Львиная задача E-Book

Алина Рейнгард

Львиная задача

Город Киев стоял, стоит и будет стоять. Со всеми его удивительными мистическими местами, в которых происходят не менее мистические события… и порой становятся переломными для юных людей, которые попадают в эти мистические места. Особенно когда приходит Лев — и неважно, это просто учитель литературы или кто-то более древний, более могущественный — и направляет свой девятый «Б» на встречу с мистическими явлениями города Киева…

Эта книга писалась в преддверии весны 2022 года, а потом началась война. И все боялись, что знаковые места Киева не устоят. Но они были описаны в книге — и не могли не устоять. А это значит, что львиную задачу по спасению города Киев автор, написав эту книжку, уже выполнил.

Интересно, какую задачу Лев выдаст читателям?..

— Горишапка идёт! Горишапка! Тишина! — кричит народ в классе. Улыбаюсь — я ещё только по коридору иду, до дверей 9-Б ещё плестись и плестись, особенно — если это делать так медленно, словно я не к ученикам собираюсь, не вести урок, а его слушать. И урок этот мне категорически не нравится. Ну, как физика в своё время. Как же меня всегда раздражало желание Пугачёвой — на самом деле Ткаченко, но как иначе можно было прозвать учительницу по имени Алла Борисовна?! — объяснить нам всем законы физики. К тому времени, когда я закончил школу, почти все они уже были опровергнуты, а к выпуску из универа — тем более. А физику дети продолжают изучать, как ни странно. Хотя и новости смотрят, и за окно тоже.

— Медленно как-то идёте, Лев Артёмович, — улыбается мне Борис Михайлович, учитель трудового обучения. У него сейчас урока нет, так что может себе позволить спокойненько плестись в столовую. — И не скажешь, что у вас фамилия такая… скоростная. Когда на воре шапка горит, он же должен быстренько-быстренько, со всех ног…

— А я не вор, — отрезаю, и спокойно прохожу мимо трудовика, как раз обдумывающего, как безответственно я отношусь к работе, кто же, мол, таких молодых преподавать берёт, как этот Горишапка… Достали люди, которые издеваются над моей фамилией. Я иду медленно, потому что цель моя — не прекращать шум в классе суровым выкриком, а зайти в уже тихое помещение. В то, где все сидят спокойно, ждут меня.

И добиваюсь своего.

— Доброе утро, — говорю своему девятому-бэ классу.

— Да уже час дня, — перешёптываются.

— Ничего, — улыбаюсь, — всё, что не вечер — то ещё может считаться утром! — Не буду же я объяснять, что, в отличие от них, которым в школу к восьми тридцати, недавно поднялся: они только завидовать будут, а у меня с утра сегодня уроков не было, только вот у своих сдвоенная литература. — Я, собственно, к вам не с уроком, а с сообщением. Да-да, вы правильно всё расслышали: уроков сегодня больше не будет. Хочу выделить вам пару часов н задачку, и задачка не очень-то и простая…

Перешёптываются.

— Все обедали? — спрашиваю. Обедали не все, обедали только те, кто оплачивал питание.

— Так, — говорю строго, — на пирожки у всех деньги есть?

Двадцать голов утвердительно кивают.

— Сейчас айда в столовую, возьмёте пирожков на всякий случай, а то не знаю, сколько времени на задачу уйдёт. Так, стоп! Куда? Вначале я задачу объясню. И, если у вас есть какие-то планы, кружки там, или что — будьте готовы рискнуть. Я правда не знаю, сколько у вас времени уйдёт. Если будет надо объяснить родителям, почему вы всё на свете пропустили — отправляйте ко мне. Да я и сам пару слов набросаю в родительском чате.

А теперь двадцать пар глаз меня пожирают — все двадцать удивлённо. Куда я собираюсь их направить вместо последних двух уроков, да ещё и так, что могут задержаться, возможно, до самого вечера? Что это за урок литературы такой?

— Слушаем внимательно, — перекидываю прядь длинных волосы на ухо. Двое, или трое девчонок синхронно думают: какой же он лев, такая светлая грива, не зря его Львом и зовут!.. Как же удобно читать мысли, направленные на тебя. Если бы читал все мысли вообще — с ума бы сошёл. Улыбаюсь, начинаю рассказывать:

— Литература, друзья, — это не просто изучение чужих произведений. Это и самостоятельное их создание. — Что он несёт, он что, хочет, чтобы мы до вечера пытались написать хотя бы что-нибудь, да у него совсем крыша поехала, — это со всех сторон. Именно поэтому я бы и не пошёл никогда работать в учебное заведение, где всегда аудитория обо мне что-то будет думать — не пошёл бы, если бы у меня не было цели поставить перед школьниками подобную задачу. Ничего, они перейдут в десятый, причём не все, большинство уйдёт в колледжи и техникумы, и классы объединят. Бывших «моих» будет учить Пугачёва вместе с остальными «ашниками», а я возьму какой-то другой класс… Или даже потребности брать уже и не будет. Двадцать привлечённых — это разве не достаточное количество? Может, оно отпустит, и я займусь чем-нибудь более спокойным…

— Литература, — продолжаю, — это не всегда написанные тексты. Один классик когда-то говорил, что поэты-практики — это те люди, которые словно бы стихи пишут своими действиями, своей собственной жизнью. Это я вам и предлагаю, именно это — создайте мне истории. Истории о том, как вы исследовали то или иное мистическое явление нашего города. Гайд в Интернете найдёте? Всё же уже рассказали — куда и почему не советуют подходить, к чему — приближаться. Вот у вас и есть задача — приблизиться. Как по мне, преинтересное! А результатом можете сделать сочинение.

Он же говорил, ничего писать не надо будет!..

— Да-да, — улыбаюсь первой парте, — вижу в твоих глазах. Не надо будет ничего писать, сочинение будет устное. Просто расскажете мне, как всё прошло, что вы видели, что исследовали. Только, очень прошу, распределите места между собой — не ходите по двое, только самостоятельно, каждый. И подходите ко мне домой — покажете, что удалось добыть.

Дома у меня они все не раз уже были. И ещё не раз будут — после выполнения такой задачи. Это я готов гарантировать.

— Потому сейчас, — продолжаю, — марш в столовую. Наберите с собой, перехватите что-то на месте… Это сейчас не особо важно. Главное — места распределите. Вовчик, назначаю тебя, так сказать, распределяющим организатором. Ты справишься.

Вовчик — это не имя, это фамилия такая. Самая интересная, наверное, в моём классе.

— А я пошёл домой. На выходе скажу охране, чтобы моих выпускали. Так и говорите — выполняем задачу, которую дал Лев Артёмович…

— Львиную задачу выполняем, — смеётся вслух Рина. Ярко-зелёные волосы её создают впечатление, что она и смеётся чем-то зелёным. — Как львиную долю. То есть большое, серьёзное. Значит, сложное!

— А вот насколько она будет львиной — насколько львиную долю ваших сил заберёт, — увидите!..

Выхожу из помещения.

Неужели наконец-то тихо.

Как хорошо, что стены помогают не слышать даже мыслей обо мне. Иначе я бы не выжил. И о личной жизни точно так же мог бы забыть: сейчас хотя бы спрятаться в собственной комнате у меня шансы есть. Тем более что любимый человек — в курсе. И всё понимает.

А кошачьих мыслей я не слышу. Сейчас обниму Ализу, буду сидеть, ждать, когда они начнут приходить. Ализа — это значит радость. Кошка не моя, она как раз любимого человека, а любимый человек изучал иврит и в курсе, как называть зверюшек, чтобы они и вправду в жизни пользу приносили.

Пускай просто мяукает и радость приносит в качестве пользы. А чем ещё кошка может угодить льву?..

— Главный почтамт!

Это громко говорит наш Вовчик, распределяя мистические места среди девятого класса «Б». Нарыл подборочку, что тут скажешь. Вот никогда не думала, что на Главпочтамте что-то происходит. Вроде как письма как через него ходили, так и ходят, ничего не закрывали там? Или есть какие-то мистические явления на нём тоже?

— Что-то припоминаю, — задумчиво отвечает Вик. — Это там вроде как здание заколдованное, привидения и всё такое?

— О привидениях — это всё легенды, — смеётся наша Ева, ну, то есть, конечно, Евтушенко. Его Олегом звать, но с такими патлами… ну да, у классного руководителя, у Льва, тоже патлы, но он хотя бы глаза не подкрашивает. А этот, ну или эта, что-то там говорит о своих любимых Дэвидах, один Бовви, или Бои, не припомню точно, а второй Демьян, хотя я и запуталась, Дэвид у него — имя или фамилия… Я этих женоподобных артистов никогда не запоминала нормально. Зато Ева всё помнит:

— Вы никогда не слышали о киевском Главном почтамте? Там такое творится временами… Пока все на работе, ничего изнутри не видно. А когда уходят, там свет мигает в разных кабинетах, почтовые ящики сами открываются… И это не привидения. Привидений не бывает, все это знают. Оно само так. Оно живое! Ночью так точно…

— У нас задача на день, а не на ночь, — нетерпеливо перебивает Игорь. — Мне бы поскорее сбегать, а то опоздаю…

И куда он постоянно опаздывает.

— А днём там надо рядом погулять, — продолжает Ева, то есть Олег. — И сразу письмо получишь, с датой собственной смерти! Все получают, иначе не бывает. И никто, кроме адресата, не видит, что в это письме. Просто белый лист бумаги. Но адресат видит — он знае, там именно его смерть…

— А тебе откуда известно, что там, на этих листочках, именно дата смерти? Никто же не видит, — уточняет Вик.

Вовчик как раз копается в Гугле. Ева наконец-то чего-то не знает!

— Смотри, — говорит наконец-то наш искатель, — когда-то первого человека, который отказывался рассказывать, что было в письме, спросили: там дата твоей смерти будущей, что ли?! И этот человек кивнул. С тех пор и принято считать, что именно дата смерти там и будет.

— Ну тогда надо Иванцову туда! — выкрикивает Тедди Тимош. Ещё один с прозвищем — он Фёдор вообще-то, но кудряшки такие, что только мишкой Тедди называют.

— А меня чего вдруг? — удивляюсь.

— А её дата нескоро будет! Надежда умирает последней!

Ох как я ненавижу эту пословицу.

— А вот и пойду, — говорю внезапно. — То есть поеду. Крещатик — на метро недалеко. Я метнусь кабанчиком, получу письмо, и ко Льву сразу же. Или ты, Игорь, хочешь? Ты же спешишь.

Должна же я хоть к кому-то быть доброй.

— Мне слишком далеко, — бурчит Климов. — Я место поближе поищу.

Дальше уже не слушаю. Вот и хорошо. Пирожков я набрала, но сомневаюсь, что придётся долго ждать. Мне тоже домой поскорее бы. Желательно — чтобы после семи уроков как бы как раз. К двум доберусь до Главпочтамта, если там потрачу полчасика максимум, то успею. Что там надо, побродить вокруг здания? Так разве же это проблема?

Я и не на такое способна. Я способна умирать последней.

И вернуться из школы просто категорически должна вовремя! Мама волноваться будет. Считать, что со мной что-нибудь случилось. Она иначе уже не умеет. Когда родилась старшая сестра… то она и не родилась вообще будто бы. Её ждали-ждали, а она родилась мёртвой. Родители уже решили, что звать ей будут Верой, и вера их в Веру была просто неимоверной… только не оправдалась. Мама уже через год родила меня, и на этот раз — удачно. Сказала, второй Веры в семье не будет, Верочкина могила уже на семейном участке кладбища есть… Папа предложил назвать Надеждой, на меня ведь вся надежда! Ну и назвали. А когда ещё через пять лет родилась Люба, ей имя уже никто не выбирал — была Вера, есть Надежда, должна быть и Любовь!

Так бы и жили — печально вспоминая первые, неудачные, роды, и радуясь двум девочкам. Но Люба заболела менингитом. До последнего никто и не задумывался, что это плохо кончится, ведь в наше время, когда есть антибиотики, от такого не умирают! А она взяла и умерла.

На тебя вся надежда, говорят мне дома. Сколько лет уже говорят! И постоянно — Надюша, где ты была? Возвращайся вовремя! Ну как ты можешь так с мамой, она же за тебя боится, переживает!

Получу письмо с датой собственной смерти — по крайней мере, буду знать, чем маму успокоить. Ещё не пора, ещё не время. Спокойно, я не умру вот прямо сегодня. Отпусти страдашки, Надежда не просто умирает последней, Надежда умрёт ещё не скоро!

Таким образом, львиная задача кажется очень простой. Приехать на Крещатик. Купить себе мороженого — там такое классное «мягкое» мороженое продают, люблю, просто обожаю! Дойти быстренько до Главпочтамта. Погода сегодня спокойная, ветер не сильный, в воздухе ощутимо тянет весной. Пробегусь вокруг здания — и домой с текстом. Какая там львиная задача, эта задача лёгкая, правда же. Почему же я раньше не знала о письмах с датой смерти, я бы уже давно…

В наушниках поёт Надя Дорофеева — ещё с тех времён, когда они вместе с парнем игрались во время и стекло, то есть во время, которое истекло, такая там игра слов… Моя тёзка, между прочим. И время, кстати, и вправду может истечь, если я не поспешу. Надо прибавить шагу! Вот же он, Главпочтамт, прямо, вижу уже! Наскоро доедаю мороженое, выбрасываю салфетку. Может, время Надежды истекло, но она же теперь сольно поёт. Но тут — ещё в составе группы. Дым, дым, ты урой меня, дым… Стоп. И правда дым. И правда укрыл.

Я же не успела даже круг ещё обойти полный! Просто прошлась мимо главного входа и завернула за угол, ну правда же! А тут — дым. Как в наушниках — горький, словно токсичная полынь. Впрочем, в наушниках ничего уже не играет. Тишина. А как уместна была бы фраза из припева «в чём моя вина, что осталась одна, танцевать я одна!». Хотя стоп, нет, не уместна. Лев как раз вчера это объяснял: в украинском языке «одна» — это в количестве одного человека, а не без никого больше, и «осталась одна» — категорически неправильно, разговорный оборот просто. Песня «Дым» же на украинском языке! Боже, чем я занимаюсь?! Я стою у Главпочтамта, вокруг — дым, ничего не видно, и не слышно, и даже музыка в ушах не играет, а я тут об уроках Льва думаю!.. О тех, которые именно что уроки, а не так, исследование мистических явлений…

Тишина, тишина, тишина… и Надежда посреди тишины. Как иначе сказать. Я — Надежда, я — посреди тишины. Только что играла Надя Дорофеева, теперь играть Надя Иванцова. Точнее, не играет. Играется. С главным почтамтом города Киева поиграться решила.

— Я пришла получить письмо, — произношу вслух. Может, получу ответ? Надпись «5 января 2088 года, после удачных новогодних праздников, во сне»? Но вдруг посреди дыма, из ниоткуда, появляется… нет, не один только листик. Их десятки! Я подхватываю первый, который пролетает мимо меня. Музыка не играет, техника вообще не работает, я даже подсветить смартфоном не могу! Но на листочке почему-то всё видно, буквы словно подсвечиваются:

«Завтра, под машиной».

Что? Завтра? А если я не буду выходить из дома?.. И в руку попадает другой листок: «Через неделю, у бабушки дома случится пожар».

Они не исчезают, не прекращают лететь мне к руки! «На школьной экскурсии в мае, автобус попадёт в ДТП», «Летом на море, утонешь», «Наушники ударят током, а я тебе говорила, не слушай ты музыку через наушники!», «Полезешь на верхнюю полку за посудой в четверг, и разобьёшься, свернёшь себе шею, а я же говорила!», «Не выключишь воду, и тебя затопит, когда мы с папой поедем в гости в понедельник, я же говорила, говорила, говорила!..».

Я понимаю.

Это не моя дата смерти, и даже не её варианты. Это страхи моей мамы. Она же говорила — да, надежда умирает последней, и Надежда тоже умирает последней, ведь Вера и Любовь уже умерли, а теперь и я… Она уверена в этом. Она не сможет иначе. Она боится за меня…

— А можно настоящую дату? — спрашиваю вслух. Ничего себе дым — я бы не удивилась, если бы он просто исчез от такого вопроса, но нет, он остаётся, исчезают бумажки! Вообще, каждая!

Нет настоящей даты?

В руках оказывается новый листочек, и именно это на нём и написано: нет настоящей даты. Сто-о-оп… да он же просто мои мысли озвучивает. Я попросила что-то, что было бы ближе мне, чем маме, вот и получила. Нет настоящей даты, потому как я не знаю настоящей даты!

Внезапно становится легко на душе — просто невероятно легко. Я хотела оправдать надежды мамы? Выжить? Так я же выжила! Надежда умирает последней — меня не забрал менингит в детстве, я родилась здоровой и крепкой. Я в порядке, ничего плохого со мной не произошло! Я буду жить, мама! Чего ещё ты от меня хочешь?

Снова письма. Письма посреди дыма, словно сотканные из этого дыма… «Стань врачом», «Стань учительницей», «Иди в бизнес, бюджетные профессии счастья не принесут», «Выйди замуж», «Живи только для себя», «Роди двоих детей», «Никогда не рожай, это ужас», «Поступи в колледж», «Получай полное среднее образование, зачем тебе какой-то там техникум», «Не заставляй меня чувствовать», «Заставь меня чувствовать», «Не позволяй мне тебя любить», «Позволь, я буду любить тебя»…

Заставь меня чувствовать. Вот чего она хочет — на самом деле. Вот почему так боится. Она не смерти моей боится, боится собственных чувств на этот счёт… Она не зможет скрывать, что любила меня, если я умру. Она просто не сможет…

— Мама, — говорю вслух, и мои слова оказываются передо мной на чистом листе бумаги, — я не собираюсь умирать, как мои сёстры, но я хочу жить, как я! Я хочу перестать бояться опоздать домой — ты же будешь волноваться, и даже если позвонишь мне, и я скажу, что всё хорошо, в это не поверишь!.. Бояться получить плохую оценку — ведь ты скажешь, что моя жизнь идёт на дно, что я плохо кончу! Бояться признаться в любви мальчику, который меня понимает, ведь тоже потерял брата, только старшего — ведь ты не поверишь, что мы просто друзья, которые любят друг друга так, как только можно в пятнадцать лет, ты решишь, что всё это несомненно кончится плохо! Мама, ты боишься всего, потому и я боюсь всего. Я даже не знаю, кем мне стать в будущем, потому что ты этого не знаешь, ты боишься каждого варианта, боишься за каждый мой шаг! Ты не хочешь чувствовать, но чувствуешь — страх, кучу страха! А я не хочу чувствовать этот страх. Я — не ты, я отдельный человек! Я понимаю, что такие несчастья, как в нашей семье, встречаются, что мы не одни такие, что такова жизнь, и надо жить дальше, надо надеяться! Вы с папой дали мне имя Надежда — так позвольте мне надежду! Дайте мне право надеяться, право жить! Я хочу жить и буду! Надежда ведь умирает последней!

Листочек — у меня в руках. Интересно, смогут ли прочитать на нём то же самое другие люди… Впрочем, не смогут. Ева рассказывала… в смысле Олег рассказывал. Ну не могу я перестать его дразнить. Это же вам не Вик.

А вот Вику надо тоже написать. Просто потому, что, глядя на вот такую вот шпаргалку, я смогу зачитать ему то, что хочу сказать. И маме буду читать — с «её» листочка. Я боюсь говорить без репетиций, я боюсь делать что-либо без подготовки, если это касается общения с другими людьми. Теперь у меня есть возможность написать себе такие шпоры, которые никто, кроме меня, не разберёт!..

И я пишу, то есть наговариваю, надиктовываю дыму Главпочтамта. Первый листочек я уже спрятала в карман — хорошо, что на пальто они достаточно глубокие, не потеряю.

— Виктор, — говорю, и слова появляются на бумаге, — Вик! Я не знаю, как тебе сказать на самом деле, но после того, что со мной произошло возле Главпочтамта, у меня нет выбора, я должна признаться. Я вижу твои глаза. Я знаю, что ты потерял брата, и что родители возложили вину на тебя. Я потеряла сестру — даже двоих сестёр, но старшая умерла ещё до моего рождения, так что с её смертью я никак не связана. А со смертью второй — да. Она же заболела после того, как я катала её на санках на школьном дворе — слишком холодный снег, слишком суровая зима, даже странно, откуда у нас в городе такая взялась, пускай и была недолго, но этого хватило… Да, мама сама сказала мне выйти с Любой, я же на пять лет старше, ещё не поздно, школа рядом с домом… И потому вина — её, а не моя, если уже так мерять. Но какая мать признает пододбное? Она не готова — но не готова и меня напрямую обвинить. Хотя постоянно говорит, мол, ты пошла с Любочкой гулять, и такое вот случилось, пойдёшь одна, и я не знаю, что случится с тобой! Это фактически обвинение… И я живу точно так же, как и ты.

Некоторое время молчу, и листок оказывается у меня в руке. Считает, что я дописала. Ну так что же, попросим у Главного Почтамта другой листочек. Главный Почтамт — живой, это я уже окончательно поняла. Не какой-то там Главпочтамт, или главный почтамт города, с маленькой буквы каждое слово. Он — настоящее живое существо, и сегодня он мне поможет. Поможет высказать свои мысли — и жить!

— Вик, — говорю я затем, а слова появляются на новом листе, — я понимаю, что в нашем возрасте говорить о любви было бы глупостью. Но я, наверное, тебе в ней признаюсь. Ну или не в любви. Или просто в том, что ты мне нужен… Я уже несколько лет смотрю на тебя — ты за второй партой у окна, я за третьей посередине, ты с Орлинской, я с Максимом… И хочу, чтобы рядом сидел ты. Мне пусто. Мне не с кем разделить всю эту пустоту, у меня нет человека, который бы понимал, что это такое — терять и оставаться… Вик, я не считаю, что всё это навсегда, что мы поженимся, что я стану Надеждой Арещенко, я вообще не думаю наперёд. Я просто хочу сейчас держаться за руки, понимаешь? Быть — не в одиночестве. Я не хочу больше быть одна. У меня даже подруг в нашем классе нет, а то мама переживать будет, что я слишком много времени с ними провожу… Да что там мама! У меня нет подруг, потому что они меня — не поймут! В нашем классе ты единственный, кто терял! Виктор, Вик, ты мне нужен. Я же тебе — тоже?..

Дописала. То есть — договорила. Листочек — в карман. Теперь всё. Я справилась с задачей Льва? Нет. Только с её частью. Задачей Льва, львиной задачей как задачей сложной, трудной, почти невыполнимой будет зачитать эти письма вслух.

— Господин Главный Почтамт, я закончила и получила все свои письма. Отпустите меня домой, прошу вас, — шепчу, но он меня слышит. Дым рассеялся. Музыка снова заиграла, я слышу о сердце, которое горит… Нет, это у меня горит сердце.

Иду — да нет, почти бегу! — по Крещатику. Намерения прочитать письма вслух то серьёзные, решительные, то словно бы угасают. Я не могу! Я не способна! Или нет? Наверное, я не справлюсь с задачей, если всё это не выскажу. Наверное, не смогу…

В метро вырываю из тетрадки двойной листок, достаю ручку, начинаю переписывать то, что записала для мамы. Я не смогу произнести это вслух. Просто не смогу. А вот оставить письмо на кухонном столе — без проблем. Затем поцеловать маму в щёчку, сказать, что оставила ей кое-что посмотреть, а сама — ко Льву Артёмовичу, надо занести ему кое-что по домашнему заданию, вернусь скоро-скоро! И вернуться — тогда, когда сама буду считать нужным. Не слишком поздно, конечно, зачем её нервировать.

Но мамы нет дома! Я слишком рано пришла. Планировала же где-то с полчаса у Главпочтамта провести, а в дыму пробыла, кажется, не больше пары минут… И мама, судя по всему, пошла в магазин. У нас как раз на первом этаже магазинчик есть, соседний подъезд… Сейчас вернётся! Надо спешить! Наскоро швыряю письмо на стол, сверху на чайник с чаем — он ещё горячий, она недавно ушла, так что точно в наш магазинчик. И — вниз! Только бы не столкнуться в лифте!

Не столкнулись. Выбегаю через второй выход, не с парадной стороны. И — ко Льву! Я первая, правда же?

Я первая. Лев Артёмович открывает, улыбается мне, велит раздеваться, а сам идёт на кухню, ставить чай. Я снимаю пальто, затем — сапоги, а потом смотрю перед собой и тихо произношу:

— Лев Артёмович, я не знаю, что вам рассказывать…

Слова появляются на листочке передо мной. Чёрт! Что это вообще такое? Когда листочки появлялись посреди дыма, когда они не исчезли потом — проверяю карман пальто, уже висящего на крючке, да, письмо Вику ещё там, — это казалось таким естественным! Но я что… вынесла способность писать невидимые письма голосом с собой? Наружу?

Сама не замечаю, как произношу это вслух, как всматриваюсь заворожённо в буквы, появившиеся на бумаге. А Лев Артёмович говорит, появившись рядом:

— Я рад, что ты нашла для себя собственную силу, Надюша.

Хватаюсь за него:

— Силу?! Вы что-то об этом знаете?! Вы не просто так поставили перед нам такую задачу? Я теперь всегда буду писать письма вслух, когда буду оставаться одна?!

— Одна? — он улыбается. — А мой дар, напротив, в одиночестве не работает…

Его дар?!

— Давай на кухню, у меня чай есть, а у тебя, наверное, есть пирожки, когда бы ты их съела?

И правда. Надо выпить чаю. И, наверное, не вдвоём со Львом. Вот снова звонок в дверь.

Интересно, кто же придёт следующим?..

— Лысая Гора, — громко произносит Вовчик сразу же, как только Иванцова покидает столовую. — Кто жаждет посетить Лысую Гору?

— Наверно, кто-то лысый, — этот Тедди просто невыносим. Рассматриваю свой маникюр. С ним всё в порядке, ноготочки блестят, землянички на безыменных пальцах просто очаровательно ногти украшают. Если бы у меня так на душе блестело!.. Но для этого, наверное, нужно посетить врача. Но Мария Алексеевна всё ведь расскажет маме. Нужно найти другого. Где его найти? Кого попросить о помощи? Вовчик бы мне врача нашёл, он же у нас мастер гугл-поиска, но придётся говорить, какого именно врача надо, и вот тут уже начнутся расспросы… Нет, так нельзя, не позволю.