Достойно есть E-Book

Оглавление

Димитрис Яламас. От редактора

Достойно есть

Ипполит Харламов. Аутопсия: послесловие и комментарии переводчика

Димитрис Яламас. О переводе Ипполита Харламова

История мировой литературы знает не один пример того, как писатели или — что случалось чаще — поэты достигали в своем творчестве таких вершин, когда высказанное одним человеком воплощало сознание всей нации. Значительно более редкий феномен — когда такую роль исполняет литературное произведение. Именно такая судьба была уготована поэме Одиссеаса Элитиса «Достойно есть».

Поэма «Достойно есть» была написана в 1959 году, спустя десять лет после окончания братоубийственной гражданской войны, которая сотрясла всю Грецию. «Поэма „Достойно есть“ появилась, чтобы очистить <…> национальное подсознание от отторгаемого им опыта двадцати лет жизни, залитых кровью и грязью»[1]. На улицах все еще можно было встретить — и немало — инвалидов Второй мировой войны, еще не были амнистированы проигравшие в гражданской войне, а страна пока еще робко и нерешительно пыталась найти свое политическое и экономическое место среди цивилизованных народов Европы и мира. Однако это была та страна, которая, по сути, представляла собой невероятную по своим масштабам культурную экосистему, страна, которая создала и заложила культурные коды, определившие развитие западной цивилизации, и ее народ уже доказал человечеству, что он без малейших сомнений готов пойти на любые жертвы во имя защиты своей свободы и достоинства. Таким был тот фундамент, на котором Элитис построил — слово за словом, образ за образом — это произведение. Как замечал сам поэт, поэма повествует о «судьбе Народа, который последовал по пути Доблести и веками боролся за право жить».

«Достойно есть», как, в сущности, и все творчество Одиссеаса Элитиса, хотя и берет свои истоки в двухтысячелетней традиции греческой поэзии, представляет собой неотъемлемую составляющую системы европейского модернизма, хорошо знакомого поэту. Первые его работы дышали образами и техниками сюрреализма, эта особенность проявляется и в «Достойно есть». Элитис — глубоко греческий поэт, однако в то же время его творчество принадлежит не только Греции, но является одним из самых ярких и звучных голосов в полифонии современной европейской и всемирной поэзии. Элементы народной традиции и византийской литургической поэзии, которые прослеживаются в его творчестве, — свидетельство того, насколько глубоко Элитис пережил, прочувствовал и осознал поэтическое наследие своего народа во всем его контентно-временном потоке. В творчестве Элитиса оно получило новое осмысление: наследие прошлого и бремя настоящего заговорили на безупречном, живом языке современности в произведении, обретшем всемирную значимость.

В Греции поэма «Достойно есть» выдержала 21 переиздание и, конечно же, была включена в полное собрание сочинений Одиссеаса Элитиса. В 1961 году композитор Микис Теодоракис положил поэму на музыку, создав одноименную ораторию, и слава поэмы стала всенародной.

«Достойно есть» занимает важнейшее место в пантеоне всемирной литературы и, как легко предположить, вслед за публикацией поэмы на греческом языке разворачивается богатая история переводов: поэма выходила почти на 30 языках мира. Первым стал перевод на английский язык, выполненный в 1967 году[2] преподавателем Университета Джорджии Джорджем Никетасом, за ним последовали новые переводы, созданные Эдмундом Кили[3], Джеффри Карсоном и Никосом Саррисом[4]. Затем вышло немецкое издание[5], где переводчиком стал Гюнтер Дитц, и многие другие, в том числе итальянское, подготовленное Марио Витти, испаноязычные (поэма была издана не только в Испании[6], но и в Чили в переводе Мигеля Кастильо Дидье[7], в Колумбии в переводе Хорхе Парамо Помареды[8], в Аргентине[9]), французское[10]. Также вышли китайское издание[11], переведенное Рюй Хонг Лиу, финское[12] в переводе Маркку Пяяскюнен, болгарское[13] в переводе Цветаны Панициду и Владимира Берверова, переводы на португальский язык[14], шведский[15], иврит[16], норвежский[17], японский[18],

эстонский[19], каталанский[20], голландский[21] и другие. И хотя Элитис сказал как-то, что только 20 % каждого стихотворения выживает при переводе на другой язык, он всегда охотно работал вместе со своими переводчиками, прикладывая все силы для решения этой непростой задачи.

Поэзия Одиссеаса Элитиса не в первый раз предлагается вниманию русского читателя. С 1977 года, когда вышли первые антологии его стихов, и вплоть до сегодняшнего дня были предприняты многочисленные — и очень значительные — опыты его перевода на русский язык, совершенные в основном С. Б. Ильинской и И. И. Ковалевой. Так, например, И. И. Ковалева перевела на русский язык поэмы «Песнь героическая и траурная о младшем лейтенанте, погибшем в Албании» (2002[22]) и «Монограмма» (Рим, 2006[23]). «Монограмма» в русском переводе была выпущена сначала в прекрасном сборнике переводов Элитиса на разные языки[24], а потом — в книге «Концерт гиацинтов» (2008), которая вышла в России в серии «Греческая библиотека».

Но только сейчас на русском языке публикуется главное произведение одного из лучших греческих поэтов современности — поэма «Достойно есть». Мы полагаем, что это издание — особенно важное событие для греческой литературы, поскольку эта великая поэма, наравне со стихотворениями К. П. Кавафиса, не только стала вершиной развития греческой литературы, но и являет собой один из важнейших памятников греческой культуры во всей ее целостности.

В НАЧАЛЕ свет И самый первый час                когда губы сквозь глину ещё                пробуют явления мира    Кровь зелёная и клубни в земле золотые    Прекрасная в дрёме простёрла и даль морская    кисею эфирную небелёную    под ветвями рожковых деревьев и прямыми высокими пальмами                Там один я предстал                пред миром                горько плача Моя душа звала Вестника и Глашатая                Тогда я увидел помню                трёх Чёрных Жён    воздевающих руки к Восходу    В позолоте их спины и туча тянулась за ними    рассеиваясь                понемногу, справа И растения странных форм    Было солнце с осью своею внутри меня       всё лучащееся призывное И тот кем воистину был я Много веков назад В огне ещё зеленящийся От неба не отсечённый                Подошёл и склонился я чувствовал                над моей колыбелью словно память сама превратившись в явь голосами волн и деревьев заговорила:                 «Заповедан тебе» он рёк «сей мир                и на сердце твоём записан                Так прочти и дерзай                и сразись за него» он рёк мне «К своему оружию каждый» он рёк И простёр свои руки точь-в-точь как мог бы молодой послушник Бог чтобы боль с веселием сплавить вместе.       Сперва проскользнули с силой       и с высокого бастиона сорвавшись рухнули       Семь Секир                совсем как Гроза бывает                в нулевую точку где птаха малая                вновь с начала песню благоухает кровь чистейшая из изгнания возвращалась и чудовища принимали человеческое обличье                Столь разумно Непостижимое       А потом и все братцы-ветры ко мне сошлись       мальчишки с надутыми щеками       и зелёными хвостами широкими ровно как у русалок                и другие, старцы, знакомцы давнишние                бородатые панцирнокожие                И тучу они разделили на две                А затем на четыре части       и немногое что осталось на север сдунули       встала в воду стопой широкой горделивая крепость Кулес Просияла линия горизонта густая зримая неприступная                СЕ первый гимн. И ТОТ кем воистину был я Много веков назад В огне ещё зеленящийся Нерукотворный                вывел пальцем долгие                линии       то взметая их вверх отрывисто       то спуская ниже плавными дугами                под одной другая материки великие и я чуял что они пахнут почвой точь-в-точь как разум                Столько правды было                что земля за мною пошла покорно       в потайных местах покраснела       а в других покрылась мелкой сосновой хвоей       Чуть ленивее дальше:                то всхолмья то косогоры а порой отдыхая рукой медлительной                луговины чертил поля       и внезапно опять каменья дикие и безлесые яростными рывками       На какой-то миг он замер чтобы обдумать                нечто трудное или совсем высокое:                Олимп, Тайгет «То, что в помощь тебе останется навсегда и когда ты умрёшь» так рёк он       И сквозь камни продевши нити       поднял глыбу сланца из недр земли       вкруг по склону широкие закрепил ступени       На которых расставил сам же                источники беломраморные                мельницы ветряные                крохотные розовые купола                и сквозные высокие голубятни Добродетель о четырёх прямых углах И когда он задумался как им сладко в объятиях друг у друга       любовью канавы наполнились и склонились       добродушные звери коровы и их телята       как будто соблазна в мире не было никакого       и как будто ножей ещё не существовало «Нужно мужество чтобы жить в согласии» так он рёк мне       и вокруг себя обернувшись ладони раскрыл и сеял                колокольчики молочай шафран                всех возможных видов земные звёзды       и у каждой дырочка в лепестке знак происхождения                и превосходства и силы                СЕЙ МИР                сей малый мир, сей мир великий!                НО ПРЕЖДЕ чем я услышал музыку или ветер                я пошёл вперёд чтобы встать на открытом месте (по бескрайним красным пескам подымался я своей пятой стирая следы Истории)       в простынях запутавшись Было то чего я искал       трепещущим и невинным как виноградник       и глубоким и нерассветным как та сторона небес Крупица души какая-то в толще глины                Тогда он рёк и возникло море                И узрел я и восхитился И в его глуби он миры посеял по образу и подобию моему:                вот каменные лошадки с торчащей гривой                и тихие амфоры                и косые дельфиньи спины вот Иос и Сикинос и Серифос и Милос «Что ни слово то ласточка» рёк он «Чтобы в знойную пору весну тебе приносила» «И да будет много ветвей масличных       чтобы свет тебе просеивали в ладонях       чтобы он легко по снам твоим рассыпался и да будет много цикад       чтобы ты о них не помнил и их не чуял       как не чуешь биения у себя в запястье но да будет воды немного       чтобы ты называл её Богом и значение слов её понял и одно лишь дерево       без отары       чтобы ты его числил другом       и знал его дорогое имя и скупая почва тебе под ноги       чтобы негде было расправить корень       и пришлось буравить всё глубже в недра и широкое сверху небо       чтобы ты прочёл на нём бесконечность»                СЕЙ МИР                сей малый мир, сей мир великий! «И МИРУ СЕМУ потребно чтобы ты его видел и постигал»       он рёк: «Смотри!» И из глаз моих посевы хлынули       бегущие стремительнее чем дождь       через сотни гектаров земли нехоженой За корень ловящие искры во тьме и струи воды внезапной                Целину молчания я осваивал чтобы на ней оставить                созвучий завязи и золотые ростки оракулов Кирка по-прежнему у меня в руках       я растения видел большие коротколапые повернувшиеся ко мне       одни залаяли, другие — язык казали:                И сморода была там, и спаржа                и петрушка с листом курчавым                и имбирь, и герань там были                и укроп, и паслён Слоги тайные из которых я силился имя своё сложить «Хвала» он рёк «разумеешь ты грамоту и многое изучить ещё предстоит       если вникнуть захочешь поглубже в Неважное       Но настанет день — ты помощников обретёшь                Вот, запомни:                Зефир бронебойный                плод граната мракоубийственный                поцелуи быстроногие и огнистые» И слова его как аромат улетучились Девять часов куропатка отбила о глубокую грудь благозвучия                и сплочённые встали дома                маломерные прямоугольные                с комнатёнкой белёной и дверью окрашенной синькой       Под лозой виноградной       я долгое время провёл       вместе с тихими тихими щебетами       воркованием треском кукованием дальним:                Вот голубка вот аист                вот и каменный дрозд                козодой камышовая курочка       был и шмель там со мной       и коровка что Божьей зовут И земля между ног моих голых подставленных солнцу       и два моря опять       и третье меж ними — мандарины цитроны лимоны —       и мистраль над собою поднявший протоку высокую       небесный озон обновляя                Внизу на днище листвы                окатыши гладкие                ушки цветов                и нетерпеливый росток и суть они                СЕЙ МИР                сей малый мир, сей мир великий! ПОТОМ я и плеск распознал и непрестанный дальний деревьев шелест       Увидел кувшины красные разбросанные по причалу       и у створки оконной с её деревянной рамой       где я спал повернувшись на бок                северный ветер взревел сильнее                и узрел я: Нагие прекрасные девушки гладкие словно гальки с каплей чёрного в выемках между бёдер и обильным богатством светлого на лопатках                поднявшись в рост в огромную Раковину трубят                а другие мелом слова выводят                таинственные, непонятные:       РОЭТ, ОРЕМ, АРИМНА       СНОЦЕЛ, ТИЕССМЕРБЕ, ЛИЭТИС                щебеты гиацинтов и малых пташек                и другие слова июля Как одиннадцать на часах пробило       пять аршинов вглубь       бычки окуньки ставридки       с огромными жабрами и короткими хвостишками на корме                Выплывая я видел губки                и кресты морские                и тонкие безмолвные анемоны       а повыше на самых устах воды       розоватые гребешки                и полуоткрытые пинны и тамариски «Слова бесценные» рёк он «былые клятвы те, что Время спасло и испытанный слух ветров далёких»                и у створки оконной с её деревянной рамой                где я спал повернувшись на бок                я прижал к груди подушку что было сил                сдерживая слёзы на шестом месяце страсти своей я был и толкался плод дорогой у меня под сердцем                СЕЙ МИР                сей малый мир, сей мир великий! «НО ПРЕЖДЕ ВСЕГО ты увидишь пустыню и придашь ей твой собственный смысл» он рёк        «Прежде будет она чем сердце твоё а после       вновь она за тобою следом                Знай одно:                Что спасёшь ты в сполохе молнии                то пребудет чистым во временах» И совсем высоко над волнами он селения скал поставил                Пылью там становилась пена                козу сиротливую видел я лижущую разломы с косящим глазом и скудным телом потвёрже кварца Претерпел я акрид и жажду и пальцы загрубелые на суставах столько равных мер временны́х сколько нужно Знанию       Над бумажным листом склонясь и над бездонными книгами       по верёвке жиденькой я спускался       ночь за ночью белизны искал до предельной яркости черноты И до слёз надежды И радости до отчаяния       И тогда наступило время прийти подмоге       жребий выпал ливням                целый день ручейки журчали                как безумный я побежал нарвал по холмам лещины и мирта набрал пригоршни дал дыханию на зубок        «Чистота» он рёк «пред тобою       одинаковая на холмах и в твоём нутре»       И простёр свои руки точь-в-точь как мог бы мудрый старец Бог чтобы глину с небесностью сплавить вместе Лишь немного он раскалил вершины       но вознил некусаную зелень травы в распадках                вербену лаванду мяту                и маленькие следы ягнячьи а в других местах с высоты струящееся серебро тончайшими нитями, влажные волосы девушки которую встретил я и которую возжелал                Женщина существующая                 «Чистота» он рёк «пред тобою»       и вожделения полный я тело её ласкал       поцелуи зубы к зубам; а затем мы внутри друг у друга                Весь я штормом стал                словно мыс я ступил на морское дно                так что в гроты ворвался ветер Проскользнула Эхо в сандалиях белых под водой сарган стремительный а вверху       высоко с холмами у ног Видел я главу рогатую солнца лик       восходил Бездвижный Великий Овен И тот кем воистину был я Много веков назад В огне ещё зеленящийся От неба не отсечённый                прошептал когда я спросил:  — Что добро? Что зло?  — Точка Точка       ты на ней равновесие держишь и существуешь       впереди неё сплошь буря и темнота       позади неё скрежещут зубами ангелы  — Точка Точка       и в неё ты можешь до бесконечности уходить       а иначе уже ничего не будет И Весов созвездие развело мои руки в стороны словно свет с наитием взвешивая и был то                СЕЙ МИР                сей малый мир, сей мир великий!       ОТТОГО ЧТО МГНОВЕНИЯ так же как дни вращались       с широкими фиалковыми листьями на часах садовых                Я был стрелкой Вторник Среда Четверг Июнь Июль Август       Я указывал на необходимость в лицо мне солёным раствором       бившую На девочек насекомых       На далёкие звездчатки Ириды                 «Всё сие — времена невинности                времена бутонов и львят                задолго до Нужды» он рёк мне       И одним движением пальца толкнул опасность       На вершину мыса надвинул чёрную бровь       И невесть откуда просыпал фосфор                 «Чтобы видел ты» он рёк «внутри                своей плоти                жилы калия марганца                и обызвесткованные                остатки старой любви» И как сильно тогда сжалось сердце моё в первый раз затрещала внутри меня древесина       ночи той что уже приближалась верно       крик сыча                кого-то кто был убит                в мир людской направив ручей кровавый       Впереди себя, вдалеке, на краю души                я увидел как тайно шествуют маяки высокие землеробы Башни на траверзе над обрывами Звезду трамонтаны Святую Марину с бесами       И совсем глубоко за волнами       на Острове с масличными бухтами       мне на миг показалось Того рассмотрел я Кто       отдал кровь свою чтобы я воплотиться смог       как восходит он по шершавой тропе Святого                в который раз                И в который раз       опускает пальцев кончики в воду Геры       и огни зажигают пять наших сёл                Папа́дос Месагро́с Палео́кипос                Ско́пелос и Плака́дос       достоянье и власть моего поколения «Но теперь» он рёк «и другой стороне твоей наступило время на свет явиться»       и быстрее чем я начертал в уме       знак огня или знак могилы                Наклонясь туда где никто бы не смог увидеть                руки выставив                пред собою                он огромные вырыл Полости в почве                и в человеческом теле: полость Смерти для Младенца Грядущего полость Убийства для Праведного Суда полость Жертвы для Честного Воздаяния полость Души для Чужого Долга                И ночь, анютины глазки                древней                Луны распиленной ностальгией с руинами заброшенной мельницы с ароматом навоза беззлобным                заняла во мне место Изменила размеры лиц Перераспределила вес Моё твёрдое тело было якорем спущенным в толчею человечью       где ни звука кроме                стуков плачей ударов в грудь                и трещины на стороне обратной Какого племени небывалого был я отпрыск       лишь тогда я понял                что мысль Другого                наискось как стеклянное остриё                или Правда меня прорезала       Я увидел в домах отчётливо будто вовсе не было стен       как проходят старицы с лампадкой в руке       морщины на лбах и на потолках и других увидел молодых усатых опоясывавшихся оружием                молчаливо                два пальца на рукояти                век за веком.

      Так вот же я — я, созданный для юных Кор и островов Эгейских,       возлюбленный косульего прыжка