смыть жгучее чувство вины. Я нервно растираю все тело, стараясь не думать о том, как женщина открывает пузырек с таблетками, высыпает их на ладонь, подносит ко рту и глотает, запивая водой. Какую же трагедию ей довелось пережить, что она захотела убить себя? А пока она умирала, пришлось ли ей хоть на миг пожалеть о своем решении? Отвратительные мысли! Заворачиваю кран и выхожу из душа. Внезапная тишина пугает меня, и я включаю радио в телефоне, надеясь услышать что-нибудь веселое и ободряющее — что-то, что отвлечет от мыслей о той женщине в машине.

«…Женщина была найдена мертвой в своей машине сегодня рано утром на Блэкуотер-Лейн. Ее смерть расценивается как подозрительная. На данный момент больше никаких подробностей не сообщается. Полиция убедительно просит граждан, живущих поблизости, соблюдать осторожность».

У меня замирает сердце. «Ее смерть расценивается как подозрительная» — эти слова будто отражаются эхом от стен ванной. Но ведь так полиция обычно говорит, когда кого-то убили! Меня вдруг пронизывает ужас. Я же была там, на том самом месте — неужели одновременно с убийцей? Может быть, он прятался в кустах, высматривая жертву? От мысли, что на ее месте могла оказаться я, что это меня могли убить, начинает кружиться голова. Ухватившись за полотенцесушитель, заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов. Должно быть, я сошла с ума, раз поехала ночью той дорогой.

В спальне я торопливо вытаскиваю из кучи одежды на стуле черное хлопковое платье и одеваюсь. Спускаюсь вниз и, еще не открыв дверь кухни, ощущаю запах жареных сосисок, от которого мне становится дурно.

— Праздничный завтрак в честь начала твоих каникул! — радостно объявляет Мэттью.

Не желая портить ему настроение, пытаюсь изобразить улыбку:

— Замечательно!

Я хочу рассказать ему о прошлой ночи, о том, что меня могли убить. Хочу поделиться своим кошмаром, потому что мне слишком тяжело держать это в себе. Но если я скажу, что возвращалась через лес, — и это после того, как он специально попросил меня не ехать той дорогой, — будет скандал. И не важно, что сейчас я здесь, сижу на кухне целая и невредимая; он все равно разнервничается, будто это я лежу мертвая в машине, и будет ужасаться тому, что могло случиться и какой опасности я себя подвергла.

— Так когда ты в магазин уходишь? — спрашивает он.

На нем серая футболка и тонкие хлопковые шорты. В другое время я бы обязательно подумала о том, как мне повезло, что он достался мне. Но сейчас я почти не смотрю в его сторону: мне кажется, что моя тайна выжжена у меня на лбу.

— Сразу после завтрака, — отвечаю я, глядя в окно на сад и стараясь им любоваться. Но мысли возвращаются к вчерашнему вечеру, и я вспоминаю, как уехала прочь. Тогда она еще была жива, эта женщина в машине.

— А Рэйчел с тобой идет? — прерывает Мэттью мои размышления.

— Нет. — Я вдруг понимаю, что это отличная идея: пожалуй, я могла бы поговорить с Рэйчел, поделиться с ней своими переживаниями. — А что, хорошая мысль. Пойду позвоню ей.

— Только недолго, завтрак почти готов.

— Я на минутку.

Я иду в холл к домашнему телефону (мобильная сеть в доме ловится только наверху) и набираю номер Рэйчел. Она долго не подходит, и, когда наконец отзывается сонным голосом, я вдруг вспоминаю, что она только вчера вернулась из Нью-Йорка.

— Я тебя разбудила? — спрашиваю я, чувствуя неловкость.

— Да, и такое ощущение, что посреди ночи, — ворчит она. — Который час?

— Половина десятого.

— Точно посреди ночи. Получила мое сообщение?

Вопрос застает меня врасплох. Где-то в глубине мозга начинает пульсировать боль.

— Получила, — отвечаю я после паузы. — Но еще ничего не покупала для Сьюзи.

— Эх…

— Совсем не было времени, — торопливо оправдываюсь я, вспоминая, что Рэйчел считает, будто мы договорились об общем подарке. — Ну и я решила подождать до сегодня — вдруг мы с тобой еще что-нибудь придумаем, — добавляю я в надежде заставить ее проговориться.

— А зачем придумывать что-то еще? Все одобрили твою замечательную идею. И кстати, вечеринка-то уже сегодня, Кэсс!

«Все»? Кто такие эти «все»?

— Ну, как знать… — увиливаю я. — Может, сходим за подарком вместе?

— Я бы с радостью, но эта смена часовых поясов…

— А что, если я угощу тебя обедом?

Пауза.

— В «Костеллос»?

— Ага. Давай встретимся в одиннадцать в кафе в «Фентонсе», кофе тоже за мой счет.

Из трубки доносится зевок, потом похрустывание.

— Можно я еще подумаю?

— Нет, — строго отрезаю я. — Давай уже, вылезай из постели. Увидимся в одиннадцать.

Повесив трубку, чувствую некоторое облегчение. Подарок для Сьюзи отходит на второй план: это ерунда по сравнению с жуткими новостями. Возвращаюсь на кухню и сажусь за стол. Мэттью эффектным жестом ставит передо мной тарелку с сосисками, беконом и яичницей:

— Ну как тебе? Красота?

Кажется, я не смогу проглотить ни кусочка.

— Потрясающе! Спасибо! — бодро отзываюсь я.

Мэттью, усевшись рядом, берет нож и вилку.

— Как там Рэйчел?

— Хорошо. Согласилась со мной пойти.

Глядя в тарелку, я не представляю, как все это съесть. Глотаю пару кусочков, но желудок бунтует. Еще какое-то время ковыряюсь в тарелке, потом сдаюсь и откладываю нож с вилкой.

— Прости, похоже, я еще после вчерашнего не проголодалась.

Мэттью тянется к моей тарелке и насаживает на вилку сосиску.

— Чего добру пропадать, — ухмыляется он.

— Угощайся, конечно.

Его голубые глаза притягивают мой взгляд словно магнитом, не давая отвернуться.

— У тебя все в порядке? Ты какая-то вялая.

Быстро моргаю, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

— У меня та женщина все никак из головы не выйдет, — отвечаю я, ощущая огромное облегчение оттого, что могу об этом говорить, и начинаю тараторить: — По радио сказали, что полиция считает ее смерть подозрительной!

— Значит, ее убили, — отзывается Мэттью, откусывая сосиску.

— Правда? — Я и сама знаю, что правда.

— Обычно они так говорят, пока судмедэксперты не дадут заключение. Жуть, конечно. Никак не пойму, зачем было так рисковать и ехать ночью той дорогой? Конечно, она не могла знать, что ее убьют, но все равно…

— Может, у нее машина сломалась, — отвечаю я, стискивая под столом руки.

— Наверно. Зачем еще было останавливаться в такой глуши? Бедная женщина. Представляю, как ей было страшно. Телефон там не ловит, и она, наверно, молилась, чтобы хоть кто-то проехал мимо и помог. И вот что из этого вышло.

Я хватаю ртом воздух, едва не задохнувшись от потрясения. Меня будто разбудили, вылив на голову ушат ледяной воды, и показали всю чудовищность моего поступка. Я убеждала себя, что она уже кому-то позвонила. Но ведь я знаю, что в лесу связи нет! Почему я это сделала? Забыла? Или просто хотела уехать с чистой совестью? Ну так теперь моя совесть не чиста. Я оставила женщину на произвол судьбы. Отдала в руки убийце.

— Ладно, я поехала, — говорю я, отодвигая стул, и начинаю энергично убирать со стола пустые чашки; только бы он больше не спрашивал, все ли со мной в порядке. — Не хочу заставлять Рэйчел ждать.

— Во сколько же вы встречаетесь?

— В одиннадцать. Но ты же знаешь, какие там пробки в субботу.

— Я так понял, вы обедаете вместе?

— Да. — Я поспешно целую его в щеку: скорей бы уже уйти. — До встречи!

Я хватаю сумку и ключи от машины со столика в холле. Мэттью провожает меня до двери с недоеденным тостом в руке.

— А может, ты заодно заберешь из химчистки мой пиджак? Я бы тогда надел его вечером.

— Конечно, заберу. Где твой талончик?

— Секунду. — Он тянется за бумажником и вынимает из него розовый листок. — Уже оплачено.

Бросив талон в сумку, я открываю входную дверь. В холл врывается солнечный свет.

— Осторожней за рулем, — напутствует он, пока я сажусь в машину.

— Хорошо. Люблю тебя.

— А я тебя еще больше!

*

На дороге в Браубери уже полно машин. Я нервно барабаню пальцами по рулю. Я так хотела поскорее вырваться из дома, что не успела подумать, каково мне будет снова оказаться за рулем. На том самом сиденье, с которого я видела ту женщину. Чтобы как-то отвлечься, я пытаюсь вспомнить, какой подарок придумала для Сьюзи. Они с Рэйчел работают в одной компании, но в разных отделах; когда Рэйчел сказала, что все одобрили мою идею, она, наверно, имела в виду их общих друзей с работы. В последний раз мы с ними виделись примерно месяц назад, и я помню, как Рэйчел воспользовалась тем, что Сьюзи не смогла прийти, и заговорила о вечеринке в честь ее сорокалетия. Может, это тогда я выдвинула идею насчет подарка?

Каким-то чудом нахожу парковочное место на улице недалеко от универмага «Фентонс» и поднимаюсь на пятый этаж в кафе. Внутри толпа народу, но Рэйчел уже на месте — ее ярко-желтое летнее платье сразу бросается в глаза. Голова в темных кудряшках склонилась над мобильником. На столике две чашки кофе. Я вдруг ощущаю прилив благодарности — она всегда такая заботливая! Рэйчел на пять лет старше меня, и она заменила мне сестру, которой у меня никогда не было. Ее мама постоянно работала сверхурочно, чтобы прокормить себя и дочь (муж бросил ее вскоре после рождения Рэйчел). А поскольку они дружили с моей мамой, в детстве Рэйчел проводила у нас много времени, так что мои родители даже ласково называли ее своей второй дочерью. В шестнадцать она бросила школу, чтобы начать работать и облегчить жизнь матери, и завела традицию обедать у нас раз в неделю. С моим папой Рэйчел была особенно близка, и когда его прямо перед домом насмерть сбила машина, то горевала по нему, наверное, не меньше меня. А когда заболела мама и ее нельзя было оставлять одну, Рэйчел раз в неделю приходила с ней посидеть, чтобы я могла пройтись по магазинам.

— Сушняк замучил? — пытаюсь пошутить я, кивая на две чашки. Голос звучит фальшиво. Чувствую себя как на сцене — кажется, все вокруг уже знают, что вчера я видела ту женщину и ничем ей не помогла.

Рэйчел вскакивает и обнимает меня:

— Тут такая очередища, что я решила взять сразу на двоих. Я знала, что ты скоро будешь.

— Прости, пришлось постоять в пробке. Спасибо, что пришла, я тебе правда очень признательна.

— Ты же знаешь, ради обеда в «Костеллос» я готова на все, — отвечает она с лукавыми искорками в глазах.

Усевшись напротив, я отпиваю кофе.

— Ну как вчера все прошло, оторвалась там? — интересуется Рэйчел.

Я улыбаюсь, и напряжение слегка спадает.

— Не то чтобы оторвалась, но было весело.

— А красавчик Джон был?

— Конечно. Все учителя были.

— Надо было и мне заглянуть, — ухмыляется она.

— Он для тебя слишком молод, — фыркаю я. — И к тому же у него есть девушка.

Рэйчел вздыхает:

— Эх, подумать только — а ведь он мог быть твоим!

Я, подыгрывая ей, сокрушенно качаю головой: она до сих пор недоумевает, как можно было выбрать не Джона, а Мэттью.

После маминой смерти Рэйчел мне очень помогла. Старалась вытащить из дома, брала с собой на вечеринки. Общалась она в основном с коллегами и знакомыми по йоге, и при первой встрече они обычно спрашивали меня, где я работаю. Месяца два я объясняла всем, что бросила работу в школе, чтобы ухаживать за мамой, и как-то раз меня спросили, почему же теперь я не возвращаюсь на работу. И я вдруг ужасно захотела вернуться. Мне надоело сидеть дома и наслаждаться вновь обретенной свободой, которой я не видела много лет; я хотела жить — жить полной жизнью тридцатитрехлетней женщины.

Мне повезло — из-за острой нехватки учителей в нашем округе меня направили на курсы повышения квалификации, а потом взяли в школу в Касл-Уэллсе вести историю в девятом классе. Было здорово снова начать работать; а тут еще Джон, по которому сохли все учительницы и ученицы, вдруг пригласил меня на свидание, и это мне очень польстило. Если бы мы не работали вместе, я бы, наверно, согласилась. Но, несмотря на мой отказ, Джон не сдавался. Он был так настойчив, что я даже вздохнула с облегчением, когда познакомилась с Мэттью.

Я отпиваю еще глоток.

— Ну как там в Америке?

— Очень утомительно. Бесконечные переговоры и слишком много еды. — Рэйчел достает из сумки плоский пакет и протягивает его мне через стол.

— Мое кухонное полотенчико! — радуюсь я, доставая полотенце и разворачивая его. Карта Нью-Йорка; а в прошлый раз было со статуей Свободы. У нас с Рэйчел такая традиция — когда она куда-то едет, в командировку или в отпуск, то обязательно привозит два одинаковых кухонных полотенца: одно себе, другое мне.

— Спасибо! Надеюсь, ты купила себе такое же?

— Конечно! — Ее лицо становится серьезным. — Ты слышала про женщину, которую вчера нашли мертвой в машине? На той дороге через лес, которая ведет сюда из Касл-Уэллса?

Нервно сглотнув, я складываю полотенце вдвое, затем вчетверо и наклоняюсь убрать его в сумку.

— Да, Мэттью говорил. Это было в новостях, — отвечаю я из-под стола.

Рэйчел дожидается, пока я вернусь в вертикальное положение, и, передернув плечами, продолжает:

— Ужасно, правда? Полиция считает, что у нее сломалась машина.

— Серьезно?

— Ага. — Она закатывает глаза. — Кошмар, представляешь — сломаться в такую грозу и в такой глуши, а? Даже думать об этом не хочу.

Я уже готова выпалить, что была там и видела женщину, но что-то меня останавливает. Сдерживаюсь огромным усилием воли. Здесь слишком людно, и к тому же Рэйчел так эмоционально отреагировала на эту историю… Боюсь, она меня осудит. Ужаснется, что я ничего не сделала.

— Да уж, я тоже, — отвечаю я.

— Ты, кажется, ездишь иногда по этой дороге? Неужели и вчера тоже ехала?

— Нет, что ты! Когда я одна в машине, я так не рискую.

Чувствую, как краснею. Она наверняка догадается, что это ложь.

Однако Рэйчел, ничего не заметив, продолжает:

— И все же ты могла оказаться на ее месте.

— Вот только моя машина бы не сломалась.

Рэйчел улыбается, и мне становится немного легче.

— Как знать! А может, и ее машина не сломалась. Это же только версия. Может, ее кто-то остановил — притворился, что ему нужна помощь. Любой бы остановился помочь, правда ведь?

— Да ну? На безлюдной дороге, ночью, в грозу? — Я отчаянно надеюсь, что она со мной согласится.

— Ну, если есть хоть капля совести. Нормальный человек не проехал бы мимо, хоть что-нибудь попытался бы предпринять.

От такой отповеди у меня на глаза наворачиваются слезы. Чувство вины становится нестерпимым. Не хочу, чтобы Рэйчел видела, как подействовали на меня ее слова; опускаю голову, уставившись на вазочку с оранжевыми цветами на нашем столике. Но лепестки расплываются перед глазами, и я в смущении ныряю к сумке за бумажными платочками.

— Кэсс, что с тобой?

— Ничего, все хорошо.

— Мне так не кажется.

Ее голос звучит озабоченно. Я сморкаюсь, пытаясь выиграть время. Мне жизненно необходимо кому-то обо всем рассказать.

— Не знаю почему, но я не…

— Что ты не? — Рэйчел смотрит озадаченно.

Я открываю рот, чтобы признаться, и тут же понимаю: если я все расскажу, то Рэйчел не только будет шокирована тем, что я ничего не сделала для той женщины, но и уличит меня во лжи — ведь я только что соврала, что не ехала вчера той дорогой. И я мотаю головой:

— Ладно, не важно.

— А мне кажется, важно. Кэсс, скажи, что случилось?

— Не могу.

— Но почему?

Я мну пальцами салфетку.

— Потому что мне стыдно.

— Стыдно?

— Да.

— Из-за чего?

Я молчу, и Рэйчел нетерпеливо вздыхает:

— Ну Кэсс, давай уже, рассказывай. Что такого ужасного могло произойти?

От ее раздражения я нервничаю еще сильнее и лихорадочно пытаюсь придумать, что ей сказать, чтобы она поверила.

— Я забыла про Сьюзи, — выпаливаю я. Как же гадко прикрываться такой ерундой по сравнению с убийством! — Забыла, что должна для нее что-то купить.

— Как это забыла? — хмурится она.

— Просто не могу вспомнить, что мы решили ей купить.

— Но ты же это сама придумала, — изумляется она. — Сказала, что, раз Стивен везет ее на день рождения в Венецию, нужно подарить ей легкий чемодан. Это было, когда мы сидели в баре возле моей работы, — поясняет она.

Изображаю на лице облегчение, хотя ее слова мне ни о чем не говорят.

— Ах да! Теперь вспомнила. Боже, я такая глупая! Думала, это духи или еще что-нибудь…

— Но не за такие же деньжищи! Мы ведь все скинулись по двадцать фунтов, если помнишь. Так что в общей сложности у тебя должно быть сто шестьдесят фунтов. Взяла их с собой?

Сто шестьдесят фунтов?! Как я могла забыть о такой сумме?! Мне хочется во всем признаться, но я уже совершенно запуталась и продолжаю притворяться:

— Я решила, что расплачусь картой.

Рэйчел ободряюще улыбается:

— Ну вот, и никакой трагедии! Допивай свой кофе, пока не остыл.

— Кажется, уже остыл. Давай я возьму нам еще по чашке?

— Я схожу, а ты посиди и отдохни.

Я смотрю, как Рэйчел занимает очередь у стойки, и стараюсь прогнать неприятные предчувствия. Хорошо, наверно, что я промолчала насчет той женщины в машине; но вместо этого пришлось признать, что я забыла про чемодан. Рэйчел не дурочка — она видела, как мамино состояние ухудшалось с каждой неделей, и я не хочу ее расстраивать. Не хочу, чтобы она подумала, будто меня ждет то же самое. Хуже всего то, что я совершенно не помню о своем предложении купить чемодан и об этих ста шестидесяти фунтах. Куда я их могла сунуть? Разве что в ящик старого письменного стола… Конечно, дело не в деньгах — даже если я не найду их, ничего страшного не случится. Пугает то, что я забыла абсолютно все, касающееся подарка для Сьюзи.

Рэйчел возвращается с двумя чашками.

— Можно задать еще пару вопросов? — спрашивает она, усаживаясь за стол.

— Давай.

— Знаешь, это совершенно на тебя не похоже — так сокрушаться из-за какой-то ерунды. Подумаешь, забыла, какой подарок должна купить. Может, тебя что-то еще расстроило? У вас с Мэттью все в порядке?

В сотый раз испытываю неловкость из-за того, что Рэйчел и Мэттью друг друга недолюбливают. Между ними всегда ощущается скрытое недоверие, хоть они и стараются не подавать виду. Справедливости ради, Мэттью не жалует Рэйчел только из-за того, что она сама настроена к нему враждебно. А вот с Рэйчел все сложнее, ведь у нее нет никаких причин плохо относиться к Мэттью. Временами мне в голову закрадывается догадка, что она просто завидует тому, что в моей жизни кто-то появился, но мне сразу становится стыдно за такие мысли. Я же знаю: Рэйчел за меня очень рада.

— Да, все хорошо, — заверяю я ее, стараясь отогнать воспоминания о прошлой ночи. — Я и правда расстроилась из-за подарка.

Эти слова звучат предательски по отношению к той женщине в машине.

— Ну, ты в тот вечер вообще-то перебрала, — вспоминает Рэйчел улыбаясь. — За руль тебе не надо было, Мэттью за тобой заехал, и вина ты выпила прилично. Может, потому и забыла все.

— Да, наверное…

— Ладно, допивай, и пойдем что-нибудь купим.

Мы допиваем кофе, спускаемся на четвертый этаж и довольно быстро выбираем два бирюзовых чемодана. Когда мы выходим из магазина, я чувствую на себе испытующий взгляд Рэйчел.

— Ты все еще хочешь, чтобы мы пообедали вместе? — спрашивает она. — Можешь передумать, если что.

Я представляю, как сейчас придется сидеть за столом и болтать обо всем и ни о чем, старательно избегая разговора о той женщине, и вдруг чувствую, что не выдержу.

— Знаешь, у меня что-то голова совсем раскалывается. Слишком хорошо вчера праздновали, наверно. Давай пообедаем на следующей неделе? Я же теперь в любой день могу, у меня каникулы.

— Конечно, давай. Но к Сьюзи-то ты сегодня собираешься? Придешь в себя к вечеру?

— Разумеется! Но ты не могла бы на всякий случай прихватить эти чемоданы?

— Легко! Ты где припарковалась?

— В конце Хай-стрит.

— Понятно, — кивает она. — А я на многоэтажной. Тогда прощаемся здесь?

Я показываю на чемоданы:

— Донесешь сама?

— Они же легкие, забыла? Ну а если не донесу, то наверняка найду какого-нибудь прекрасного юношу, который мне поможет.

Быстро обняв ее на прощание, я иду к машине. Включаю зажигание, и на панели отображается время: одна минута второго. Я совсем не хочу слушать новости, но что-то заставляет меня включить радио.

«Прошлой ночью на дороге Блэкуотер-Лейн между Браубери и Касл-Уэллсом в машине было обнаружено тело жестоко убитой женщины. Просим всех, кто проезжал по Блэкуотер-Лейн в период между одиннадцатью часами двадцатью минутами вечера и часом пятнадцатью ночи или знает кого-то, кто там проезжал, срочно с нами связаться».

Трясущейся рукой я выключаю радио. Жестоко убитой. Слова повисли в воздухе. Меня бросает в жар, я чувствую слабость, и приходится опустить стекло, только чтобы не задохнуться. Почему нельзя было сказать просто «убитой»? Неужели это недостаточно страшно звучит? Рядом притормаживает машина, и водитель подает мне знаки, пытаясь узнать, паркуюсь я или выезжаю. Я отрицательно мотаю головой, и он едет дальше. Через минуту — еще машина, другой водитель с тем же вопросом; потом еще одна. Но я не хочу никуда ехать. Хочу остаться тут, пока об этом убийстве не перестанут говорить, пока все не переключатся на другие новости и не забудут о жестоко убитой женщине.

Я знаю, что это глупо, но я чувствую себя виновной в ее смерти. Глаза обжигает слезами. Я не верю, что чувство вины когда-нибудь пройдет. Мне придется пронести его через всю жизнь — какая непомерная цена за минуту эгоистичной слабости! Но от правды не убежать: если бы я не поленилась выйти из машины, та женщина могла остаться в живых.

Машина стала для меня чем-то вроде защитного пузыря, и я еду медленно, оттягивая момент, когда придется из нее выйти. Когда я доберусь до дома, новости об убийстве будут уже повсюду — по телевизору, в газетах, в разговорах, — чтобы постоянно напоминать мне о том, что я могла помочь и не сделала этого.

Я выхожу из машины, и запах костра на заднем дворе тут же уносит меня в детство. Закрываю глаза, и на несколько блаженных секунд жаркий и солнечный июльский день превращается в ясный и морозный ноябрьский вечер. Мы с мамой откусываем насаженные на вилки сосиски, а папа запускает на заднем дворе фейерверки. Я открываю глаза. Солнце ушло за тучу, будто решив соответствовать моему настроению. В любой другой день я первым делом пошла бы к Мэттью, но сейчас направляюсь прямо в дом, радуясь возможности еще немного побыть наедине с собой.

Через несколько минут Мэттью заходит в кухню.

— Значит, мне не показалось, что я услышал машину, — говорит он. — Не ждал тебя так рано. Вы же, кажется, собирались пообедать?

— Да, но потом передумали.

— Вот и славно. — Он легонько целует меня в макушку. — Значит, пообедаем вместе.

— Ты костром пахнешь, — отмечаю я, уловив запах от его футболки.

— Да, решил избавиться от веток, которые срезал на той неделе. Хорошо, что они лежали под брезентом и не намокли от дождя. Для камина они бы не подошли, слишком много дыма от них. — Его руки обвивают мои плечи. — А ты знаешь, что создана для меня? — спрашивает он с нежностью; в начале нашего знакомства он часто повторял эти слова.

К тому времени я работала в школе уже примерно полгода. Как-то мы с коллегами отправились в бар отмечать мой день рождения. Едва мы вошли, Конни обратила внимание на Мэттью. Он сидел за столиком один и явно кого-то ждал, и она пошутила, что если его девушка не явится, то она сама готова ее заменить. Вскоре стало ясно, что свидание не состоится. Конни, уже слегка навеселе, подошла к нему и предложила присоединиться к нам.

— Я надеялся, никто не заметит, что меня продинамили, — печально сообщил он, когда Конни усадила его между собой и Джоном, то есть прямо напротив меня.

Я не могла не заметить, как спадают на лоб его волосы, и не утонуть в голубизне его глаз, когда он на меня поглядывал (а Мэттью делал это довольно часто). Я старалась не придавать этому значения — и оказалась права: когда мы, опустошив несколько бутылок вина, собрались уходить, он уже сохранил в телефоне номер Конни.

Через несколько дней она подошла ко мне в учительской с заговорщицкой ухмылкой и сказала, что Мэттью попросил мой телефон. Я разрешила дать мой номер, и когда Мэттью позвонил, то взволнованным голосом сказал: «Я с первого взгляда понял, что ты создана для меня».

Когда мы начали встречаться, Мэттью признался, что не может иметь детей. Он сказал, что поймет, если я больше не захочу его видеть, но я уже была влюблена по уши; новость меня расстроила, но я не стала делать из нее трагедии. К тому времени, как он сделал мне предложение, мы уже успели обсудить разные варианты и решили, что серьезно поговорим о ребенке через год после свадьбы. То есть совсем скоро. Обычно эта мысль не выходит у меня из головы, но сейчас она кажется недостижимо далекой.

— Купили то, что хотели? — спрашивает Мэттью, не разнимая рук.

— Да, купили для Сьюзи чемоданы.

— У тебя все хорошо? Ты выглядишь расстроенной.

Я вдруг чувствую острое желание побыть одной.

— Голова побаливает, — отвечаю я, высвобождаясь из его объятий. — Пойду, пожалуй, выпью аспирин.

Поднимаюсь наверх, беру в ванной две таблетки аспирина и запиваю их водой из-под крана. Подняв голову, вижу свое отражение в зеркале и начинаю тревожно изучать его, выискивая что-то, что может меня выдать; что-то, что могло бы вызвать у людей подозрения. Но ничего не нахожу: все то же, что и год назад, когда я выходила за Мэттью. Те же каштановые волосы и те же голубые глаза.

Отворачиваюсь от своего отражения и иду в спальню. Кучка моей одежды переместилась с кресла на аккуратно заправленную постель. Тонкий намек от Мэттью на то, что я должна убрать ее. В другой день меня бы это позабавило, но сейчас только раздражает. Взгляд падает на старый письменный стол моей прабабушки, и я вспоминаю про деньги, о которых говорила Рэйчел. Сто шестьдесят фунтов на подарок для Сьюзи. Если я их действительно собрала, то они должны быть тут, в столе: здесь я храню то, что нельзя терять. Глубоко вдохнув, я отпираю небольшой ящик с левой стороны и выдвигаю его. Внутри лежит кучка банкнот. Пересчитываю их; ровно сто шестьдесят фунтов.

В мягком спокойствии спальни передо мной угрожающе предстают неопровержимые доказательства моей забывчивости. Не запомнить чье-то лицо или имя нормально, но забыть, как сама же предложила идею с подарком и собрала на него деньги, — уже нет.

— Выпила аспирин? — спрашивает Мэттью с порога.

Вздрогнув от неожиданности, я торопливо задвигаю ящик.

— Да, мне уже лучше.

— Хорошо, — улыбается он. — Я сделаю себе сэндвич. А ты хочешь? Я бы еще пива выпил.

От одной мысли о еде мне все еще тошно.

— Нет, ешь без меня, я потом. Разве что чаю сейчас выпью.

Я спускаюсь в кухню вслед за Мэттью и сажусь за стол. Он ставит передо мной чашку. Потом достает из буфета хлеб, из холодильника — нарезанный чеддер, на весу сооружает бутерброд и откусывает.

— Об этом убийстве по радио все утро говорили, — сообщает он, роняя на пол крошки. — Дорогу перекрыли, вся полиция туда съехалась, ищут улики. И ведь все это случилось в пяти минутах от нас — с ума сойти!

Я изо всех сил пытаюсь не дрожать. Рассеянно смотрю на белые крошки на керамической плитке пола. Они как затерявшиеся в море жертвы кораблекрушения, которым неоткуда ждать помощи.

— Известно что-нибудь об этой женщине? — спрашиваю я.

— Полиции, видимо, да, потому что они нашли ее ближайших родственников, но подробности пока не раскрывают. Страшно представить, через что им предстоит пройти. А знаешь, о чем я все время думаю? Что на ее месте могла оказаться ты, если бы по глупости поехала вчера той дорогой!

Я встаю с чашкой в руке:

— Пойду прилягу ненадолго.

— У тебя точно все хорошо? — Он озабоченно вглядывается в мое лицо. — Ты неважно выглядишь. Может, не стоит идти сегодня на вечеринку?

Я понимающе улыбаюсь: Мэттью не любитель тусовок. Ему больше нравится дружеское общение за скромным ужином.

— Мы должны пойти, у Сьюзи все-таки юбилей.

— Даже если у тебя раскалывается голова?

В его голосе слышится возражение, и я вздыхаю.

— Да, — отвечаю я твердо. — Не переживай, ты не обязан общаться там с Рэйчел.

— Да я не против с ней общаться, просто она всегда так неодобрительно на меня смотрит. Мне каждый раз кажется, будто я сделал что-то плохое. Кстати, ты забрала мой пиджак из химчистки? — меняет он тему, и у меня падает сердце.

— Ой, прости, совсем забыла!

— Ладно, ничего страшного. Надену что-нибудь другое.