Дорамароман E-Book

дорамароман

михаил захаров

No Kidding Press

Информация от издательства

Захаров, М.

Дорамароман / М. Захаров. — М. : No Kidding Press, 2022.

ISBN  978-5-6046450-6-2

Дебютный роман кинокритика и переводчика Михаила Захарова едва ли вписывается в жанровые рамки романа взросления или любой другой привычной литературной формы. Это коллаж из воспоминаний, киноэссе и рецензий с аккуратными библиографическими ссылками, неожиданными литературными аллюзиями и цитатами из комиксов и видеоигр. Рассказы о тиндер-свиданиях и поездках на фестивали сменяются критическим анализом работ Оливье Ассайаса и Клер Дени, а заканчивается книга и вовсе списком использованных источников. «Дорамароман» — это книга о блуждании и поисках себя, о любви и идентичности, книга о кино, слове, тексте и изображении.

Содержание

Путешествие к центру себя

Название книги Михаила Захарова составлено из наименований двух жанров, один из которых соответствует популярному в Восточной Азии телевизионному мелодраматическому формату, а другой указывает на самый главный жанр европейской литературы, невозможный без последовательного изменения сущности героя во времени и пространстве. Жанровое удвоение принципиально еще и потому, что удерживает важную для автора-героя книги тему двойной vs. мерцающей идентичности, которая словно бы предопределяется еще до рождения, в момент встречи его мамы и отца, затем навсегда отбывшего в Южную Корею. Флюидность коренится в биографии и явно затрагивает глубокие слои самоощущения, которые показывают себя не только через достаточно сдержанные автобиографические пассажи, но, главным образом, через эмблематические образы современного мира и в сценах из фильмов любимых (или лучше сказать — необходимых) режиссеров: Хон Сан-су, Тодд Хейнс, Клер Дени, Оливье Ассайас и др. Дени и Ассайас, герои которых пребывают в холодном междумирье (реальное-виртуальное, женское-мужское, повседневное-потустороннее, etc.), играют здесь особую роль, и пространное эссе об этих режиссерах – одно из кульминационных мест в книге.

Пришедшая из кинематографа свобода воображения позволяет Михаилу Захарову расширить рамку квир-письма на русском языке, не особенно оглядываясь на великие образцы прошлого: кажется, на эту книгу в большей степени повлиял Грегг Араки и гендерная теория, чем Евгений Харитонов или Александр Ильянен (которых тоже не будем списывать со счетов, так как капризная ильяненовская меланхолия нет-нет да и проглянет в «Дорамаромане»). Важно и то, что почти все квир-авторы склонны изымать себя из культурной экономии мира straight, стремясь к эмоциональному и, в конечном счете, политическому и экономическому сепаратизму, тогда как Захаров стремится попасть в самую сердцевину мира верифицируемых образов, переписывая интересный ему сегмент современной культуры на свой лад. Возможно, кто-то упрекнет Захарова в том, что образы масскульта – слишком предсказуемая защита от разбегающегося в разные стороны гетерогенного мира, но в книге, на мой взгляд, уже присутствует ответ на возможные обвинения в схоластике и эскалации масскульта: «Я сквозь слезы говорю ему, что живу историями, рассказываю их и питаюсь ими, делюсь собой и требую того же взамен».

Довольно стремительная смена тем и мизансцен вкупе с настойчивым самонаблюдением подтверждает точность выбранного названия. Но все-таки книга не сводится только к жанровым наименованиям. Начинаясь с объективистского, написанного почти в стилистике отчета (и в то же время пронзительного, задающего настроение всему тексту) автобиографического пассажа, книга довольно быстро приобретает калейдоскопическое разнообразие, соединяя в себе и подробные описания геймера, и культурологическую медитацию синефила, и аррогантную исповедь уязвленного возлюбленного. Автор-герой стремится синхронизировать себя с миром, где прошлому-настоящему-будущему безоговорочно отказано в линейности. Склеивая фрагменты мира в калейдоскопическое целое, Захаров обнаруживает зазор, который заполняется внимательно препарированными визуальными образами.

Как нетрудно догадаться, подобное отношение ко времени и сознанию сформировано миром тотальной репрезентации, давно уже приобретшей интерактивный характер: первой ласточкой этого состояния был кинематограф, интерес к которому проходит через всю книгу Захарова. Впрочем, слова «интерес» тут недостаточно. Скорее, кино служит наваждением или, по меньшей мере, фоном, на котором разворачивается драма склонных к одиночеству людей и предметов. Здесь можно вновь вспомнить столь интересующих Захарова Дени и Ассайаса, которые особенно чувствительны к атмосфере — вплоть до температуры — внутри кинопроизведения, которая всегда ненавязчиво совпадает с Zeitgeist. Оставаясь погруженным в свои обстоятельства, «саморефлексивный, но не мастурбаторный» автор-герой книги в то же время оказывается наблюдателем едва различимых изменений социального ландшафта, за которыми ощущаются более обширные сдвиги в культуре, уже не имеющей национальных и географических границ.

Денис Ларионов

Благодарности

Я закончил «Дорамароман» в 22 года. Сейчас я бы не только написал эту книгу совершенно иначе, но и повел бы себя по-другому в описанных ситуациях (и как минимум не стал бы осуждать кого-то за употребление рекреационных наркотиков). В основе книги, помимо прочего, лежала цель показать различные стороны российского гей-сообщества в определенный промежуток времени без какого-либо предубеждения, поэтому мне в первую очередь хотелось бы принести извинения тем, кто считает, что представлен в этой книге недолжным образом.

В «Дорамароман» вошли как оригинальные, так и значительно переработанные тексты, ранее опубликованные в других изданиях: сообществе [moisture], блоге stenograme, телеграм-канале @against_interpretation, медиа syg.ma и журнале «НЕЗНАНИЕ». Я благодарен редакторам упомянутых изданий: Назару Свистуну, Владу Гагину, Арине Бойко и Лизе Каменской, — за проявленное доверие. Спасибо издательнице No Kidding Press Саше Шадриной за то, что взялась опубликовать эту книгу, и выпускающей редакторке Лайме Андерсон за проделанную работу. Отдельное спасибо Денису Ларионову за редактуру и предисловие.

Я благодарен всем, кто поддерживал меня при написании этой книги: Арсению Аксенову, Яне Двоенко, Ире Дмитриевой, Дарье Коноваленко, Дарье Кузнецовой, Яне Мельниковой, Руслану Насырову, Арине Олюниной, Илье Павленко, Максиму Печерскому, Лере Романовой, Георгию и Елене Соколовым, Максиму Трудову, Вадиму Хлопкову, Юлии Черновой и Александре Шумихиной. Отдельное спасибо Лере Конончук, Георгию Мартиросяну и Егору Софронову за их советы.

За бдение над пауком спасибо Мадине Гасими, Юлии Коробовой, Арине Нестеровой, Луизе Низамовой и Станиславу Речковичу. За Америку — Инне Дмитриевой и Александре Хрисановой.

Я навсегда признателен двум главным преподавателям писательского мастерства в моей жизни: Алану Черчесову и Ольге Рейзен.

Я благодарен Дарье Кузнецовой и Максиму Печерскому за визуальное решение, созданное для книги.

Спасибо всем принимавшим меня институциям и резиденциям: университету Айовы, школе интерпретации современного искусства «Пайдейя» и резиденции технологий и искусств «КвартаРиата». Спасибо всем за гостеприимство в Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде, Пензе, Самаре, Тольятти и Набережных Челнах.

Спасибо Ире Дмитриевой за «Окраину». Спасибо К. за то, что составил мне компанию.

Спасибо моей матери — эта книга посвящается ей.

I’d like you to look at the pictures attached. They are absolutely real and in no way are digitally manipulated. This is not a spam letter (don't all the spam letters start like that, though?) and in no way a joke; yet I don't want you to accept this completely without irony — I, for myself, would totally freak out if I learned I have a new sibling someplace out there (in fact, I did, when my mom told me). Hope I’ll not ruin your day by this letter. OK, here goes!

I think I'll start by introducing myself. I was born in Smolensk, Russia, where your father happened to work in the middle 90’s. He met a woman whom he had an affair with (I'm listening to a Leonard Cohen CD right now that they used to listen to) despite having a wife and two children, a son and a daughter, in Korea. The woman understood the situation perfectly, and after discovering her pregnancy, being thirty and childless, decided to keep the baby. Her family was in shock, but they managed somehow. I was born in 1996; in 2001, I've seen the last of my father, who, as you might've already guessed, happens to be yours as well.

That's how the story goes. My mother kept your existence in secret, and it's only recently that I found out about you.

I’m not going to ask you for money or any such thing, that would be absurd. However, I’d like to ask you two things: please, don't tell father, he shouldn't know I contacted you — I’ve sent him a long letter a year ago in which I accused him of not being responsible and abandoning me and my mother, and he never replied; even if you confront him, he will deny my existence. The second thing is, I'd like to get in touch with you. I'm sure we have a lot to discuss. If you are shocked by this or angry or if you think this is too weird, I understand. But please, do try to understand me as well — it was a hell, being raised in a country such as mine, only to find out that I have some relatives from, you might as well say, an alternative universe.

I've sent an identical message to your (and my) sibling, and I hope at least one of you answers me. Can't say I love you or anything like that (since I've never met you and that would sound cheap and insincere) but I'm certainly curious about you!

A letter that was never sent, 20171

События, описанные в этой книге, представляют собой воспоминания автора. Диалоги не являются дословным пересказом, но они точно передают воспоминания автора и правдиво воспроизводят общий смысл сказанного.

Моей матери,

которая привела всё в движение

Я во всем обвиню кино.

«Крик 2» (1997), реж. Уэс Крейвен

кроме жен и детей

В 1945 году в Германию вошли советские оккупационные войска, которые на протяжении следующих сорока лет дислоцировались в ГДР. В 1989 году произошло разрушение Берлинской стены и последующее объединение Германии. Михаил Горбачев объявил план одностороннего сокращения Вооруженных Сил СССР. Советские войска, к этому моменту переименованные в Западную группу войск, начали возвращение домой, официально завершившееся в 1994 году. Огромные вложения Министерства обороны подхватили и выкорчевали целые военные города, чтобы пересадить их на российскую территорию, оставив позади города-призраки2.

***

В 1950-е годы Корея практиковала импортозамещение — знаменитое корейское экономическое чудо было результатом партнерства между государством и промышленностью. В результате многолетней практики выработалась корпоративная политика, основанная на конфуцианстве и системе так называемых чеболей — конгломератов с патерналистским менеджментом, в которых у руля стоят кланы, состоящие из родственников и друзей семьи. Отношения в чеболях устроены по династическому принципу: фирмы относятся к своим сотрудникам как к сыновьям, а сотрудники должны почитать начальников как отцов. К 1990-м годам ригидная иерархия начала трескаться: чеболи погрязли в долгах и перестали справляться со своими обязательствами.

В 1993 году президент компании Samsung Ли Гонхи собрал сотни сотрудников в конференц-зале франкфуртского отеля Falkenstein Grand Kempinski, интерьер которого впоследствии был воспроизведен в южнокорейском городе Йонъин, и произнес там трехдневную речь. Позднее она получит название «Франкфуртская декларация 1993 года» и превратится в двухсотстраничную книгу, «Библию нового менеджмента», с которой будет обязан ознакомиться каждый сотрудник. В декларации Ли предложил реформировать компанию, чрезмерно зацикленную на корейской культуре, и превратить ее в международную корпорацию, производящую качественные товары. Декларация послужила отправной точкой для глобальной экспансии Samsung, в ходе которой компания впервые наняла на работу иностранцев и начала отправлять корейских сотрудников за рубеж. Во время собрания Ли произнес фразу, ставшую корпоративным девизом: «Измените всё, кроме жен и детей». Как отмечает новозеландский художник Саймон Денни, посвятивший Франкфуртской конференции художественный проект New Management, «с одной стороны, это потрясающая, эйфорическая греза об экспансии, а с другой — предельно националистическое стремление к политическому и экономическому самоутверждению, которое основано на беспощадном соперничестве и исключает другие варианты»3.

***

Во время поездок на «Ласточках» по направлению Москва-Смоленск женский голос называет степень военного отличия каждого города, а по прибытии на конечную станцию объявляет: «Город-герой». Смоленск (его прозвище — «Город-ключ») представляет собой транзитную и пограничную зону: во времена Древней Руси он был одним из пунктов водного торгового пути «из варяг в греки», проходившего вдоль Днепра, а в советское время — столицей Западной области, выступавшей витриной для европейских соседей. Поскольку Смоленск находится на границе с Европой, войны всегда касались его в первую очередь. Они прошили его историю настолько, что без них невозможно представить себе городскую инфраструктуру, не в последнюю очередь основанную на военном туризме — посещениях знаменитой руинированной крепостной стены, военных памятников и музеев.

***

В 1994 году строительное подразделение Samsung Engineering побеждает в конкурсе на постройку одного из двадцати пяти военных городов для репатриации полумиллиона советских солдат из бывшей ГДР4. Микрорайон Кутузовский в городе Ельня Смоленской области строится под присмотром Министерства вооруженных сил и немецкого консорциума CWU на немецкие и российские деньги. Samsung разбивает в Ельне лагерь из складных металлических домов, куда прибывают как штатные, так и наемные работники из Кореи, Чехии, Германии и России. Проект (1994–1996) заключается в строительстве комплекса из 1011 квартир и 10 зданий, а также в возведении больницы, поликлиники, школы, торгового центра, почты, кафе, ресторана, клуба, магазинов и гостинцы. На строительстве встречаются 28-летняя молодая незамужняя специалистка из России и 35-летний корейский инженер, которого на родине ждут жена и двое детей; большую часть денег себе забирают сотрудники Samsung — женщина получает копейки, а мужчина, будучи наемным работником, подвергается постоянным насмешкам со стороны штатных представителей Samsung: они не считают его своим, из их семьи, их чеболя.

У мужчины и женщины есть несколько совместных фотографий: на одной из них (16.03.1996) они стоят на фоне чертежей и графиков в рубашках и легких куртках. Мужчина держит руку на плече женщины; она — это невидимо — уже беременна. Будучи почти 30-летней и бездетной, она решает рискнуть всем и сохранить ребенка, зная, что мужчина не останется с ней. На другом фото (лето 1996) они танцуют во время прощального пикника в Ельне (вероятно, под их любимый альбом, The Future Леонарда Коэна); мужчина — единственный, кто надел белое на природу. Благодаря условиям, созданным двумя институтами — российским правительством и международной корпорацией, — 16 октября 1996 года на свет появляюсь я. Имя в свидетельстве о рождении записывают со слов матери, словно псевдоним, данный с рождения: отец не указан, фамилию мне дают материнскую, а отчество «Михайлович» — в честь деда. Мой отец был в Samsung внештатником, но, руководствуясь их мотто, изменил всё, кроме жены и детей.

На одном фото отец позирует на фоне обоев с изображением русской природы, а на другом — на кухне с наклеенным на шкаф бумажным самоваром. Нет ни одной его уличной фотографии — везде запечатленный в жилете и с галстуком, он будто разыгрывает роль на фоне декораций. Моя последняя встреча с ним состоялась в Москве весной 2001-го; сохранилась фотография, на которой я играю с подарком отца — гигантским плюшевым пингвином. Через четырнадцать лет (27.03.2015) я пишу отцу в фейсбуке сообщение, в котором называю его донором спермы, осеменившим мою мать и оставившим нас, никогда не оглянувшись назад, мобильным осеменителем, свободно передвигающимся по земному шару и скованным лишь контрактными обязательствами, которые лишают его визы по окончании работы (он также работал в Египте, Саудовской Аравии и Индии), в то время как моя мать, стесненная в средствах и пристегнутая родительскими обязательствами к Смоленску, осталась в городе на всю жизнь.

Первые годы жизни я провожу с мыслью, что я приемный, и спрашиваю у матери, кто мои настоящие родители: загар на меня ложится лучше, а дети вокруг дразнят меня за узкие глаза китайцем, якутом, чуркой. Мать, бабушка и остальные Захаровы вбивают мне в голову, что я ничем не отличаюсь от других (в каком-то смысле это действительно так), поэтому я не удивляюсь, когда пробегаю глазами по семейному альбому, — моя инаковость воспринимается как данность. На одном из фото, сделанном в еще не прошедшем джентрификацию смоленском Промышленном районе, четырехлетнего меня держит на руках двоюродная сестра. Деревянная часовня на заднем плане впоследствии будет превращена в каменный собор Святых Новомучеников, а на месте вырубленного леса возведут гигантский торговый центр. Моя сестра закончит мехмат МГУ с красным дипломом, а потом, к всеобщему изумлению, уйдет в монастырь.

***

Июнь 2018. Мать просит меня съездить к сестре в монастырь, чтобы забрать у нее посылку для моей бабушки. У меня запланирован обед с подругой возле ГУМа и тур по выставке, на которой я работаю, а вечером я иду на вечеринку, поэтому на мне узкие черные джинсы, черные лаковые туфли и черная рубашка с коротким рукавом, расшитая желтыми цветами. Я захожу на территорию женского монастыря и ощущаю на себе взгляды. Воскресный день, разгар чемпионата мира по футболу, и во дворе огромная очередь; впрочем, очередь здесь всегда огромная — я помню длинную цепочку из людей, тянувшуюся к мощам и десять лет назад, когда я был здесь в последний раз. На улице шумно, и я захожу в церковную лавку, чтобы позвонить сестре; из лавки меня выгоняют, потому что там запрещено пользоваться мобильными. Я выхожу на улицу и дозваниваюсь до сестры; она просит подождать в приемной администрации. Охранник спрашивает через домофон, к кому я пришел.

По первому этажу администрации, больше похожей на прихожую загородной резиденции олигарха, стелется красный ковер. На стенах висят фотографии патриарха Кирилла — получившего промоушен митрополита Смоленского и Калининградского, наставляющего прихожан всех возрастов. Меня не пускают к сестре и просят подождать; спустя пару минут сестра, которой еще нет сорока, спускается по лестнице, но это уже другой человек — она здоровается со мной живым, молодым голосом, но на ее лице появились морщины, а волосы поседели, что особенно заметно на фоне черного облачения. Сестра ведет меня через двор, и я чувствую скользящие по нам взгляды. Не давя, я прошу ее передать то, за чем пришел, чтобы я мог идти дальше по своим делам. Сестра спрашивает, успели ли меня покрестить за то время, пока мы не виделись, и не хочу ли я поцеловать мощи; на оба вопроса я отвечаю вежливым «нет» (мне хочется добавить: «Я молился всего раз в жизни, когда делал синхронный перевод „Иисус, ты знаешь“ Ульриха Зайдля»). Сестра всё равно проводит меня мимо толпы в собор и оставляет внутри у входа; сама она скрывается в помещении для монахинь. Спустя десять минут она появляется оттуда с кадкой живых лилий (неприлично дорогих и, судя по всему, предназначенных для похорон), церковными свечами и тремя дисками с записями церковного хора. Я принимаю дары и поспешно ретируюсь.

Выйдя с территории монастыря и дойдя до ближайшей мусорки, я выбрасываю свечки, но уже успел провонять ими и незаметно превратился в филиал женского монастыря. Моя первая мысль — бросить вслед за свечками кадку с цветами и диски, но я отметаю ее, вспомнив обещание, данное матери. Остаток дня я провожу с цветами, носясь с ними по городу и рассеянно разделывая лепестки лилий за столиком во время вечеринки. Утром я одеваюсь в самые непримечательные вещи, потому что в Смоленске запрещено выделяться, беру кадку с собой, добираюсь до Белорусского вокзала, сажусь на «Ласточку» и везу похоронные цветы еще живой бабушке.

***

Эта книга — о том, что происходило в промежутке между фотографиями: аналоговой из альбома, сделанной на фоне деревянной часовни в Смоленске, и цифровой из инстаграма, снятой на вечеринке в июне 2018-го. Это конкретная история, которая не претендует на обобщения, но признает, что у нее есть много общего с тем, что происходило в стране и в мире на протяжении заявленного периода. У нее два корня: «дорама», в которой содержатся кино и Корея, и «роман» — дань жанру Bildungsroman, роману взросления. Вместе они образуют размышление о расе, кино, литературе и воспитании чувств — победе над ханжеством и обретении свободомыслия.