Стихотворения и поэмы E-Book

* * *

Любовь моя — сад, безвозвратно

Вбегающий в осень.

Тысячекратно

Сад упованья отбросил

Своих краснеющих дней.

Их стая

Кружится, в осень слетая,

И я выбегаю из сада за ней,

Но она — бесстрастно-святая…

Ангел с восточной миниатюры,

Юноша станом и ликом тюрок,

Оранжево-красно-синих

Крыльев, обширных и сильных,

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

Любовь моя — царь в окруженье

Врагов, чей воинствен вид.

Им царь проиграл сраженье,

Теперь любое движенье

Смертью царю грозит.

И царь, в безнадежности нищей,

Глазами в отчаянье идола ищет —

И видит: простерся у царских ног

Сбитый стрелой деревянный бог…

Ангел с восточной миниатюры,

Юноша станом и ликом тюрок,

Ярко-малиново-желтых

Крыльев своих распростертых

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

Любовь моя — журавлей вереница,

И ветра водоворот,

Срывая за птицей птицу,

Скрывает в провале вод.

И надо, в горестном хоре

Блуждая меж облачных глыб,

Лететь за злобное море —

Лететь ради тех, кто погиб…

Ангел с восточной миниатюры,

Юноша станом и ликом тюрок,

Сизо-сиренево-темных

Крыльев своих огромных

Единым взмахом

Все времена обогнав,

Прекрасен и прав,

Склоняется перед Аллахом!..

1985

Не зная сам

Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит…

Предполагаем жить — и глядь, как раз умрем…

Год 1836-й…

Когда поэт, не зная сам,

О будущем проговорится, —

В душе аира и корицы,

Шафрана аромат. Бальзам,

Пьяняще-тянущий и южный,

Кипит, питает и струится,

Неведомый Столицы вьюжной

Холодным голубым глазам…

Ах, все ли ведает душа?

Должно быть, все. —

Покуда тело

Мелькает средь Столицы белой,

И наслаждаясь и греша, —

Душа глядит оторопело

В грядущее, едва дыша.

Душа — снежинка Божества,

На гриве мраморного льва —

Сознанья Вечного частица!

Душа — неоспоримый миф!

В тебе Грядущее вместится,

Споет, еще не наступив,

Свое вступленье хоровое…

Там, где Нева меж снежных нив, —

Бегите, бедствуйте. Вас — двое:

Ты — в лед закованный ручей,

И спит на дне живая Нимфа,

Ей снится Вечность-без-следа…

А этот стих — ответь мне — чей?

Ее иль твой? Иль в каждой рифме

Сознаньем скована вода?..

Во льду — пролески и прозимки,

Лишь капельки из-под пера

Оттаивают, как слезинки,

Бегут: «Пора, мой друг, пора…»

Что за таинственный бальзам?

Не эфиопского ль провидца

В славянских жилах кровь течет,

Когда поэт, не зная сам,

О будущем проговорится —

И смерть свою же предречет?..

1984

Али

Со смертью Али прекратились потоки

И падали звезды, вопя о пощаде,

Вздымались низины, померкли пророки —

И вспыхнуло небо, с землею в разладе.

Но молвил Али о таинственном нищем,

Что явится ночью за царственным телом,

И брошен был труп на тележное днище,

И выли колеса в саду оголтелом.

Плоды опадали и лезли из кожи.

Но следом разгневанный вышел потомок,

И лошадь нагнал, и схватился за вожжи,

Взмахнув над возницей мечом средь потемок.

И нищий откинул с чела покрывало:

Открывший лицо пролетавшей комете —

Али улыбался! И как не бывало

Ни лиц, ни времен, ни телеги, ни смерти.

1972

Осенний поезд

А когда подымается дым

После каждого слова,

И вокруг, словно смерть, недвижим

Хмурый воздух соловый,

Непослушными пальцами мысль

Не удержишь — уронишь:

О, зачем ты столетьями тонешь?

Хоть сегодня — очнись!

Если холод иглою прошил

Загустевшее сердце,

Если в небе давно — ни души,

Если некуда деться,

Кроме этой звезды земляной,

Лубяной, заскорузлой,

Если судеб не рубится узел, —

Хоть не плачь надо мной.

Мир сгущенья и таянья. Мир

Той любви неоткрытой,

Для которой и рай был не мил,

От которой защиты

Нет во тьме гробовой, и нельзя

До конца расквитаться…

У одра холодеющих станций —

Загляни мне в глаза.

1978

* * *

Я — Дух, Я — Дух, Я — Пламя,

И Мне подобных нет:

Я высшими мирами,

Как ризою, одет!

Но Я открылся нищим,

И золотист, и тих:

Сравнить Меня им не с чем,

Иного нет у них…

1987

* * *

Из трех берез, растущих на опушке,

Мне средняя милей.

Нет, не вина — воды налей

И поднеси в жестя́ной кружке.

Дай причаститься сей земле,

Покуда день, покуда лето.

Пусть славится богиня из Милета,

А мы с тобой и так навеселе!

Из трех дорог — трех проводов гудящих —

Мне средний путь милей.

Живительно-зеленый, терпкий клей

По жилам струн течет все слаще.

Вот облака сияющий ковчежец

Домчался к нам как дар Океанид.

Пусть славится дельфийский Стреловержец,

А нас вода сильней вина пьянит!

Стоит над нами выдох Океана

В высоком ветре эллинских времен,

Как мачтовой сосной проколотый лимон,

Сочится солнце на поляну.

Три возраста судьба на выбор предлагает,

Но средний мне милей.

Нет, не вина, воды налей:

Она не гасит — зажигает.

Забыв про цель, мир движется по кругу,

Жарой ритмической пленен.

И мы как высший дар

в сей день даны друг другу

По воле облаков, по прихоти времен!..

1990

Дом

Даже в детстве, где августа внешность

Просветлялась, неся благодать,

Я не знал, что мой дом — Бесконечность,

Я не мог, я не смел это знать.

Я-то думал, что дом мой — древесный,

От крыльца до конька мне знаком,

И Луна в него входит невестой,

Солнце входит в него женихом.

Ну а то, что ни разу их светы

Не сходились на свадебный пир,

Было разве что лишней приметой,

Сколь насмешлив забывчивый мир.

Ну а позже философы, с пеной

У пасте́й, мне кричали: «Дурак,

Полагайся на плотские стены,

Ведь за ними — молчанье и мрак».

Я же знал: то, что мыслит и веет

И во сне называется «мной»,

Пред палаткой из кожи имеет

Преимущество света пред тьмой.

Но и в юности, чья быстротечность

Листопадам сентябрьским сродни,

Я не знал, что мой дом — Бесконечность,

И что ею полны мои дни,

И все то, что уже наступило,

И все то, что еще не сбылось, —

Балки страсти, свободы стропила —

Божьим взглядом прошиты насквозь!

1990

Молитва

О сын Иакова, ты слышал Божий зов

Не с гор пустыни, а среди лесов,

Средь кленов-яворов российских,

Где славословят не левиты,

А стаи малых голосистых

Певцов. И свитки были свиты

Из тысяч тропок и путей,

И встреч нежданных, и потерь.

И эти свитки развернулись

Торжественною чередой

Резных и древних сельских улиц,

Церквей, растущих над водой.

В садах, заросших и забытых,

Блуждал ты, истину ища,

А вечер, словно древний свиток,

Величье Божье возвещал.

Ты жил в России как во сне,

Среди чудес ее не зная,

Что Божий голос в сей стране

Величествен, как на Синае.

Ты тайным кладезем владел,

Что утолял любую жажду,

Ты мог услышать каждый день,

Что в жизни слышат лишь однажды.

О сын Иакова, тебе являлся Бог:

Его ты всякой ночью видеть мог.

Он был в короне крон кленовых,

Был в лунный облачен подир

И светом строф, до боли новых,

На всех путях твоих светил.

Он в веру темных изб заснувших,

Веков дремучих и минувших

Тебя безмолвно обратил.

О сын Иакова, и ты стоишь пред Ним,

Десницею лесной взлелеян и храним.

Как лес ты вырос до ночного неба,

Как лес твоя молитва поднялась

За этот край. Еще нигде так не был

Певуч, раскатист, внятен Божий глас,

Как здесь — в стихами дышащей России.

Проси дыханья ей. Проси и ты,

Как предки неуступчиво просили

Средь огненной и грозной темноты.

1992

История

Затихли затменья, знамения, конницы —

Слепые наплывы тяжелой болезни.

И люди старались очнуться, опомниться,

Проснулись, узнали друг друга у бездны.

Им снились дороги России, Ассирии,

Сраженья у Тигра, Днепра и Арагвы.

Но дети ползли мимо сада красивого,

Тянулись века — от малины к оврагу.

Проснулись — не знали: им близко ли, чуждо ли,

Глядели вокруг, пробуждению рады.

Проснулись — не знали, страна ли, лачуга ли:

Во сне у оврага им годы почудились,

История шла — от малины к оврагу.

1969

Очищение

Все мирозданье рвется выздороветь,

И в первобытной темноте

Гроза вычерчивает изгородь,

Дрожит скворечник на шесте…

Деревья вновь живыми сделаны

За час древнейшего труда.

На дне канавы, в новой зелени —

Последние пластинки льда.

Содом, грозой сметенный начисто,

Жук выползает, словно Лот:

Там, за листом клубничным, прячутся

Развалины — лечебный лед.

1970

Черновик

…Как в клетке лев взвывает о саванне,

Так слово в строчке поднимает вой

По силе стихотворства Твоего —

Ты сотворил Вселенную словами,

И, уничтожив первый черновик

Неудовлетворения волною,

Ты сохранил оттуда, вместе с Ноем,

По паре прочих выдумок живых…

Заметив смерчи в форме непарадной,

Ты можешь просто авторской рукой

Тетрадь пространства пролистать обратно,

И зачеркнуть, и вставить над строкой…

1970

Ученики

Нас опускают, словно ложку в мед,

В сей бренный мир. Что на́ душу успело

Налипнуть, то и образует плоть —

И к старости стекает постепенно.

А раньше одного ведут учиться:

Должно же было этак повезти —

Родиться чистым! А другой, нечистый,

По прутьям клетки изучает числа,

Медовой нитью хобот опустив.

Вот так и слон на свете получился.

1971

Метеоры

Во сне встаю — и отхожу Иудой

От этой жизни — трапезы с Тобой.

Тесню кусты, как фарисей слепой,

И свет в дому и взгляд идут на убыль,

Восходят на ночные небеса,

Благословляют сквозь пресветлый ропот,

В благоговении живущий сад

И останавливает, и торопит,

И зрю я звезд размеренный распад…

1971

Окно

Безнадежнейший дождь.

Это даже, пожалуй, не дождь —

Только память о прежних дождях,

Многих, виденных мною отсюда.

Вынимаешь без лишнего шума —

И, стерши пылинки, кладешь

Предо мной этот старый рисунок —

И ходишь, художник-рассудок,

Ничего не придумав иного —

Только листик в ведре,

Прискакавший откуда-то лучик,

Что ищет ушедших,

Этот дождь безнадежный,

Движение лип на дворе —

И рыданья внизу,

Что затишьем коснутся ушей их.

1971

Армения

В винограднике влажном изрядно вспотели —

И уже разошлись. Лишь один не ушел:

«Остаемся ли гнить с нашим немощным телом?

Улетаем ли вдаль с нашей вечной душой?»

А мудрец, выжимая толстейшие гроздья,

Попросил: «Языком пару ягод сдави!

Ты пытался узнать, как устроены звезды?

Раскуси, как устроены зубы твои!»

1971

Дождь

Едва земля от слез просохла,

На Пасху вспомнив про покойников,

В домах и в небе моют стекла,

И грязь стекает с подоконников.

И небо смазано раствором

Неспешных туч — озер несбывшихся.

Оно промоется не скоро,

Но после слез легко задышится.

1971

Дерево

Открытый мозг — зеленый вместо серого,

Тайник монет, сиянье нефти —

Само себе противоречит дерево,

Друг дружку избивают ветви.

В больной, не убегающей воде его —

Весь ужас наш, живой и кожный.

Нет ничего торжественнее дерева,

Наряднее его, тревожней.

1971

Пригорок

Подрезанное дерево — диковинный светильник,

Березы — только вышиты, судьба — совсем с иголки.

Лесные звезды спрятаны в суставах клена тыльных,

И светятся раскрытые ворота на пригорке.

Несложный выкрик скрытых птиц по рощицам рассован,

В глотанье глины — голоса разломанной недели,

Из глуби запаха болот — из кислого, косого —

Зовут белёсо. Не поймешь — ликуют ли, в беде ли.

И ветер выросший поет, взобравшийся на клирос,

В воде сияют под травой невиданные лики.

Расстелем плащ, разломим хлеб, посетуем на сырость:

Идти придется до утра — темно стучать в калитки.

1972

Отверженный

Меня поймать решили,

А я уже не здесь.

Я вижу руки Шивы,

В них — стрелы, меч и месть.

Я помню, как он вырос

Из запаха цветка…

Мой прах огонь не выдаст,

А пепел съест река.

1972

Пушкино

Кожа груш — песочная на зуб,

О своем задумался лоточник,

И Всевышний прячет стрекозу

И не прячет — прямо на листочке.

Шестилетний мальчик, в этот миг —

От незрелой будущности влажной

Небольшой кусочек отломи

И прожуй. Тебе еще не страшно.

Лишь лоток закроют на учет,

Лист махнет — и стрекозу отпустит, —

И пройдет разросшийся зрачок

В переспелый желтый сок предчувствий.

1972

* * *

Казалось бы — всегда с Луною не в ладу,

А лучше — с яблоком садовым.

Но косточки горчат, и движется наш дух

Меж влажным и медовым.

Но капли входят в пар, и льется молоко

Среди созвездий убеленных.

И птицы устают от белых облаков —

И прячутся в зеленых.

1972

Солнце

Священное зернышко ржи,

Для звезд оно тоненько светится

И яблоком диким лежит

Под лапой Небесной Медведицы.

Из разных углов и времен,

Ступая по спаянным лезвиям,

Сверкает старинный Амон,

Разбросан по разным созвездиям.

И тот, кто просторы вскормил

С немыми, святыми, тиранами,

Сокровище — весь этот мир —

Играет горящими гранями.

1972

Европа

И смиренье, и тягостный стон, словно кто-то

Обманул: обещал — и не дал.

И столетья постятся в пустынях Востока,

И пасутся худые стада.

В истощенье застыли Креститель и плотник,

Райским благом желтеет вода,

И волхвы голодают, и ангел бесплотный

Поглощает бесхлебную даль.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Дичью пахнет и старым вином с гобелена —

И под ангелом лес и руда,

И голландские села лежат разговленьем,

И готические города.

Он метнулся к игле над скелетом собора,

И в игольные уши прошел,

И со всеми святыми, крылат и оборван,

Помолился за племя обжор.

1972

* * *

Как самоцелью и судьбой сонат,

Как в сон глубокий,

Сквозные зданья снежные звенят

На солнцепеке.

Преображенный переходит в боль —

И виден лучше,

Когда так сладко редок лист любой

В осенней гуще.

И в небольшие эти города

Уйду на треть я,

Неразличимый от кусочков льда,

От междометья…

1972

* * *

Всему светящему бывает

От воплощенья тяжело,

Тогда на слово уповает

Обледеневшее стекло:

Кто оглянулся, сном уколот,

И как по пальцам перечтет —

Сверканье, подлетевший холод

И в солнце листьев переход?..

1972

Посох

1

…Кому угрызенья зима задает,

Рождая ледовый фундамент,

Садами застывшими давит и бьет,

Подземными реками давит?

Буран расцветает, он ясень несет

Поставить над всеми другими.

Какое названье нисходит с высот

Забывшему прежнее имя?

Посеяв мечты о далекой стране,

Кто в странствиях дивных остался,

Чей посох усталый расцвел в тишине

В дали Киликийского Тарса?..

2

…Так душа зимой внезапной,

Облизав кору шершаво,

Охватив ветвями запад,

Поворот луча решала.

Посох — трубка мертвой крови,

К жизни зимнее введенье —

От Ствола всего живого

Принимает дар цветенья.

И рубахой духа, лавой

Ветер в мысли сохранится —

На извилистых заглавьях

Богом созданной страницы.

1972

Exodus

Над умами, полными товара,

Над душой, площа́дной со стыда,

Городов холмистая тиара,

Непобитый козырь — Амстердам.

И один среди двухсот владельцев

Дыр в холмах и лучших в море мест

Жаждет в небо бурое вглядеться —

И узреть из туч проросший перст.

1972

Всеобщее

Безмолвно чистит перья пеликан,

Над ним звезда разверзлась крестной раной,

И в пустоте тихоня-океан

Ласкает обездоленные страны.

Волна уходит в ясный плач — с людьми

Страдать ребенком, девушкой, старухой…

Прости меня, о Небо! Протяни

Сверканьем снов унизанную руку.

1973

Мадонна Конестабиле

Мой мимолетный разум, не печалься,

Давай водой озерною вздохнем —

Благоуханный примет в нас участье,

И станет легче с мыслями о нем.

Он пахнет мглой, не связанный делами,

Из книги жизни знает пару строк,

И над большими белыми полями

Летает, огибая корешок,

И карточкой с визитным крапом оспы,

Чернильных птичек одевая в плоть,

Навстречу всем, кто не родился вовсе,

Скользит за просветленный переплет.

1973

Фауст

Тревога хвойных слухов —

Мой мир передвижной —

Толпа незваных звуков

Над замкнутой волной.

Реестром звезд несметных

Сазан, мой брат хмельной,

Сверкает в бездне смертной

Чешуйчатой спиной.

1973

Моление о чаше

Ночь содрогнулась приближеньем боли,

Плоды пространства страхом налиты,

Звезд оскуденье слышимо сквозь голый

И зримый голос пустоты.

Толпой созвездий густо замирая

У входа в суженный зрачок,

Отягощенный свет взывает: «Равви!

Я в этой тьме — один, как светлячок».

1973

Узнавание

Кого ты встретил,

Кого ты видел возле грушевой горы,

Кто с нами третий,

Кто двери лета затворенные открыл,

Кому все эти

Дубы и клены многоярусной игры,

Кто чище смерти

Оделся в тогу аистиных сладких крыл?..

1973

Царственное

К небосводу багрового гнева

Обратился приземистый лик:

За окном собирались деревья,

Я поклоном приветствовал их.

— Что нам делать, стропила вселенной,

Колоколенок птичьих столбы,

Коль в подлунном наследном именье

Мы — клейменные страхом рабы?

— Препояшемся бранной листвою

И на пилы пойдем напролом,

Если Темный воссядет главою

За медовым гудящим столом.

Нам известны хоромы и клети,

Мы в любое глядели окно.

Лишь молчавшим в теченье столетий

На Суде будет слово дано.

1973

Путь к соловью

Прикинется тихим — но слышен задолго,

Тропа предваряет, готовит луна,

И следуют ели, и песней-иголкой

Касаются сумерек влажного дна.

И шаткий рассудок, отомкнутый бедам,

И проза с незрячим ее колесом

Покажутся только немыслимым бегом,

Мгновенной погоней, забыв обо всем, —

За ящиком судеб лесного солиста,

Где версты зашиты, персты смещены,

Где замертво свернутый в шишке слоистой

Безоблачный возраст смолистой сосны.

1973

Триада

Я слово во тьме, словно птичку, ловлю —

Что может быть лучше пути к соловью?

Оставь голоса — недалек твой закат.

Ты знал, как отдельные звуки звучат.

Он все обращает пред музыкой в прах —

И с ней пребывает в обоих мирах.

1973

Праведник

Записывай: истрепанные травы

В посте и созерцанье пожелтели,

И дуб, темноволосый, многоглавый,

Качается в молитве листвотелой…

Прости, но я неправильно диктую —

Шумели мысли, медленно стихая:

Я вписан в книгу, гневом налитую,

Я сам, молясь, смолою истекаю…

1973

Глухой

— Для чего ты звенишь, шелестишь,

Дал истоки звучаниям разным,

Разве ты соловей или чиж,

Что тревожишь нас голосом праздным?

— Что мне делать? При жизни со мной

Говорили лишь стоном и ревом,

И пред самой кончиной, весной,

Только клен перекинулся словом.

1973

Мороз

Названье позабыл. Мне кажется, оно

И раньше редко так произносилось,

А нынче вовсе ветром сметено,

В минуту вьюги в память не просилось —

Осталось корку бросить за окно…

…Простите, не мертво оно. Скорей,

Застыло где-то. Зимами другими

Дышать ему пришлось…

Я вспомнил: это — имя.

Оно черствело льдинкой средь скорбей

И было больше пламени любимо.

1973

Живущий в клёне

Почуявший скачки словесной лани,

Не медли, напрягая мысли лук,

Не оглянись, благословенья длани

С охотой возложив на легкий плуг. —

Он понимал, что говорят вокруг.

Склонившись над душой, расцветшей втайне,

Над чашей ароматов и заслуг,

Не зная речи, в сумерках желаний

Вкусивший от тепла воздетых рук, —

Он понимал, что говорят вокруг.

Скользят не по дороге лета сани,

Зимою колесницы слышен стук.

Над ним и в нем, концом его исканий,

Ствол вечности с дуплом избытых мук. —

Он понимал, что говорят вокруг.

1973

Лабиринт

И звук свирели с нивы непочатой,

Исполнен лепета птенцов,

Слетел с высот — и веки запечатал,

И усмехается в лицо.

Но иллирийцы напрягают луки,

Опутан нитью остров Крит,

И не пойму: то крылья или руки,

И не хочу глаза открыть.

1973

Роберту Стивенсону

Стучат настойчиво. Дверь отвечает

Таким же стучащим: «Кто?» —

И в чашке качается, вместо чая,

Из книги сухой цветок.

Мой дом встревожен. С обложкой белой

Возилась ключница час.

Все только спали. Все живы, целы,

Зевают окна, лучась.

Узнай себя в этом старом рае,

В негромком особняке,

С погасшим садом душой играя

И с веточкой лет в руке.

1973

* * *

Спицы лета вертятся быстрей,

Но и в них целую гром и шорох —

Мудрый город, круглый год кудрей,

Черною росою орошенных.

Окунаешь в пену и смолу

Локон золотеющий, летящий,

Наполняешь полднем легкий луг,

Желтым соком — жаждущие чащи.

Раствори мне губы в этот час,

И ворота неба, и бутоны:

В голубые гимны облачась,

Седину светил губами трону!

1973

Н. З.

Ты ли, под ливнем презренья намокший,

Прячущий птицу о нас под плащом,

С неба ниспавший и скоро умолкший, —

Ты ль, как реченье, устам возвращен?

Ты ль изъяснишь нам природу заката,

Ты ль, онемев, повествуешь о днях —

В них полевые крылатые сваты

Песней сестре огласили дубняк?

Жертвенной башней стояла разруха,

Землю заклали, и падала соль —

Соединялись опавшие руки

Смерти и радости в мысли лесной.

1973

Ирландия

Ты — болот и трясин колонист —

Пренебрег водопадом гортанным:

Рукавом от чудес заслонись,

Ослепленный ирландским преданьем —

Как оделись в печаль догола

И тела их оленьи, и лица,

Как из лука выходит стрела,

Будто слово из уст прозорливца,

Как зеленый пронзен средь полей,

Как в огонь увлекает багровый,

Как настигнутый синий олень

Закрывает надмирную кровлю,

О зверье застывающих чащ

Возвещая серебряным горном,

Расстилая светящийся плащ

В дольнем мире — и в Имени горнем.

1973

* * *

Сокрытой гранью глаза зрел я гурий.

Тот сад — вне мира, ибо в скорлупе

Любая часть захвачена орехом.

И жаркие слова, подобно рекам,

Стекались к ним, когда отшельник пел.

Их слушали, безмолвно брови хмуря.

1974

* * *

И если встречаешься с деревом сонным,

Желая к заре пробужденья ему, —

Оно, не ответив, как воинством конным,

Умчится листвой в безвозмездную тьму.

И часто, событьем скользя плоскодонным

По водам забывчивым скраденных стран,

Сухой донесется до берега гомон —

Покровом дороге и в пищу кострам.

Его собираем на память, но кто нам

Легчайших частиц распахнет естество?

А он, истолченный, рассыплется звоном

И стоном — и больше в нем нет ничего…

1974

Мотылек

О, не летавший вовсе не́ жил,

И ждет бурлящая смола

Иль холод ждет его. Но где же

Душа осуждена была

Летающая? Даже реже,

Чем в глаз вонзается игла,

Случится то, что с Силой Зла

Произошло.

Недвижны межи

Меж тварью, что во тьме ползла, —

И той, что дни считала те же,

Раскинутые веси нежа

Под перекладиной крыла:

Такая, лишь смежила вежды —

Из тьмы в нетленье перешла.

Простором медленного взлета

И ты, погибший, одарен:

Тебя носил счастливый сон

Из края в край, в ночах без счета,

И обо всем земном заботы

Ты оставлял внизу, лишен

Телесной тягостной дремоты.

Но был убит однажды кто-то

Тобой, и жил на свете он

Лишь день. Ты вышел на охоту,

Бежал и медлил, ослеплен

Той полнотой ожившей ноты,

Тем бытием двойного счета,

Каким убийца наделен…

Бессрочно, как подруга Лота,

К вине соленой пригвожден, —

Как склеп под слоем позолоты,

Ты канешь в темный Аваддон!..

1974

* * *

С ног сбивает, грозою разогнанный,

Лучших снов услаждающий гул.

Даже вылететь шумными окнами,

Даже с тучей влететь — не могу.

Но какие фигуры выделывал

Сумасбродно танцующий гром…

Скрой меня, непостижное дерево,

Под обманным зеленым крылом!

1974

* * *

Во мгле заграждали чешуйчатой грудью,

Встречались зимою — и было теплей,

Мостами легли, берегли перепутья,

Ловили с обрыва, скрывали в дупле.

И слух, оглушенный первичной виною,

Очистился жертвой раскинутых рук

Великих деревьев, увиденных мною

В садах городских, и во сне, и в жару.

Приближу к губам умолкающим палец —

И слышу, как бодрствует в мире ветла,

В молчанье зеркальной горой рассыпаясь

И Бога святя в сердцевине ствола.

1974

* * *

Незримых, перелетных, многоногих,

И кротких, и тоскующих по мне,

Намеченных в бесчисленных прологах

К незавершенной веренице дней —

Существ, сонаблюдающих со мною,

Душе моей соседство все слышней,

В нас сад — единой мыслию сквозною —

Как предреченье листьев в глубине

Его ствола, в таящей сердцевине. —

Да не погибнет по моей вине

Никто из тех, чьим зреньем сад раздвинут

И чьи зрачки — дворцы его теней.

1974

Стихи

— Зачем бегут в чужие страны

Из теплой памяти жилой?

— В ее ворота гроздью пьяной

Природа смотрит тяжело —

И шепчет: «Я тебя разрушу,

Но сохраню твои слова». —

И им не терпится наружу,

Туда, где речь всегда жива.

1974

Детское

— Полосатый, застывший в полете,

Золотой и усатый страж,

Разрешите спросить: что несете?

Где медовый владыка ваш?

Что за нитки в накидке бальной

У одной из жужжащих дам?

— Это тайна. А вы, случайно,

Не из вражеских ульев к нам?

1974

Тополь

…Ты пас, ходя в хитоне выцветшем,

Туман, и облако, и дым.

Когда же флаг восстанья вывешен

Над горизонтом крепостным,

И над ступающими ливнями

Сад, вовлеченный в торжество, —

Не хижина, но залы длинные

Колонн, лепнины дождевой, —

Уж ты изгнанником не кажешься:

Тебя на трон вернул мятеж,

И ты царишь в зеленой тяжести

Своих наследственных одежд.

1974

* * *

…Когда судьбу его листали —

Как лист, он в осень был внесен.

Его одели в горностаи,

И в багряницу, и в виссон.

Там выступать ему велели

Надменным шагом короля,

Там успокаивали ели,

Ветвями плавно шевеля.

Там желтой завистью болели

Среди пылающей хвалы,

Там титульные листья тлели

И родословные стволы.

Но цел еще средь кружев рваных

Закатной гордости рубин.

И он здесь — первый среди равных

И зритель гибельных глубин.

1974

* * *

Иссохшие в упряжи солнечной,

С дороги уставшие росной —

Зрачки, распряженные полночью,

Притягивал ствол венценосный.

И, каждым натянутым волосом

Участвуя в пении чисел,

Луну поднимала над возгласом

Древесная царственность выси.

То милует ночь, то горчит она

И тянет пыльцою болотной.

Ты слышал, как иглы сосчитаны

И судьбы подогнаны плотно.

1974

* * *

Там бегут заката нити —

Красный облачный клубок,

Там в незнанье и наитье

Чуток сон и неглубок.

Там в прихожей мирозданья

Рано память не спала —

Пережито все заранее

И оплакано сполна.

Там про будущее шепчут,

И багульник на лугу —

Я вослед звезде сошедшей

По поляне побегу.

1974

* * *

Без ветра я не вижу. Это он

Несет навстречу полдень и размеры —

Всех ароматов тайный эталон,

Рождающий в невидимое веру.

Едва к незримой скважине прильну,

Я слышу: он, подобно пьющей лани,

Подталкивает мелкую волну

Из глубины в каналы обонянья.

Фигуры возникают к сентябрю

Избытых судеб — поредевшей бронзы,

И я на них сквозь изгородь смотрю,

Особенно — когда темно и поздно.

1974

* * *

В нотных и высоких классах птичьих

По опавшим и плывущим дням

Удивленных учат безразличью

Облака, к безумию клоня.

Ветер — неуемный сборщик дани —

Обегает сеть начальных школ.

У калитки ждет похолоданье

И уводит в прошлое пешком.

Все, что летом вслушаться мешает

И по зренью бьет, как футболист, —

Отлетает, как настольный шарик,

Этикетка и осенний лист.

1974

ХранительИз цикла

[1]

Острые иглы составили нежную хвою,

Полдни опали, и памяти мягко пройти.

В этой дороге за все воздается с лихвою,

Выбери цель, а иначе недвижен твой тир.

Выбери образ, чтоб ожил и двигался долго,

Лишь не разбей скорлупу ледяную стрельбой, —

Пусть он глядит, словно волк из глубокого лога,

Пусть, словно коршун, висит высоко над тобой.

Много за лето настрижено в гнездах стрижиных

Птичьего пуха. Теперь снизойдет на меня

Шестиконечное благословенье снежинок,

Благословение дивного Божьего дня.

1974

[2] Одиссей

Мне мысли жег, томил мне жилы страх —

С бесформенной стихией породниться,

Но я повис над морем на руках —

И пробужденье было, как зарница.

Ты яви светлой в чашу мне долей,

А вы цветами ложе уберите:

Покуда день взошел — я одолел

Седьмую часть блужданий в лабиринте.

1974

[3] Сон

Еще я сам не испытал,

Лишь слышал, как другие…

Но нарастала высота,

Гремела литургия,

И дух, безбрежно воспарив,

Летя сильней и дальше,

Верша безудержный порыв, —

Насторожился вдруг, открыв

В звучанье ноту фальши,

Но поздно: сумрак — и обрыв…

1974

[4]

Напоите ее мускатным вином,

Умастите ее мускатом.

И сокройте ее под песчаным дном,

В той реке за холмом покатым.

Слишком бурно бил сок из стволов молодых,

На коре было много знаков,

И невиданно зрели в тот год плоды,

Напоив ее — и оплакав.

1974

* * *

Полуночи сладка феерия,

Но в ней болотные огни:

Не покидай меня в безверии,

В топь золотую не гони,

Но клятвой зреющей свяжи меня,

И удержи, и заверни

В заветы роз нерасторжимые,

В бутонные льняные дни.

1974

* * *

И выходит юноша из моря —

Он едва дорогу отыскал,

И в зрачки — в чернеющие норы —

Возвратилась смертная тоска.

Утвердись на суше, всадник пеший,

Потерявший пенного коня.

Ты — морской, но я тебя утешу,

Брат мой, отлученный от меня.

Из Руки, вовеки совершенной,

Примешь снова черепаший лук…

Созревая в пропасти душевной,

Сладко слово, сказанное вслух.

1974

* * *

Я был знаком с высоким стариком.

Он говорил: «Встречаешься со всеми —

И ничего не знаешь ни о ком:

Одни сошли с ума, другие немы.

И только раз, очнувшись ото сна,

Я удержал далекие раскаты

Дней, проведенных с нею… Ведь она

Была подруга осени покатой —

Моих недавних лучезарных дней,

От нош ночных еще не одряхлевших.

Мы собирали травы вместе с ней,

В кустах и в людях узнавая леших.

Она учила, как варить настой,

Чтоб шел январь, а кровь не замерзала,

Она была морщинистой, простой,

И о себе ни слова не сказала.

И вот она приснилась мне теперь,

Кивала мне, и пела мне средь света,

И открывала облачную дверь,

И возвращалась в огненное лето.

В тот самый день она и умерла…

А то с одним встречаюсь на бульваре,

А у него из плеч — два топора,

И толпы обезглавленных кивали —

Так снилось мне… Растишь и катишь ком

Знакомств на этом ледяном обеде —

И ничего не знаешь ни о ком.

Не помнишь даже, как зовут соседей».

1975

Рождение

1

Пребыть в Твоей целости,

Духом вместившей

Сияющей смелости

Крик и затишье, —

Чтоб, мысленным волосом

За тьму зацепившись,

Меж смертью и голосом

Не пасть, оступившись.

2

Прославляют Херувимы Его,

В твердой воле духом нежась.

Как легко нести Незримого

И Родившего всю тяжесть!..

3

Дрожь пред Лицом, голубиный трепет,

И на крыле уносит слова

Тот, Кто подвижные гнезда лепит,

Но умещается в них едва,

Кто, словно сладостный воздух, выпит,

Слился с душою в слезах, в крови…

1975

* * *

И если вырваны страницы

Из древней красочной Псалтири,

Вовек никто не усомнится,

Что царь Давид играл на лире,

Вернее — на библейской арфе,

Но лира — символ вдохновенья.

Плетется ветер в старом шарфе,

Лиловом от ночного тренья

И ставшем гроздьями сирени.

Он кашляет, закутав горло,

Едва ступает на прохладе,

То рассыпается прогоркло,

То снова собран, жизни ради,

Как слезы стынут на тетради.

Итак, никто не усомнится,

Что лучшим в мире был художник,

Хотя закапаны страницы,

Заглавные заснули птицы

И надписей не стало должных.

И по оставшимся деревьям

Я очертанья рук живые

Угадываю, чтобы с левым

Не путать правое, с припевом:

«Так жили люди Ниневии…» —

И чтобы дни сторожевые

Прошли, не опаляя гневом.

Иначе шаг ко мне направят

Суду покорные микробы,

И духи поднебесной злобы

Клеймо непоправимой пробы

На серебре моем поставят.

1975

* * *

Их знает мой слух-птицелов —

Не песни отдельных созданий,

Но души пятнистых стволов

И музыку радуги дальней.

Приняв от незримых щедрот,

Она, словно хлеб, разделилась, —

И чистое множество нот

По кельям лесов расселилось.

Пытаюсь отдельно поймать,

Для каждой силки расставляю,

Но в небе сложились опять —

И светятся, не опаляя.

1975

* * *

Смирись и прими, как олива с лозой,

Замкнувшись, смиряются перед грозой.

Воздевшие руки, стоят дерева —

Отчизны соцветий, громов торжества.

И сад уповает — и тысячью ртов

Согласен цвести и увянуть готов.

Он знает. Твое же призванье — молчать

И в люльке сознанья секунды качать…

1975

* * *

И эту птицу к ветке жгучей

Притянет сад —

Я понял это много лучше,

Чем век назад.

Тогда от молний ложной вести

Я принял гром,

Что смысл — во всех растеньях вместе,

А не в любом

Стволе, и корне, и соцветье.

Но сны сошлись —

И стал виновен я в навете

На каждый лист,

И взором юного астролога

К стеблям приник,

Когда услышал: «Стань надолго

Одним из них».

И я спускался. Было скользко

Среди червонных гнезд —

И их стада встречало войско

Подземных звезд.

Я слышал: буква убивает…

А вот — она

И под землей растет, живая,

Любви полна.

1975

Сознание

Там, внутри, плодоягодный жар, и не глуше,

Чем во внешнем саду, пробиваются дни.

Только зренье, как нищий, ночует снаружи,

И ему наливные стволы не видны.

Там раздумья, средь сумрака снов хорошея,

Капли памяти пьют, чьи черны черенки.

Кто же зренье, как странника, выгнал взашеи,

Чтоб его вместо крыльев несли сквозняки?

Пламенея, всмотрись сквозь глухие ворота —

И заметь управителя злого следы:

Там, скрывая лицо, меж дорожками кто-то

Топчет сад, пилит сосны, срывает плоды.

Сколько летних недель он удерживал с визгом

Пересветы зениц на краю пустыря!

Но синицы слетаются, если он изгнан,

И в зрачки невечерняя глянет заря.

1975

Сад

Каким он был,

Когда судьбы

Прекрасный ливень

Живил и бил —

И зимние отверз гробы

И почкам, и цветам счастливым!..

Каким он стал,

Когда уста

Истаяли в сожженных криках

В чертогах яблонь ясноликих,

И в тех местах,

Необитаемых и диких,

Где даже страх

Получит рану или вывих, —

Он весь в улитках, как в живых уликах,

У безвоздушных плах!..

1975

* * *

И снилось мне, что каждый строил дом —

И, возведя, селился в нем навечно:

В норе подземной делался кротом,

Иль возносился, Путь построив Млечный,

Иль, вырыв русло, делался рекой, —

Что начал, то заканчивал без риска.

А я ушел настолько далеко,

Что стал бездомным, возвратившись близко.

1975

* * *

По лестнице-ели,

Минуя за ярусом ярус,

То в вихре, то в теле,

То в радость впадая, то в ярость, —

До облака-блика,

До стога, до рога оления,

До цели великой —

До полного отождествления…

1975

Вавилон

Жильцы бульвара, в летнем истощенье,

Стенали — от корней и до вершин.

Асфальт, в рекламном красном освещенье,

Кишел, гудя, нарывами машин.

И размышленья, как елей на раны,

Несомые целительным дождем,

Являлись тихо, как воспоминанья

Того, кто на недвижность осужден.

И по больному городскому телу

Он к центру шел, где фары в полутьме

Сновали в страхе, потеряв пределы,

Как мысли в обезумевшем уме.

Он шел и думал: «Стоит ли стараться?

Влюбляйся в город, бойся и спеши —

Но после трех тяжелых операций

Лишишься легких, сердца и души.

Иль на попранье создан я и на смех,

Иль только кожа — щит мой и броня,

Чтоб скальпель пляской рассечений властных

За гранью дней ощупывал меня?

Нет, преданный некровным этим узам,

Я тихий свет предвижу впереди, —

Осмотрен всеми и никем не узнан,

Я в лучший мир готовлюсь перейти…»

Был город жив — без слова и без жеста,

Одним накалом бьющихся огней…

«О Ты, навек оставивший блаженство

Для боли крестной! Снизойди ко мне.

Я по любви тоскую в веке темном,

А Ты на смерть сошел с крутых высот.

Услышь того, кто в городе бездомном,

Тебя не зная, лишь Тобой живет!

В рогах драконьих, в камне гордых башен,

Ряды окон — лукавые уста…

Я не от мира: он мне чужд и страшен.

Я в детстве слышал о любви Христа…»

И вдруг, среди сверкания и жути,

Взбурлили воды в чаше восковой —

И он узрел пути и перепутья,

Увидел узел жизни вековой,

И, просиявши на заглохших тропах,

Взыграла речь невиданных зарниц:

Он слушал Свет — и тайны смертных сроков

Читал в раскрытых книгах встречных лиц.

В леса скорбей, в кустарник сердца дикий

Вошла любовь — и дымом вышел страх:

Он слушал Свет — и пел хвалу Владыке

На незнакомых миру языках.

1975

Живое

Светляки затерялись в потемках,

Но и ночь не погасит никак

Этих мыслей, зажженных на тонких

И жестоко живых фитильках.

Я их видел. До времени скрыто

За печатью звезды от меня,

Сквозь какое просеяны сито

Эти падшие дети огня:

Бьются волны, скалу прорывая,

И в теснинах застывшей земли

Бьется плазма, безумно-живая,

Чтобы мы еще плакать могли.

1975

* * *

Все, что я вижу, есть Ты.

Но когда устает мое зренье

Ткать — из ночей лучевых —

Жизни бескрайней лицо, —

Пестро в зрачках, и сады

Вижу. На них Ты распался,

Чтобы тем ближе сиял

Образ Твой прежний во мне.

Вновь собираю — и вот

Лик в забытьи созерцаю…

1975

* * *

Выздороветь от города

Хочет стесненный клен,

Как из перины вспоротой —

Пухом надежд ослеплен.

Вылечиться от мнимости

Жаждет сырая мгла,

Чтобы вкусить в немилости

Скорбь и людские дела.

Птица взлетит, проклюнувши

Мертвых зрачков кору,

Воздух печальным юношей

Станет опять поутру.

Только один из выживших

Рад про себя вполне,

Нет занавесок выцветших

Только в одном окне:

Улочкой ходит узенькой

Средь городских утех

Он — собеседник музыки,

Самый больной из всех.

1975

* * *

Е. С.

И так опустошился и устал я,

Что в лед готовлюсь обратиться талый,

И краски мира смешаны почти.

Уже рисуют город этой смесью,

В его безличье потеряюсь весь я,

Но ты письмо с любовью перечти.

И посети места, где быт наш грешный

Чередовался с тучей и скворешней,

Где небо ты показывала мне,

И где, рассветным увлечен рассказом,

Срывал плоды бессмертья краткий разум —

И храм провидел в хаосе камней…

Тебе в глаза пусть краски бьют ключами,

С твоими многоцветными ночами

Мощенные безмолвием поля

По милости небес — да разминутся…

Прочла? Так не замедли улыбнуться:

Пока писал, вдруг выздоровел я.

1975

Сгущенье

Даже сны без видений — гуще,

Чем октябрьский воздух гор,

Возвещающий и дающий

Мудрость — ветру, уму — простор.

Но его соберут морозы,

Как букет предрассветных астр,

И сгустятся в душе вопросы,

Превратив ее в алебастр.

И — хрустальной свободы линза —

Этот воздух, зимой дарим,

Будет пристальным зреньем признан,

Созерцаем, как царь долин.

И покроет любые сани,

И заслонит любую щель. —

Овевавший лицо, он встанет

Цитаделью вокруг вещей.

1975

* * *

В ту пору сонную, когда

Молчанье — это точка зренья, —

Листа над пропастью паренье

И нежилые города —

Собратья речи. А за нею,

При каждом слоге на посту,

Стоит, от крови сатанея,

Завороженных дней пастух.

1975

Поэты

Я увидел — в разных странах

На бинтах бумаги — перья,

Как пинцеты в чистых ранах,

А слова, являясь, пели —

Альт, и тенор, и сопрано —

В кабинете, в зале, в келье.

Я увидел, как, раскинув

Сотни пальцев музыкальных

По больной клавиатуре,

Свет лечил друзей опальных —

И, сойдя, лежал на спинах,

На ковре, соломе, стуле…

1975

Варшавский цадик

На самой дальней из окраин,

Где год великим шел постом

И мор садился как хозяин

При редкой трапезе за стол,

Служил у мельника Иосиф.

Порой, мешок с мукою сбросив

Средь поля с неокрепших плеч,

В страданьях слуха не утратив,

Он видел ангелов-собратьев

И слышал сбивчивую речь:

«Поют, скрипя, дверные петли,

Светильник полдня не погас,

Ступай за нами — и не медли

От смерти спрятаться средь нас!

Пока, голодный, по морозцу

Бежишь — и близится метель,

Твой Сад Заброшенный разросся,

С тобой свиданья захотел…»

Он отвечал: «Я грохот слышу

Солдат-губителей. Все ближе

И неизбежней с каждым днем

Сестер и братьев избиенье…

Народ, скажу я, внемли пенью

И засели нездешний дом!..

Я приурочен к злому часу,

И если в страхе отступлю —

Какие волны хлынут сразу?

Кого из вас я утоплю?

Творенье длится. Если сброшу

Мешок судьбы средь бела дня, —

Один из вас поднимет ношу,

Его пошлют сменить меня!»

…И светлый сонм, охвачен дрожью,

Бежал, как искры от огня…

1975

Чтенье книг

О чтенье книг — немое построенье

Заиндевевших замков изо льда!..

И неприметно улицы старенье,

И то, что шаг затверженный солдат

Стал неуверенней, и то, что вовсе

Исчез сосед, как слово из стиха,

А годы разбредаются, как овцы,

В твоем лице утратив пастуха, —

Ты не заметишь, строя лучевые

Кварталы зданий, гаснущих тотчас.

Но выйдешь вдруг на улицы живые —

Занять у них дыханья, истощась, —

И встанет ель в дверях, как хмурый леший,

И, распахнув бесшумную метель,

Войдешь в кирпичный город, побелевший

От снегопада множества смертей…

1975

ПоэтыИз цикла

[1] Кольридж

Внезапно расцветает море,

Обвито зарослями рук,

Вздымаясь в бунте и крамоле,

И над водою дышит Дух.

И в отрешенном ранге флотском

Пред Небом шкипер предстоит,

И завещанье пишет лоцман

Для развлеченья Нереид.

И слышен шторма взмах последний:

Над вознесенною волной,

Над шлемом бурь, на самом гребне —

Сразился Ангел с Сатаной!

1976

[2] Гёте

Быть в сумраке — светом

И тьмой — поутру,

В метели — раздетым,

Одетым — в жару,

На Западе — шахом,

А в бездне — летать

И каверзным взмахом

Пространства взметать…

Творить — и лениться.

Мелькнет эполет —

Учтиво склониться,

И плюнуть вослед!

1976

[3] Низами

В светлейших долинах лежал твой удел,

Но сам ты в один из семи

Тех дней невечерних слететь захотел,

Как лист, и ослепнуть с людьми.

Ты вышел, покинув бессмертный простор,

Гремя золотыми дверьми,

Вослед не послышался окрик: «Постой!» —

С небес безразличных семи.

Но, если стыдишься стать братом вещам,

Мое увещанье прими:

Я родину душ по ночам посещал, —

И ты посети с Низами!

1976

[4] Петефи

Зеркальное застывшее пространство,

Родные колосящиеся степи,

Вода и свет, обнявшиеся страстно, —

Свежа, недвижна родина Петефи.

Но, недруг сердца и мечты союзник, —

Душой кляни, а языком приветствуй, —

Со свитой чисел, офицеров грузных,

Шагает Время мимо строя бедствий

И говорит: «Я честью заклинаю:

Исполни долг, а после славы требуй —

Верни всю кровь бурлящему Дунаю,

А весь порыв — безоблачному небу!»

1976

Улица будущего

В начале — тихий дом, и здесь

Живут герои Ариосто:

С них смерть навеки сбила спесь,

У них бесхитростно и просто

Цветет блаженство на лице.

А близ провала — там, в конце,

Есть особняк героев Кафки,

И каждый мыслит: «Как я цел

Остался средь вселенской давки?..» —

И не решит никто задачи…

…На протяженье мостовой —

От Дома смеха к Дому плача —

Подземный мерный пульс живой,

И крови полная отдача

И поит, и во всей красе

Сырую землю содрогает…

С тем сердцем, словно Одиссей

С сиренами, мой слух играет.

1976

* * *

Был мальчиком кудлатым,

И у корней, где мох,

Как рядом с тайным кладом,

Стоять часами мог:

Там муравьи копали,

Фундамент возводя,

И маленькие пальмы

Лоснились от дождя.

И жил народ любезный

В стране лесов и вилл,

А он, как дух небесный,

Над нею волен был.

Но мальчик стал подростком —

И ощутил, скорбя,

В садах, под корнем скользким,

В такой стране — себя.

И только много позже,

Покинув путь кривой,

Внезапно понял с дрожью,

Кто смотрит на него…

1976

Безрассветный край

Вблизи гнездящихся меж мыслей

Домов, гнетущих и квадратных,

Близ газовых заводов, близ ли

Орудий пахотных и ратных, —

Не знаю, только в гиблом месте

Толпятся ночью под покровом

Чернеющих, как дым, известий:

Не жди рассвета в мире новом!

Его не будет. Проходи же.

Привыкни к жизни одноцветной! —

Но смотрят вверх. И небо ближе.

Росою пахнет предрассветной.

1976

* * *

Мне прежде яви открывалось

В широком сне:

Деревья стягами взвивались,

И крепостями надмевались

Леса к весне.

И снился ты: твои полеты,

Паденья крик, —

Цветущих яблонь повороты,

Вперед смотрящий, с видом Лота,

Седой цветник.

И только так могло случиться,

Слетевший лист:

В преддверье смерти — чем лечиться?

Предначертанье ветра — чисто,

И сам он чист.

1976

Балкон

Внезапною зарею ранней

Разбужен мальчик. Он взволнован

Цветным сверканием собраний

И бесконечно звездным, новым,

Слепящим небом. Там, над домом,

Все ожило — и смотрят люди

Вслед лицам, некогда знакомым,

И взглядам, гаснущим в салюте.

И на балконе замер мальчик:

Под ним — в сибирский лес длиною —

В обрядовых застыла плачах

Толпа зарезанных войною.

Но вдруг — средь мертвых — вдох и выдох:

Из них один стоит всех выше,

Один из некогда убитых

Над городом внезапным дышит…

И понял он, что без порезов

Прожитых жизней — жив не будешь,

Что прошлое не схватишь трезво

И только опрометью — скрутишь.

1976

ЧайкаИз цикла «Песни безумца»

От облака к облаку перелетая

И все оставаясь внизу,

Ты, острая чайка, ты, чайка крутая,

Зачем наклика́ла грозу?

Иль думала ты — урагана порывы

Покажут бескрылому мне

Сверкание громом разбуженной рыбы

На черной от дыма волне?

Покажут, как в лаву кипящую рельсы,

Состав ослепив, перешли,

Как рушатся грады, взметаются веси

И кровь вопиет от земли?

Покажут, как, страны в созвездья взметая,

Впадает Земля в забытье, —

Ты, лютая чайка, ты, чайка литая,

Ты, мертвое время мое…

1976

* * *

В солнце птицы стреляли, как в цель,

Затащив беззащитное за реку.

Вдруг — дыханье Его на лице:

Я горел. Он держал меня за руку.

В торопливой, толпливой воде

Он не дал, по наитью единому,

Обезмолвиться в мире людей,

Стрекотать средь полей по-звериному.

Но и зрячим поет поводырь

И прозренье надежное дарит нам —

Ярче сада, бурливей воды

И заката священней и памятней.

1976

* * *

Красота безропотна. На всем —

Отпечаток боли и терпенья.

Поле, заселенное овсом,

Готика куста, чертог репейный —

Не ответят, если запоешь.

И молчанием неразделенным

Все полно. А сожаленье — ложь,

Словно плач царя над разоренным,

Поступь дыма по овражным склонам,

И умершим — долгожданный дождь…

1976

* * *

Сколько листьев! Сколько душ,

Вырванных из тела,

Взелениться в эту глушь,

Прорасти успело!

Сколько плача в городах,

На ветвях — рождений,

Из подвала на чердак —

Сколько восхождений!

Сколько судеб, сколько доль

В узенькую дольку

Обратил лесной король, —

Сколько листьев! Сколько…

1976

Страх

1

Бежит, не убегая,

Закатная река,

Ее, не убивая,

Пронзает луч клинка,

А в ней, в траве-короне,

Простившись с белизной,

Лежит, не похоронен,

Зеленый царь земной.

2

Чем дольше я смотрел, тем тверже

Был убежден, что это — зверь:

От скул с нетерпеливой дрожью

До хищных складок у ноздрей

И влажных глаз нечеловечьих,

В которых шаткий ум дремал…

Но, убежденный льстивой речью,

Я забывался — и внимал…

1976

По́зднее

Все волненья обмелели,

Забывается недавнее.

Словно постоялец в теле,

Суетой душа не сдавлена.

Думал: в ум стучится гибель,

Это лето — не во сне ж его

Мир летящий залпом выпил,

Чтобы стать снежне́е снежного?

Расцветали, опадали,

Созревали, чтобы выстелить

Путь белеющих сандалий,

Проложить смертями чистыми —

Тем, сходящим свыше, тропы,

Чьи ступни не свыклись с трением,

И они прошлись для пробы

По снежинкам, как по терниям,

И поют: «Мы тоже снимем

Угол с высохшими розами

В помещенье этом зимнем

С облетевшими вопросами…»

1976

* * *

Снова лампа зажжена,

Ждешь любви и сил прилива,

Как в родные времена —

Под ночной немой оливой,

Где лампада боязливо

Гасла с приближеньем сна.

Это ты? А если нет —

Отчего же так похожи

Мысли грушевая кожа,

Чувства персиковый цвет?

Почему приходит то же

Слово через сотни лет?

Это ты? А если да —

Я люблю тебя, как раньше,

И меня твой стих звенящий

Увлекает, как вода,

Сквозь смертельных бедствий чащи —

Вот на этот луч, сюда.

1976

ДождьПоэма

Средь войск земли — благословенна будь,

До неба ростом — армия морская!

Тысячекратно преграждая путь

И снова беспрепятственно впуская,

Поешь: «Воскресни — и из тучи пей!»

И вновь — у губ, и вновь свистишь поодаль…

Бубенчики распавшихся цепей

И путы с неба спущенной свободы!

Когда в гробницу страха жизнь легла,

Когда безумье было облегченьем, —

На ум, как на спаленные поля,

Вы низошли пророческим реченьем!

Вы пели властно, к вечности будя,

У времени на густохвойных склонах.

Спою и я, за струями следя.

И терем без единого гвоздя —

Да будет крепче кровию скрепленных!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Был вечер густ. Играл бессонный Рихтер.

И, выйдя в мелочь свежего дождя,

Суть музыки запамятовал Виктор.

Она взошла в сознанье погодя —

Когда во всю ревущую длину,

Устав от запахов вокзальных, поезд

Обрушился в вечернюю волну —

И пел, во тьме мелкопоместной моясь.

И в тамбуре мелодию одну

Зрачки твердили, станции встречая.

И в ней стакан недо́питого чая,

И лишний, осчастлививший билет,

И дама, поводившая плечами

От скуки, и концерты прошлых лет —

Кружат весенней сорванной листвой,

И каждый лист — живой в многоголосье,

И длится равновесья торжество

Как чудо в их нахлынувшем хаосе.

И это — Бах и музыка его…

…Одиннадцать мелькнуло полустанков.

Шлагбаумы с расцветкой арестантов

Впускают поезд. Виктор видеть рад,

Как на плакате два бойца из танков

Встречают прошлой осени парад.

Дождь, бывших пассажиров подхватив,

Как опытный носильщик чемоданы,

Уносит их. И в суете мотив

На станции сиротской долгожданной

Теряется, свой скользкий луч скрестив

С березовыми мокрыми ветвями.

И Виктор ищет, шевелит бровями,

Но нет — не вспомнить. И темно притом.

Здесь только пьяный хвалится правами,

Да туча ловит мир открытым ртом.

И свет заката тает восковой,

А через рощу путь еще не близкий, —

Да ну его, мотив. Ведь не впервой.

Ведь он не паспорт: выбросишь без риска…

…Большим плащом накрывшись с головой,

Уходит Виктор в воинскую чащу.