Шмель E-Book

Леонид Савельев

Шмель

В новой книге Леонида Савельева «Шмель», главное место занимает сценарий к фильму для прочтения «72-й сюжет». Названием автор опровергает, существующее мнение, что базовых сценариев из всего написанного людьми всего 71 сюжет. Это не совсем художественное произведение, предлагаемая версия рассчитана на человека с воображением, она погружает воспринимать текст, как фильм. К сожалению, существующие форматы книгоиздания не предполагают включение музыки и звуковых эффектов, предлагаемых в прочтении сценария-повести. Также в книге представлен ряд рассказов.

Мне нравилось, как пахнет мыло. Понюхав уже вымытые руки, посмотрел на флакон — импортное. Редкость теперь. Нужно запомнить марку и, если увижу, купить. Запахи для меня важны. Особенно последнее время. Скорее, развиваю в себе на каком-то подсознании своё обоняние. Запах — очень четкий барометр всех первоначальных впечатлений, ещё до того, как мы повесим ярлык на увиденное.

— О! Смотрю, расставили уже, — закрыв за собой дверь уборной, риторически спросил Куприяныча.

Друг обычно не отвечал на глупые вопросы; молчал и сейчас, сидя в кресле напротив шахматной доски с фигурами. Подойдя, сел в кресло с другой стороны. Играть предстояло, судя по расставленным шахматам, белыми, первый ход мой. Подошедшая грациозная трёхцветная кошка Тина легла рядом с Куприянычем на пол, другая красотка, Маркиза, легла на пол по другую сторону от друга. Улыбнувшись приятным внутренним ощущениям, начал игру. Не оригинальничал, переместил пешку на Е4.

— Вот сажусь всегда у вас в кресло и как в иной мир, спокойствие и уют, — сказав, я закинул в рот виноградинку из стоящего рядом с доской блюда с фруктами.

— Иной мир мысли в сочетании с игрой. Шахматы — хороший инструмент пребывания в настоящем моменте. Тут ты, как скалолаз, понимаешь, что от каждого хода зависит, что дальше будет в этой игре… Как в жизни. Что там, в мире вашем, новенького, Андрей?

Куприяныч старше меня ровно на двадцать лет. Знаемся недавно, года три как. Я тогда пришёл по вызову к кошкам, у них были проблемы с взаимопониманием. Решили их конфликт. А вот с Куприянычем таких проблем не обнаружилось с самого начала, сразу появилось ощущение, что знакомы уже давно. К тому же он любил животных, а такие люди мне всегда близки. Рассказал ему, что сам с юга, служил на флоте военным офицером. Когда в одиннадцатом мы в полной боевой готовности провели две недели в ожидании приказа о вторжении в Грузию, я и решил уйти из армии. Обошлось. Готовность отменили, вторжения не было, но решил, что идти убивать или быть убитым по какому-то приказу — это точно не моё. Уволившись, переехал сюда к родственникам и с тех пор стал тем, кто есть сейчас.

О своём же прошлом друг не рассказывал, говорил, что не вспоминает то, чего уже нет. Он говорил: «Живя прошлым, ты лишь реконструируешь свою жизнь, не живя в настоящем, воплощая старые вторичные проявления. От того и вся история — сплошные ремейки». Коротко, правда, сказал, что был бизнес, был, как все. Вкалывал, покупал, отдыхал. Подытожил, что бросил, как и я, армию, и теперь является тем, кто есть сейчас. Никем и ничем, и очень счастлив этим.

— В нашем мире, новенького?… Вирус из Китая начинает по миру людей косить, саранча в Африке сожрала всё, будет голод. В Сирии и Ливии официально убивают людей за нефть, называя это войной. В нашей стране сменили правительство и будет новая конституция, где править теперь будут пожизненно. Все разговоры в телевизоре о войне и угрозе, а цены растут, как и налоги. Коротко так.

— Хорошие новости, — Куприяныч, сделав ход, указал жестом, что делает мне шах.

— Отличные. Люди держатся за работу, где платят копейки, новой почти не найти. У меня, к примеру, заказов уже меньше. Народ, когда прижимает, не вызывают психологов для кошек, на еду тратят, — сказал я, скрывая за улыбкой чувства. Меня немного раздражала манера друга на любые обыденные и вполне естественные вещи смотреть с какого-то лишь ему понятного ракурса.

— Пока человек уверен, что внешние обстоятельства и строят его жизнь, так и будет. Общество живёт против жизни, против тебя, заставляя тебя искать, где стать рабом, чтобы выжить. Работа в этом обществе — всегда бессмысленная, уничтожающая, антижизненная игра в жизнь, с её правилом использования ближнего. Кто виноват, что ты охранник, рекламщик, юрист, банкир или бросаешь на города бомбы с самолёта за деньги, или, являясь президентом сходишь с ума от несметных богатств и власти?… Но ты сходишь на митинг против плохой жизни, а на утро сам пойдёшь на свою работу каким-то супервайзером или оружие на заводе делаешь. Глупость несусветная! Чего ж ты хочешь поменять, не меняя себя? Вроде ясно как божий день, а поди ж ты… Приняв правила игры, ты в неё вступил, включив на полную катушку свои тридцать процентов мозга, остальные семьдесят процентов уже никогда не проснутся. Только настрадавшись, люди поймут, что явный кошмар построенного ими общества — это желание денег и работы для продолжения жизни общества голода, войны, воровства и жадности. Всё лишь итог денежной системы и её ценностей, усиленный политикой. Чтобы начать жить, перестав спать (предлагаемый вариант: Чтобы начать жить, выйдя из сна), люди в будущем начнут задействовать остальной мозг, не ограничиваясь внешними тридцатью процентами. Деньги, религии, границы, законы — это всё несуществующие выдумки внешней игры, Андрей.

Сказав, Куприяныч поставил мне мат. Задело. Не нужно отвлекаться, я лучше него играю, знаю точно. Ещё одну уже сыграть не успеем, пора на заказ.

— Что за семьдесят процентов мозга, Куприяныч? Чего они дают? — убирая фигуры в доску, делал вид, что проигрыш мне совершенно по барабану.

— Это, как в утробе матери, Андрей… Без слов, знаний и понятий. Но осознанность. Полная осознанность. Есть знание, кто ты и зачем ты. Пустота и ничто. Лишь дальние звуки, говорящие о наличии чего-то внешнего… Потом физическая боль, через рождение, и начало манипулирования тобой, превращения в робота, поглощённого выполнением функцией, в программу которого не входит память о том, кто ты… И из поколения в поколение неосознанная внешняя, глупая игра.

Обнял пред уходом Куприяныча. Неожиданно для себя, мотив был неясен. Обдумывал это, заводя машину, когда раздался звонок телефона с именем клиента на дисплее. Звонила клиентка, у кота которой я должен быть через двадцать минут. Если отменит, вернусь к Куприянычу, сыграем ещё пару партий, которые непременно выиграю, не подавая вида, что мне это приятно.

* * *

Ещё вчера вечером хотела позвонить врачу, вызванному для кота. Но позвонила Лариска, офигела, что я на Тошку такие бабки трачу, просила ей дать телефон психолога. Её кошка на них с мужем стала бросаться и шипеть. Не стала вчера звонить, этому Андрею — психологу, и Лариске номер не дала. Пусть после меня только. Во всём и всегда нужно быть первой. И сегодня Тошка опять не давал спать, бегая ночью и играя. Сейчас он сидел в дверях, устало зевая, не глядя на меня. Если бы мне нужно было ходить каждый день с утра на работу, не планируя день заранее, сидела бы сейчас в офисе с синяками под глазами. Тошка поднялся. Вот, ко мне бы подошёл и потёрся о ногу, сразу позвонила бы психологу и отказалась. Дорого ведь берёт, зараза, за визит. Кот, словно услышав мысли, двинулся ко мне. Ура, раз загадала, так и будет. Телефон был в руке, и я сразу набрала психолога. И Тошка тут же встал и спустя пару секунд завалился на пол и начал умываться. Я нажала сброс. Гудки прекратились. Пусть едет. А если перезвонит? Тогда скажу, что не нужно приезжать.

Андрей приехал вовремя, так и не перезвонив. Он сразу понравился и мне, и Тошке. Слушает внимательно. Учтив. Явно любит кошек, Тошка его подпустил и разрешил взять на руки, чего посторонним никогда не позволял. Как и пишет в рекламе, работает по принципам Джексона Галакси, который ведёт передачу «Адская кошка» на канале о животных. Он даже внешне интересен: побрит налысо, с брутальной эспаньолкой. Психолог выслушал меня.

— И вы его в этом случае запираете в другой комнате, да? — спросил, внимательно смотря на мои губы.

— Да…

— … Помогает?

— …Нет, — отвечая, уже понимала, что попала в какую-то его ловушку.

— Зачем тогда повторяете? — вскинув бровь и слегка прищуриваясь, спросил он.

Хорош! Неглуп, логичен, понравился. Тайком исследовала его, зная, что он не заметит, что смотрю на его отражение в окне, как в зеркало. Скоро всё его внимание переключилось на мои ноги. Была в гранжевых джинсах с дырками на коленях и в майке с коротким рукавом. Все прилично, не в халате же. Ноги голые, обязательно босиком, потому как всё о мужиках знаю. Все мужики одинаковы. Лакмус сработал. Внимание к моим ухоженным ногам со свежим педикюром говорило мне о начале его зависимости в отношении меня. Красота не только даётся истязанием себя диетами, но и стоит немалых денег. Привыкла. Иногда это радует, иногда этого хочешь, иногда ненавидишь, но любой мужик для меня сразу после перехода в ранг меня хотящих становится уже использованным. В смысле: я уже добилась своего, был там секс с подарками или нет, уже приклеила этикетку «пользовано», не отодрать теперь. На Андрея я прямо сейчас клеила этикетку, на которую уже не повлияют дальнейшие события. Но любопытен. Этот экземпляр вроде зарабатывает хорошо, если и в постели хорош, пусть при мне пока побудет, разрешу ему заботиться об мне… Животных опять же любит.

* * *

Телефон всё звонил, когда вдруг взглянул наверх, через слегка обледеневшее лобовое стекло прогреваемой машины. В окне стоял Куприяныч и махал мне рукой. Улыбнувшись ему, снял трубку. Звонившая клиентка сказала, что кот Тошка вроде ведёт себя сейчас нормально и в визите не нуждается и не могу ли я вместо её кота приехать к её друзьям, семейной паре, у которых кошечка стала очень агрессивной. Живут рядом с её ней. Записав адрес, позвонил Куприянычу, который всё стоял в окне. Разговаривая с ним, чувствовал запах мыла, которым опять вымыл перед уходом руки, уже не по надобности, больше для запаха. Договорившись завтра приехать к нему за шахматным реваншем, тронулся со стоянки к новой кошке с новым адресом.

Он был сантиметра четыре длиной, с большой чёрной мохнатой задницей, желтой полоской и белым пятнышком на конце. Не жужжал, крыльями не махал, молча брёл по газону, переползая с травинки на травинку. Но был весь какой-то уставший. Мартынов, подойдя к нему, сел на корточки. Летать мохнатый явно не мог или не умел.

Сходив к беседке, мужчина взял со стола салфетку и, посадив на неё насекомое, перенёс на цветок. Шмель, вцепившись в жёлтое соцветие, принялся жадно есть. Мартынов, сбегав домой за смартфоном, вернулся и сделал снимки шмеля с разных ракурсов. Неожиданно явственно увидел и красоту самого цветка, а ведь мимо ходил каждый день и не замечал.

Просматривая на ходу снимки, пошёл в дом. Быстро надев форму подполковника полиции, вышел во двор и завёл машину. Через секунду вышел из неё, хлопнув дверью. Приблизился к шмелю. Рассматривал его совсем близко, слегка согнув ноги в коленях и вытянув шею. Шмель сидел неподвижно. Не ел, смотрел на Мартынова. Вероятно, одного цветка такому мохнатому мало совсем. Наверное, всё съел, что в нём было, и сидит теперь, обиженный. Мартынов ткнул ему в мохнатую спину пальцем. Шмель лениво выкинул назад свою лапку, давая понять: «Иди на фиг, Мартынов, отвали». Взяв другой цветок, мужчина притянул его к своему подопечному. Мохнатый резво перебрался на цветок и принялся жевать, засовывая свой длинный хобот внутрь соцветия. Вероятно, он чавкал, просто было не слышно. Мартынов улыбнулся. Посмотрел на часы, потом на шмеля. Подождав с минуту, пока тот поест, подогнул ещё один цветок. Мохнатый выкинул в бок лапку, как он это уже делал: «Не мешай, Мартынов, ем». Достав сигарету, прикурил. У кого собака, кошка, а у него, Мартынова, шмель. Улыбнулся. Докурив до конца, сходил к крыльцу, затушив там в пепельнице окурок, вернулся к цветку со шмелём. На этот раз шмель согласился переползти на другой цветок. Голова и плечи мохнатого были перепачканы жёлтой пыльцой. Ел он уже не так жадно, уже не чавкая, а размеренно пережёвывая.

Мартынов, решив, что накормил подопечного, сел в заведённую машину, открыл пультом ворота, поехал на свою полицейскую работу.

* * *

— Ты совсем, Мартынов, долбанутый? На кой хрен ты мне это показываешь? — возмущённо вернув телефон, сказал мой начальник, взял опять вилку и начал есть. Весь его вид показывал возмущение.

Странная реакция. Сидя в столовой за обедом, рассказал ему про своего шмеля, он улыбался. Взял смартфон, увеличил, чтобы рассмотреть, а потом такая вот реакция.

— Ты чё, Лексеич? Что такого-то?

— Посмотри сам-то. Там, сзади шмеля твоего, куст шмали торчит.

Я взглянул в который раз на уже знакомые снимки. На заднем плане красовался цветущий куст конопли. Неожиданно. Как не было его прежде. Просто как ластиком прежде стёрли для моих глаз.

— Понимаешь, Мартынов… Я сам по молодости, до службы, покуривал. Но ты вот мне объясни, ты меня зачем подставляешь? Зачем мне знать, что ты траву растишь?

— Лексеич. Ёлки. Не подставляю, не видел я. Смотрел на шмеля, не видел, не обратил внимания. Не моя трава! Сосед, Сашка, это его, за забором. Ракурс такой, как если б близко. Да поехали ко мне, покажу, если не веришь. Да и тест без вопросов, не курю я её.

— Ни хрена себе у тебя соседи, Мартынов…

Попытался объяснить. Сашка — ровесник, в детстве дружили, всю жизнь рядом. В школе в одном классе. Всё детство вместе: тритонов ловили, землянки строили, свинец в банках лили, поджигные делали, карбид в бутылках взрывали, лягушек тростинкой надували. Потом как-то пути разошлись, я в институт, а он… Неблагополучные они. Асоциальная семья. Нищета. Мой скромный, по нынешним меркам, дом рядом с его покосившимся — дворец. У них всего три комнаты, а живут там с братом старшим и матерью за восемьдесят. Брат почти на двадцать лет старше, живет на пенсию в отдельной комнате. Трое девок, дочерей, от десяти до пятнадцати ещё у Сашки. С детьми и женой в одной комнате. Девки курят уже при них, мат стоит, жена пьёт. Работает один Сашка.

Сашка честный. Сашка добрый и никому ничего не навязывает. Его обзывают дети, орут жена и мать, а он работает себе, деньги им отдаёт, всё, как должное. И как объяснить Лексеичу, что люди они хорошие? Иногда завидую свободе этой семьи. Нищета, разруха, мат — всё внешне так, но в них любовь. Поведение такое, отрицание всех этикетов — это защита своей доброты от окружающего мира. Крики и мат — это лишь манера выражаться, как и некое стеснительное сокрытие любви. В них любовь и к ближнему, и к животным. Собак у них штук семь и полдома кошек. Ну, да, на огороде растут у него картошка, крапива и конопля. Сашка с братом курят её круглый год, но не продают никому ничего. Привыкли уже, сколько лет дымят. Бывает, правда, приезжают какие-то, но Сашка им так даёт, от денег отказывается, говорит: «карму портить». Да, кстати, он, Сашка, сам-то даже матом почти не ругается. Дети, даже младшая дочь, мать, брат, жена, говорят больше мата, чем информации. А он нет. Но как всё это объяснить Лексеичу? Не поймёт.

Начальник выслушал молча, с суровым видом, одел фуражку и начал подниматься.

— Ладно, хрен с ним, Дим, с твоим соседом, Сашкой. Пошли работать… Не видел я твоей конопли и про Сашку не слышал. Понял?… А шмель красивый у тебя.

* * *

Вроде бы, как и нормально всё с Лексеичем, а стало не по себе. Закрывшись в кабинете, сел в кресло и уставился на спящий компьютер. Работы после последнего сокращения навалилось ещё больше прежней. Времени её делать не было совсем. Куча бумаг, отчёты, планы. Но сейчас не мог делать ничего, просто тупо сидел и смотрел.