Вообрази меня E-Book

Tahereh Mafi

REVEAL ME

IMAGINE ME

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Writers House LLC и Synopsis.

© Tahereh Mafi, 2020

Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Серия книг Тахиры Марфи «Разрушь меня» взорвала Интернет. О ней говорят и спорят во всем мире. Первый роман цикла «Разрушь меня» был опубликован на 20 языках, а права на экранизацию приобрела компания «ABC Signature Studios».

Найди меня

Глава 1

Я потерял аппетит.

По-моему, такое со мной впервые.

Сижу, разглядываю знатный кусок торта и почему-то не могу его съесть. Даже подташнивает.

Продолжаю тыкать в торт вилкой, каждый раз чуть сильнее, кусок почти развалился, а глазурь изрубцована. Изуродована. Я не хотел калечить несчастный кусок торта (портить еду – совсем уж уголовщина), однако в легком сопротивлении ванильного бисквита, как и в моем повторяющемся действии, есть что-то успокаивающее.

Я провожу рукой по лицу.

Деньки выдались кошмарные. Хуже, чем раньше. Потери большие. Ночи поганые. Словно разверзшийся ад открывает все новые перспективы.

Напряжение сковывает плечи и порождает тупую пульсирующую боль, которая расходится по всей спине. Пытаюсь эту боль продышать, потянуть мышцы и убрать зажим… Бесполезно. Не знаю, сколько я здесь просидел, сгорбившись над недоеденным куском торта. Наверное, не один час.

Оглядываю полупустую столовую. Это комната? Или палатка?

Точно, палатка.

Потом смотрю на длинные побеленные деревянные балки, поддерживающие потолок. Или все-таки пристройка? Снаружи все затянуто кремовой парусиной, внутри же это отдельно стоящее здание с крепкими стенами. Зачем заморачиваться с навесами? Надеюсь, у них есть какой-то функционал, иначе не вижу смысла. Убранство скромное. Столы из необработанных досок, которые отполировало время. Простенькие стулья, тоже из дерева. Очень примитивные. Хотя миленькие. Здесь все довольно миленькое. Явно поновее, почище и посветлее, чем в «Омеге пойнт». Модный такой лагерь.

Прибежище.

Я снова втыкаю в торт вилку. Уже поздно – далеко за полночь, – и причины находиться здесь с каждой минутой теряют свою убедительность. Почти все отсюда сваливают: чиркают ножками стулья, шаркают ноги, открываются и закрываются двери. Уорнер с Джульеттой (или Эллой? Никак не привыкну…) где-то спрятались. Она, наверное, пытается в него впихнуть его собственный, по случаю дня рождения, торт. Хотя, быть может, он ест добровольно. Ну и ладно. Когда я начинаю себя чрезмерно жалеть, то ненавижу его капельку сильнее, чем обычно.

Зажмуриваюсь, крепко-крепко. Как чертовски я устал!

Знаю, надо пойти и поспать, да не хочу менять теплое мерцание этой комнаты на холодное одиночество своей палатки. Здесь светло. Сразу ясно, что Нурии – дочери Касла и главе сопротивления – очень нравится свет. Ее конек. Ее сила. И свет тут везде. По всему потолку развешаны гирлянды. Стены и дверные проемы обрамляют фонари. У одной из стен расположен массивный камин, в котором теплится пламя. Очень уютно.

А еще пахнет выпечкой.

Годами я только и делал, что жаловался: мол, приходится делить с кем-то свое личное пространство. Теперь, когда оно у меня есть – крохотный отдельно стоящий домик, – мне это пространство не нужно. Я тоскую по тем общественным зонам, что были и в «Омеге пойнт», и в Секторе 45. Мне нравилось, открывая дверь, видеть друзей. Нравилось слышать их идиотские, бесцеремонные голоса, когда я пытался заснуть.

Итак.

Я все еще здесь.

И не готов быть один.

Наоборот, я просидел всю ночь, наблюдая, как люди делятся по парочкам и уходят. Лили и Иан. Брендан и Уинстон. Соня и Сара. Нурия и ее жена Сэм. Плетущийся следом Касл.

Все с улыбками.

Похоже, у них есть надежда. Они смогли выдохнуть. Смогли порадоваться нашему спасению, редким прекрасным мгновениям в столь кровопролитные времена. Мне же, наоборот, хочется завыть.

Я роняю вилку, вдавливаю ладони в глаза. Ощущение безысходности растет уже несколько часов и, похоже, наконец-то достигает своего апогея. Я это чувствую, чувствую, как руки безысходности сжимаются вокруг моего горла.

Злость берет.

Почему страшно только мне? Почему только у меня в животе нервы сплелись в ноющий клубок? Почему только у меня возникает один и тот же вопрос, снова и снова, и снова?

Где, черт возьми, Адам и Джеймс?

Когда мы наконец добрались до Прибежища, нас встретили фанфарами, люди радовались, они были воодушевлены. Все вели себя так, словно воссоединилась большая, дружная семья, словно появилась надежда на будущее, словно у нас все будет хорошо…

Похоже, никого не заботило, что Адам и Джеймс пропали.

Только я пересчитал всех наших. Только я осматривал комнату, встречался глазами с незнакомыми мне людьми, вглядывался во все углы и задавал вопросы. Очевидно, только мне не казалось нормальным потерять двух товарищей.

– Он не захотел с нами, чувак. Сам знаешь.

Вот.

Вот какое бредовое объяснение еще раньше пытался впарить мне Иан.

– Кент сказал, что больше не станет переезжать. Прямо заявил, чтобы мы на него не рассчитывали, и ты, кстати, в это время сидел рядом. – Иан, прищурившись, внимательно на меня посмотрел. – Не надо обманываться. Адам захотел остаться в стороне, остаться с Джеймсом, поторговаться за неприкосновенность. Ты сам все слышал. Так что не зацикливайся.

Я продолжал гнуть свое – здесь какая-то ошибка. Не уставал повторять: здесь что-то не так, а Касл не уставал терпеливо втолковывать мне – словно душевнобольному, – что за Джеймсом присматривает Адам, что это не мое дело, что не важно, как сильно я люблю этого мальчика, не мне выбирать его судьбу.

Видимо, все позабыли, что Адам выдвинул идиотскую идею о неприкосновенности еще до того, как мы узнали, что Андерсон не умер. До того, как Делалье рассказал, что у Андерсона имелись планы на Адама с Джеймсом. Это было до того как Андерсон ожил, убил Делалье, а мы все попали в психушку.

Здесь что-то не так.

Ни на секунду не поверю, что Адам захотел бы остаться в Секторе 45 – и поставить жизнь Джеймса под удар, – если бы знал, что туда прибудет Андерсон. Адам, конечно, тот еще болван, однако всю свою жизнь пытался защитить этого десятилетнего мальчонку от их отца. Он скорее умер бы, чем позволил Джеймсу находиться рядом с Андерсоном – особенно когда услышал, что у последнего на их счет весьма мутные планы. Адам никогда бы так не поступил. Не стал бы рисковать. Я знаю. Всем сердцем чувствую.

Никто не хотел меня слушать.

– Эй, чувак, – тихо сказал Уинстон. – Ты за Джеймса не в ответе. Что бы ни произошло, это не твоя вина. А нам надо двигаться дальше.

Складывалось ощущение, что я говорю на другом языке. Кричу в стену. По общему мнению, я слишком остро реагирую на ситуацию. Излишне эмоционально.

В конце концов Касл перестал отвечать на мои вопросы. Зато принялся постоянно вздыхать. Как вздыхал, когда в мои двенадцать лет я прятал в спальне бродячих собак. Вчера вечером, перед тем как пойти спать, он одарил меня красноречивым взглядом; ясно было, что ему меня жаль.

Даже Брендан, добрый, сердобольный Брендан, покачав головой, сказал:

– Адам сделал свой выбор. Нам тяжело их терять, Кенджи, но надо отпустить ситуацию.

К черту!

Поднимаю взгляд, пытаюсь сосредоточиться на остатках гигантского именинного торта Уорнера. Он высится на столе в центре комнаты, никто за ним не смотрит, и меня внезапно пронзает желание ударить по нему кулаком. Пальцы снова крепко сжимают вилку – непроизвольный порыв, анализировать который я не собираюсь.

Мы празднуем день рождения Уорнера, и я ничуть не злюсь по этому поводу. Честно, ни капельки. Все здорово, я все понимаю, у парня никогда не было дня рождения. Просто сейчас я не в настроении праздновать. Сейчас я бы хотел долбануть по этому гадскому гигантскому пирожному и швырнуть его об стену. Снова поднять его и швырнуть об стену, а потом…

По позвоночнику вверх бежит волнующее тепло, и я замираю, хотя вижу, правда, словно издалека, как кто-то накрывает ладонью мой кулак и начинает тянуть, пытаясь высвободить, вилку. А потом раздается смех.

Мне становится еще хуже.

– Все в порядке? – интересуется она. – Ты в нее вцепился как в оружие.

Судя по голосу, она улыбается, хотя сомневаюсь. Я все еще таращусь в одну точку и практически ничего не вижу перед собой. Назира умудрилась высвободить из моей руки вилку, и теперь я просто сижу; пальцы раскрытой ладони застыли, точно хотят куда-то дотянуться.

Я чувствую, она сидит рядом.

Чувствую ее тепло, ее присутствие. Закрываю глаза. Мы с ней так и не поговорили, я и она, наедине. Говорили, но не о нас. Не о том, как сильно бьется мое сердце, когда она рядом, и уж точно не о том, что она послужила музой для фривольных грез наяву, коими кишит моя голова. После той короткой сцены в моей спальне мы обсуждали, так уж вышло, исключительно профессиональные вопросы. И я не уверен, что стоит что-то менять. Какой смысл?

Глупо было ее целовать.

Я – дурак, Назира, наверное, сошла с ума, и все, что бы ни произошло между нами, – огромная ошибка. Эта девушка не выходит у меня из головы, эмоции путаются, а я продолжаю напоминать себе, продолжаю себя убеждать, что надо мыслить логически… вот только тело меня не слушает. Я так остро реагирую на ее присутствие, словно у меня сердечный приступ.

Или аневризма.

– Эй. – Теперь ее голос звучит серьезно. – Что случилось?

Я качаю головой.

– Не надо мне тут мотать головой, – смеется она. – Кенджи, ты искромсал весь торт! С тобой явно что-то происходит.

Я чуть разворачиваюсь. Исподлобья смотрю на нее. А она в ответ закатывает глаза.

– Я тебя умоляю, – говорит она, вонзая вилку – мою, кстати, вилку! – в растерзанный кусок торта. – Всем известно, что ты любишь поесть. Постоянно что-то жуешь. Редко прекращаешь жевать, даже чтобы слово сказать.

Я удивленно таращусь на нее и моргаю.

Назира соскребает глазурь с тарелки, поднимает вилку, словно леденец на палочке, и быстро сует ее в рот. Я жду, пока она оближет вилку, а потом замечаю:

– Эта вилка уже побывала у меня во рту.

Она задумывается. Пару секунд разглядывает торт.

– Я решила, ты не будешь больше.

– Да, больше не буду, – говорю я. – Хотя пару кусочков все же съел.

И то, как она выпрямилась, несколько оскорбленный тон, с которым она произнесла: «Ну, конечно», положив вилку, наконец-то вынудило меня чуть расслабиться. Она реагирует как малолетка, словно мы и не целовались, словно ничего между нами и не было, и мне сложно сдержаться. Меня разбирает смех.

Через секунду она тоже начинает смеяться.

И я вдруг снова ощущаю себя почти человеком.

Вздыхаю, часть напряжения спадает. Упираюсь локтями в деревянный стол и кладу голову на руки.

– Эй, – тихо говорит она. – Со мной ты можешь поделиться.

Ее голос так близко. Ласковый. Я набираю полную грудь воздуха.

– Поделиться чем?

– Тем, что не так.

Я опять смеюсь, теперь невесело. Из всех людей, с кем я хотел бы поделиться, Назира – последняя в списке. Должно быть, это какая-то злая шутка, что из всех моих знакомых лишь она делает вид, что ей не безразлично.

Со вздохом я выпрямляюсь, насупившись, смотрю куда-то вдаль.

Менее чем через секунду замечаю в другом конце комнаты Джульетту – длинные темные волосы и заводная улыбка. В настоящий момент моя лучшая подруга не видит никого, кроме своего парня, и я бешусь от этого и одновременно с этим смиряюсь. Сложно винить ее за то, что она просит хоть толику радости. Ведь я знаю, она прошла через ад.

И все же прямо сейчас мне она тоже нужна.

Ночка выдалась тяжелая, и я еще раньше хотел с ней переговорить, спросить, что она думает про Адама с Джеймсом, однако на полпути, посредине комнаты, меня развернул Касл. Взял с меня обещание, что сегодня я оставлю ее в покое. Сказал, для Джей очень важно побыть с Уорнером наедине. Он хотел, чтобы они провели ночь спокойно, без потрясений, и отдохнули после того, через что прошли. Я выкатил глаза так, что они буквально из орбит выпали.

Мне вот никто и никогда не давал спокойно провести целую ночь, чтобы я типа отдохнул после всего того дерьма, через которое прошел. Никого вообще не заботит, в каком я эмоциональном состоянии. Никого, кроме – если уж честно – Джей.

Я продолжаю пялиться, взглядом прожигая у нее в спине дырку. Хочу, чтобы она на меня посмотрела. Знаю, если бы она меня увидела, то поняла бы: что-то не так, и сразу бы подошла. Подошла бы, точно. Но я не хочу портить им вечер, правда, и вовсе не потому, что пообещал Каслу. После выпавших на их долю перипетий они с Уорнером действительно заслуживают полноценного свидания. Попробуй я утащить Джей, Уорнер точно постарался бы меня убить. Без шуток.

И все-таки иногда я задумываюсь…

А как же я?

Почему мои чувства можно пустить в расход? Всем вокруг можно испытывать полный спектр эмоций, никто их за это не осудит, а мне позволительно выказывать лишь счастье, в остальных случаях людям обычно со мной некомфортно. Все привыкли видеть у меня на лице улыбку, привыкли, что я все время дурачусь. Со мной прикольно и легко. Если кто-то хочет посмеяться – я тут, к вашим услугам. Зато когда я грущу или злюсь, никто не знает, как себя вести. Я пытался разговаривать с Каслом и Уинстоном, даже с Ианом, но ни с кем не получалось так, как с Джей. Касл старается изо всех сил, однако нытья и страданий он не одобряет. Секунд тридцать он терпит, я жалуюсь, а потом приходится выслушивать мотивационную речь о том, что надо быть сильным. Иан, наоборот, прям весь чешется, если я на него слишком много вываливаю, и при первой же возможности сваливает. Вот Уинстон слушает. Это он умеет делать просто отлично. Только вместо того, чтобы реагировать на мои слова, начинает рассказывать про свои дела, и хоть я понимаю – ему тоже надо выпустить пар, под конец мне в десять раз хуже.

Но с Джульеттой…

С Эллой?

С ней все по-другому. Пока мы не сблизились, я не отдавал себе отчета, как сильно мне не хватало такого общения. Она дает мне выговориться. Не торопит. Не твердит «успокойся», не морочит голову банальщиной и не обещает, что все будет хорошо. Когда я пытаюсь снять со своей души камень, она не переводит разговор на себя и свои проблемы. Она все понимает. Ей даже не надо мне отвечать. Я могу просто заглянуть ей в глаза и увидеть, что она понимает. Ей на меня не плевать. Еще один пункт, объясняющий, почему она прекрасный лидер: она неравнодушна к людям.

– Кенджи?

Назира снова касается моей руки, и я ее отдергиваю, неуклюже отстраняясь. А когда поднимаю голову и смотрю ей в глаза… я удивлен.

Похоже, она совершенно искренне беспокоится.

– Кенджи, – повторяет она, – ты меня пугаешь.

Глава 2

Я стою, качаю головой, изо всех сил пытаясь принять беспечный вид.

– Да все нормально, – говорю я, не отрывая взгляда от противоположной стороны комнаты.

Джей смеется над тем, что ей только что сказал этот красавчик, потом улыбается и он сам, она улыбается в ответ и продолжает улыбаться, когда он к ней наклоняется, шепчет что-то на ухо, и прямо на моих глазах, в режиме реального времени, ее лицо заливается краской. Он тут же ее обнимает, целует, не стесняясь, при всех и…

Я быстро отворачиваюсь.

Это точно не предназначено для моих глаз.

Технически Джей с Уорнером не то чтобы у всех на виду. Всех здесь и нет. Наберется, может, человек пять. Они и правда постарались уединиться, забились в самый угол. И, похоже, я только что вторгся в их личную жизнь.

Да, надо было пойти спать.

– Ты в нее влюблен?

От такого предположения я аж подпрыгиваю.

Разворачиваюсь. Назира смотрит на меня взглядом, в котором читается уверенность в собственной прозорливости, типа наконец-то разгадала все Душевные Тайны Кенджи.

Как будто меня так просто понять.

– Не знаю, почему я не заметила раньше, – продолжает она. – У вас, ребята, такие странные, тесные отношения. – Она качает головой. – Конечно, ты в нее влюблен.

Господи боже мой. Я так устал, а еще и это.

Прохожу мимо Назиры, закатив глаза.

– Нет, не влюблен.

– Уверена, что знаю…

– Ничего ты не знаешь. – Останавливаюсь и разворачиваюсь к ней лицом. – Ни черта ты обо мне не знаешь! Как и я ни черта не знаю о тебе.

Она удивленно приподнимает брови.

– И что это значит?

– Не надо. – Я тыкаю в нее пальцем. – Не корчи из себя дурочку.

И выхожу из комнаты, иду по тускло освещенной тропинке к своей палатке, однако на полпути снова слышу ее голос.

– Ты еще злишься на меня? – кричит она вслед. – Из-за истории с Андерсоном?

Я торможу так резко, что почти спотыкаюсь. Разворачиваюсь, оказываюсь к ней лицом к лицу и не могу сдержаться: смеюсь во все горло, что выглядит, по правде говоря, дико.

– Из-за истории с Андерсоном? Ты серьезно? Ты про ту историю, когда он объявился, восстав из мертвых, готовый нас всех придушить, потому что ты ему сообщила, где нас найти? Или ты про ту историю, в которой он убил Делалье? Или нет, постой, ты, наверное, про историю, в которой он всех нас запихнул гнить в психушку… или про историю, в которой ты меня связала, вставила кляп, накачала чем-то и потащила на самолете вместе с этим убийцей, черт возьми, на другой конец света?

Назира двигается быстрее молнии и через миг приближается ко мне вплотную. Ее голос дрожит от ярости.

– Я пошла на это, чтобы спасти твою жизнь. Я спасала вас всех. Тебе следовало быть мне благодарным, а ты орешь на меня, как дитя малое, хотя я в одиночку избавила всю твою команду от неминуемой гибели. – Она качает головой. – Ты невыносим. Ты не представляешь, чем рисковала я, и не моя вина, что понять это ты не в состоянии.

Между нами, как преграда, повисла тишина.

– А знаешь, что забавно? – Я качаю головой и поднимаю лицо к ночному небу. – Вот это. Разговор выходит забавный.

– Ты что, пьян?

– Прекрати. – Я меряю ее мрачным взглядом. – Прекрати занижать мои умственные способности. Полагаешь, я такой тупой и не понимаю основы, черт возьми, основ спасательной операции? Прекрасно понимаю, – злобно выпаливаю я. – И понимаю, что тебе пришлось совершать неоднозначные поступки, чтобы нас вытащить. И на это я не злюсь. Я сейчас злюсь, потому что ты не умеешь общаться.

Я вижу, как поменялось выражение ее лица. Огонь, полыхавший в глазах, потух, плечи расслабленно опустились. Она смотрит на меня, моргая. Смутившись. И тихо признается:

– Не понимаю.

Солнце уже несколько часов как зашло. Темная, извилистая тропинка освещается лишь слабым светом фонарей и рассеянным светом соседних палаток. Назира купается в этом свете. Сверкает. Кажется еще красивее, чем обычно, что, по правде, очень пугает. Она смотрит на меня в упор большими, яркими глазами, словно она – простая девчонка, а я – простой парень, а вовсе не пара придурков, идущих навстречу солнцу. Словно мы оба, не вдаваясь в детали, совсем не убийцы.

Я вздыхаю. Запускаю в волосы пальцы. Мое тело больше не хочет сражаться, и я вдруг чувствую такую усталость, что едва могу стоять на ногах.

– Мне надо поспать. – Я пытаюсь ее обойти.

– Постой…

Назира хватает меня за руку, и от ее прикосновения я почти выпрыгиваю из кожи. Я вырываюсь, нервы на взводе, но она делает шаг вперед, и мы оказываемся так близко друг к другу, что я чувствую ее дыхание. Ночь выдалась спокойная, бодрящая, и в мерцающей темноте я вижу только ее. Я делаю вдох, вбираю ее запах – что-то неуловимое, что-то сладкое – и воспоминание накрывает меня с такой силой, что из легких выбивает весь воздух.

Она обвила руками мою шею.

Запустила пальцы в мои волосы.

То, как она пригвоздила меня к стене, то, как слились воедино наши тела, то, как она провела руками по моей груди и сказала, что я превосходен. Тихий, гортанный звук вырвался у нее, когда я ее поцеловал.

Теперь я знаю, что значит ее обнимать. Я знаю, как это – целовать ее, слегка касаться языком краешков ее губ, грудью ощущать ее глубокий вздох. Я могу попробовать ее на вкус, почувствовать ее формы, ее силу и ее мягкость. Сейчас я даже ее не касаюсь, однако все словно повторяется, кадр за кадром, и я не могу оторвать взгляда от ее губ, ведь так заманчиво переливается на свету этот чертов персинг-алмазик, и на секунду – всего лишь секунду – я теряю голову и снова целую ее.

В голове шумит, кровь прилила к ушам.

Я схожу от нее с ума. Даже не понимаю, почему она так сильно мне нравится. Когда она рядом, мое тело мне не подвластно. Какие-то дикие, нелогичные реакции, но мне это нравится. Хотя нет, я это ненавижу.

Порой ночью я засыпал, проматывая пленку назад… ее глаза, ее руки, ее губы…

Все всегда заканчивалось в одном и том же месте.

– Ничего не выйдет. Мы не… – Она чуть отодвигается. – Мы ведь такие разные. Согласен?

– Кенджи?

Согласен. Да. Черт, как же я устал.

Делаю шаг назад. Резкие порывы холодного ночного воздуха оказывают бодрящий эффект, и когда я наконец встречаюсь с ней взглядом, в голове все ясно и понятно. Только вот голос, когда я произношу: «Мне надо идти» – звучит странно.

– Постой, – снова просит Назира и кладет руку мне на грудь.

Кладет руку мне на грудь.

Она так кладет свою руку, словно я ее собственность, словно меня так просто остановить и подчинить. Внутри меня разгорается искра возмущения. Ясно как день, она привыкла получать все, что захочет. Или получает, или берет силой.

Я убираю ее руку. Она, похоже, даже не замечает.

– Не понимаю, – говорит она. – В смысле, я не умею общаться? Если я ничего не рассказала тебе о миссии, так только потому, что тебе не надо было об этом знать.

Я закатываю глаза.

– Считаешь, мне не надо было знать, что ты дала Андерсону наводку? Считаешь, что никому из нас не надо было знать, что он (а) жив и (б) собирается нас убить? Ты и не подумала предупредить Делалье, чтобы он ненадолго закрыл свой рот и смог выжить? – Мое недовольство растет как снежный ком. – Могла бы меня предупредить, что бросаешь нас в психушку не навсегда. Могла бы меня предупредить, что накачаешь меня наркотой. Не надо в принципе было меня вырубать, похищать и внушать мысль, что меня вот-вот пристрелят. Я бы пошел по своей воле. – Мой голос становится громче. – Я бы тебе помог, черт побери.

Назира абсолютно бесстрастна. От ее взгляда теперь веет холодом.

– Ты явно не представляешь, с чем мне приходится иметь дело, – тихо произносит она, – если и правда считаешь, что все так просто. Я не могла рисковать…

– А ты явно не представляешь, как работать в команде, – прерываю я. – Что делает тебя лишь обузой.

В ее широко распахнутых глазах читается гнев.

– Ты летаешь сама по себе, Назира. Ты живешь по моральным принципам, которые мне не понять, а по сути, делаешь то, что захочешь, и меняешь сторону, когда тебе кажется правильным или удобным. Да, иногда ты покрываешь голову, – но только если думаешь, что последствий не будет – типа ты такой бунтарь. Только все это несерьезно. На деле ты не объединяешься ни с одной из групп и все еще делаешь то, что велит папочка, пока вдруг, очень ненадолго, не решишь, что надоело слушаться Оздоровления.

Ты непредсказуема, – бросаю я ей в лицо. – Всегда и во всем. Сегодня ты на нашей стороне… а завтра? – Я качаю головой. – Я не знаю, что тобой движет. Вообще. Я так и не понял, о чем ты на самом деле думаешь. Рядом с тобой надо быть начеку, потому что нет способа понять, не используешь ли ты меня. Я не могу тебе доверять.

Назира, застыв, смотрит на меня во все глаза и молчит так долго, что, кажется, прошла вечность. В конце концов она отходит на шаг назад. По ее взгляду сложно что-то понять.

– Тебе следует быть осторожнее, – заявляет она. – Опасно говорить подобные слова тому, кому не можешь доверять.

Я на это не куплюсь. Не в этот раз.

– Чушь! Если бы ты хотела меня убить, сделала бы это давным-давно.

– Могу и передумать. Судя по всему, я непредсказуема. Всегда и во всем.

– Плевать, – бормочу я. – С меня хватит.

Качаю головой, удаляюсь; и уже уходя, уже сделав пять шагов навстречу сну и спокойствию, слышу, как она гневно кричит вслед…

– Я тебе открылась! Расслабилась, решила довериться, хоть ты и не можешь ответить мне тем же.

Останавливаюсь. Разворачиваюсь кругом.

– Когда это? – кричу ей в ответ, в отчаянии вскидывая руки. – Когда это ты мне доверилась? Когда это ты мне открылась? Да никогда. Ни разу… ты сама по себе, делаешь, что хочешь и как хочешь, плевать на последствия, и ждешь, чтобы все вокруг такие «ну, ладно». Так вот, по-моему, это фигня! Не мой вариант.

– Я рассказала тебе про свои силы! – кричит она, сжав руки в кулаки. – Я рассказала вам все, что знала, и про Эллу, и про Эммелину!

Я выдыхаю, долго и мучительно. Подхожу к ней на пару шагов, но только оттого, что не хочу больше орать.

– Я не знаю, как объяснить, – говорю я, понижая тон. – То есть я пытаюсь. Честно. Но не знаю, как… Слушай, я понимаю, непросто было рассказать, что ты можешь становиться невидимой. Да, понимаю. Но есть гигантская разница между тем, что ты делишься секретными сведениями с большим количеством людей, и тем, что ты реально открываешься лично мне. Мне не… не нужна… – Я обрываюсь на полуслове, до хруста сжимая зубы. – А знаешь что? Забудь.

– Нет уж, продолжай, – требует Назира, еле сдерживая гнев. – Говори. Что тебе не нужно?

Я смотрю ей в глаза. Они такие яркие. Грозные. И я не понимаю, что точно происходит, но у меня в голове что-то перещелкивает. Включается что-то жестокое. Без границ.

– Мне не нужна неприступная Назира, – признаюсь я. – Мне не нужно это холодное, расчетливое создание, которое должны видеть другие. Это существо проявляет жестокость, бессердечие и не знает, что такое преданность. Тебя нельзя назвать милым человеком, Назира. Ты – злая, надменная и заносчивая. Но все это можно вынести, клянусь, если бы я чувствовал, что где-то там, глубоко, у тебя есть сердце. Ведь если мы хотим стать друзьями – если мы хотим стать хоть чем-то – мне нужно тебе доверять. А дружбе по расчету я не доверяю. Как не доверяю машинам.

Я осознал свою ошибку слишком поздно.

Назира кажется ошарашенной.

Она смотрит на меня и часто-часто моргает, и на секунду, затянувшуюся, мучительную секунду ее каменный фасад поддался под напором обнаженной, трепещущей эмоции, благодаря которой она стала похожей на ребенка. Она поднимает на меня взгляд и внезапно кажется такой маленькой: юной, испуганной крохой. Глаза на мокром месте, блестят, и вся картина настолько душераздирающая, что действует на меня словно удар под дых.

Еще секунда, и все прошло.

Она отворачивается, запирает свои чувства, снова натягивает маску.

Цепенею.

Я напортачил, причем в космических масштабах, и не знаю, как вырулить из этой ситуации. Правила этикета на такой случай мне не известны. Еще я не знаю, когда и как превратился в столь первоклассного подонка, хотя, полагаю, частое общение с Уорнером не пошло на пользу.

Я не такой. Я не заставляю девчонок плакать.

А еще я не знаю, как вернуть все назад. Может, помолчать. Может, если я буду стоять, хлопать глазами и смотреть в пространство, то время повернется вспять. Не знаю. Не знаю, что сейчас будет. Зато знаю, что я, наверное, настоящий мерзавец, потому что только чудовище может заставить Назиру Ибрагим плакать. Я и не думал, что она умеет плакать. Не думал, что она все еще на это способна.

Вот такой вот я придурок.

Довел дочь Верховного главнокомандующего Азии до слез.

Когда она поворачивается ко мне лицом, глаза сухие, а голос ледяной. Глухой. Похоже, она сама не верит, что произносит:

– Я ведь тебя поцеловала. В тот момент я тоже была машиной?

В голове вдруг ни одной мысли.

– Кто знает.

Слышу ее резкий вдох. Лицо искажает боль.

Бог мой, я не просто придурок. Я – хуже.

Я – плохой человек.

Что же со мной не так? Надо заткнуться. Я не хочу себя так вести. Не хочу тут стоять. Я хочу вернуться в свою комнату и пойти спать, и не стоять тут. Но что-то отказало: мозг, язык, двигательные функции.

Даже хуже: я не знаю, как отсюда свалить. Где расположена кнопка катапультирования, которая позволяет избежать разговоров со свирепыми, но красивыми женщинами?

– Ты искренне считаешь, я бы сделала что-то подобное – я бы так тебя поцеловала – только ради манипуляции?

Я снова хлопаю глазами.

Кошмар какой-то, и я не могу из него выбраться. Угрызения совести, замешательство, усталость и злость – все смешалось, довело царящий в уме хаос до болевого синдрома и вдруг, ни с того ни с сего, у меня взрывается голова.

Отчаянно, по-дурацки…

Я ору и не могу остановиться.

– Откуда мне знать, что бы ты сделала или не сделала ради манипуляции? – кричу я. – Откуда мне знать о тебе хоть что-то? Как мне вообще находиться в одной комнате с таким человеком? Вся ситуация – сплошной маразм. – Я не снижаю тон. Стараюсь понять, как бы успокоиться. – Хочу сказать, ты ведь не только знаешь тысячу различных способов меня убить, но и нельзя игнорировать тот факт, что ты типа самая красивая женщина в моей жизни… то есть, знаешь, логичнее предположить, что ты просто издеваешься, чем поверить, что в какой-то параллельной вселенной ты считаешь меня привлекательным.

– Ты просто невыносим!

– А ты явно сбрендила.

Она разевает рот. В буквальном смысле. И на секунду выглядит такой рассерженной, что мне кажется, она, и правда, может вырвать мне глотку.

Пячусь назад.

– Ладно, ладно, прости, не сбрендила. Просто двадцать минут назад ты заявила, что я влюблен в лучшую подругу, так что, если честно, у меня есть оправдание.

– Ты смотрел на нее влюбленными глазами!

– Господи помилуй, женщина, это на тебя я смотрю влюбленными глазами!

– Я… Стой. Что?

Я крепко зажмуриваюсь.

– Ничего. Не бери в голову. Мне надо идти.

– Кенджи…

Но я уже ушел.

Глава 3

Я возвращаюсь в свою комнату, захлопываю дверь и, облокотившись о нее спиной, унылым, жалким кулем сползаю на пол. Роняю голову, закрываю ее руками, и вдруг мне на ум приходит мысль…

Вот бы мама была рядом.

Это настроение так быстро подбирается откуда-то, невзначай, и я не могу вовремя его остановить. Оно стремительно нарастает, выходит из-под контроля: грусть подпитывает грусть, жалость к себе беспощадно возвращается снова и снова. Все гаденькие события моей жизни – все разочарования и огорчения – именно сейчас решили вспороть мое нутро, поразвлечься с моим сердечком, поковырять его, пока ничего не останется, пока горе не сожрет меня живьем.

Я рассыпаюсь, не выдерживая такую тяжесть.

Сижу, засунув голову между коленей, обхватив ноги руками. В груди распускается, пульсируя, боль, ее пальцы раздвигают грудную клетку, сжимают легкие.

Мне сложно дышать.

Сперва я не чувствую, как по лицу текут слезы. Сперва я просто слышу свое дыхание, резкое, затрудненное, и не понимаю – что за звук? Поднимаю голову, я в шоке, выдавливаю смешок, он выходит какой-то чужеродный, глупый. Как и я сам. Прижимаю к глазам кулаки и стискиваю зубы, заставляя слезы вернуться обратно в глазницы.

Не знаю, что сегодня со мной происходит.

Мне не по себе, я весь на взводе. О чем-то переживаю. Моя цель, то́, куда я иду, все размывается. Я постоянно твержу себе, что каждый день сражаюсь ради надежды, ради спасения человечества. Но всякий раз, выживая, возвращаюсь к еще большим потерям, к еще большей разрухе. Что-то внутри расшаталось. Похоже, люди, которых я люблю, и места, к которым я привязан, скрепляют меня как винтики. А без этих винтиков… я всего лишь груда ненужного металлолома.

У меня вырывается долгий, дрожащий вздох. Закрываю лицо руками.

Я очень, очень редко позволяю себе вспоминать о маме. Очень редко. Но сейчас темно, холодно, страшно, чувство вины туда же… непонятно, что у меня с Назирой…

Вот бы поговорить с мамой.

Вот бы она оказалась рядом, поддержала меня, подсказала. Вот бы забраться к ней под бочок, как раньше, почувствовать, как в конце затянувшейся ночи ее пальцы массируют мне макушку и напряжение улетучивается. Когда меня мучили кошмары или когда папа слишком долго отсутствовал в поисках работы, мы вдвоем не спали, поддерживая друг друга. Я любил к ней прильнуть, а она меня нежно покачивала, перебирая пальцами прядки волос, и шептала на ухо шутки. Она была такая забавная. И такая умная. И такая проницательная.

Бог мой, как же я скучаю!

Иногда скучаю так сильно, что, кажется, от возникшей внутри пустоты грудная клетка провалится внутрь. Я словно тону в этом чувстве, словно никогда больше не смогу глотнуть воздуха. Порой в такие моменты я верю: вот сейчас захлестнут эмоции, и я просто лягу и умру.

Затем, как по волшебству – шаг за шагом – все сходит на нет. Процесс не быстрый, мучительный, но в итоге это бельмо проходит, и я снова жив здоров. И снова один.

Сижу в темноте с воспоминаниями.

Иногда мне так одиноко, что и дышать тяжело.

Касл вернул свое дитя. У всех друзей теперь есть пара. Мы потеряли Адама. Потеряли Джеймса. Потеряли всех из «Омеги пойнт». Такой сильный удар для меня. Валит с ног, когда забываю зарыть чувства достаточно глубоко.

Так продолжаться больше не может. Я разваливаюсь на части, а на это времени нет. Я нужен людям, они от меня зависят.

Надо собраться.

Я поднимаюсь, опираясь спиной на дверь, ища устойчивое положение. Я много времени провел в темноте, в холоде, в одежде, которую не снимал неделю. Я справлюсь. Надо лишь внести разнообразие в привычную деятельность.

У Джеймса с Адамом наверняка все хорошо.

По-другому и быть не может.

Иду в ванную, по дороге стучу по выключателю и пускаю воду. Сдираю с себя старые вещи, дав себе зарок сжечь их при первой же возможности, и, выдвинув пару ящиков комода, выбираю нужное среди бутылочек и предметов гигиены. Как и обещала Нурия, здесь есть все необходимое. Потом, довольный, захожу в душ. Уж не знаю, откуда здесь горячая вода, да и какая разница. Она есть.

И это прекрасно.

Прислоняюсь к холодному кафелю, струи горячей воды хлещут меня по щекам. А потом, в конце концов, сползаю на пол, сил нет стоять.

Я сварюсь живьем в кипятке. Ну и пусть.

Глава 4

Я понадеялся, что душ окажет тонизирующе-лечебный эффект, – не сработало. Чистоту я ощущаю, что, конечно, чего-то да стоит, однако мне все равно плохо. Плохо физически. Раньше я вроде лучше справлялся со своими эмоциями, хотя… уже не уверен.

По-моему, у меня горячка. Или акклиматизация. Или и то и другое.

Явно что-то из этого списка.

Я так вымотан. Должен, по идее, только голову на подушку – и спать. Не тут-то было! Пару часов провалялся в кровати, пялясь в потолок, потом побродил немного в темноте и снова лежу, кидаю об стену свернутые в мячик носки… а на луну уже лениво наступает солнце.

Из-за горизонта пробивается лучик света. Занимается заря. Я смотрю через квадратное окно, не отрываясь, на эту картину, а из головы все не идет мысль: что, черт возьми, со мной творится? Внезапный стук в дверь посылает заряд адреналина прямо в мозг.

Через пару секунд я уже на ногах, сердце колотится, в висках стучит. На ходу, спеша, натягиваю одежду и ботинки, едва не расшибаюсь, распахиваю дверь и вижу, как облегченно выдыхает Брендан.

– Отлично, – говорит он. – Ты одет.

– Что стряслось? – машинально выпаливаю я.

Брендан вздыхает. Он кажется печальным… а затем, на долю секунды, испуганным.

– Что стряслось? – повторяю я. Адреналин не дремлет, гасит страх. Я чувствую себя спокойнее. Мыслю яснее. – Что случилось?

Брендан мешкает, бросает взгляд через плечо.

– Я всего лишь гонец, дружище. И не могу ничего объяснять.

– Что? Почему это?

– Поверь. – Он встречается со мной взглядом. – Тебе лучше услышать все от Касла.

Глава 5

– Почему? – Первое слово, с которым я обращаюсь к Каслу. Врываюсь в дверь, возможно, чересчур нарочито, однако мне сложно с собой совладать. Психую. – Почему только вы мне можете рассказать? – спрашиваю я. – Что происходит?

В моем голосе слышен еле сдерживаемый гнев. Я и правда еле сдерживаюсь, чтобы не прокручивать в голове наихудшие варианты развития событий. Только ужасные вещи могли подстегнуть друзей вытащить меня из кровати перед самым рассветом, притом заставлять ждать ответа, что, черт возьми, происходит, даже пять лишних минут – вообще никуда не годится.

Касл с мрачным видом смотрит на меня в упор, и я глубоко вдыхаю, оглядываюсь по сторонам, пытаюсь унять сердцебиение. Я не знаю, где оказался. Похоже, здесь какой-то штаб. Еще одно здание. Касл, Сэм и Нурия сидят за длинным деревянным столом, на котором разбросаны бумаги, валяются подмоченные чертежи, линейка, три перочинных ножа и стоят несколько кружек с остатками кофе.

– Садись, Кенджи.

Однако я продолжаю вертеть головой, теперь ищу Джей. Вижу Иана и Лили. Брендан с Уинстоном тоже здесь.

Джей нет. Как нет и Уорнера. И все отводят взгляд.

– Где Джульетта?

– Ты про Эллу? – мягко поправляет Касл.

– Да какая разница. Почему ее нет?

– Кенджи. Пожалуйста, присядь. Мне и так непросто, не заставляй еще и гасить твои эмоции. Пожалуйста.

– Со всем уважением, сэр, но я сяду только после того, как узнаю, что, черт побери, случилось.

Касл тяжело вздыхает.

– Ты оказался прав, – наконец произносит он.

Делаю большие глаза, в груди гулко стучит сердце.

– Что, простите?

– Ты оказался прав, – признает Касл с ударением на последнем слове. Он сжимает и разжимает кулаки. – Про Адама. И про Джеймса.

Я мотаю головой.

– Нет, не надо. Нет, я просто не сдержал эмоций. С ними все в порядке. Не слушайте меня, – говорю я, слегка смахивая при этом на чокнутого. – Я ошибаюсь. Я всегда ошибаюсь.

– Кенджи.

– Нет.

Касл поднимает голову, смотрит прямо мне в глаза. Он выглядит морально опустошенным. Даже хуже.

– Скажите, что это шутка, – прошу я.

– Андерсон взял ребят в заложники, – произносит он, бросая взгляд на Брендана и Уинстона. Иана. Призрак Эмори. – Снова.

Мне такого не вынести.

Сердце не выдержит. Я уже и так близок к краю. А это слишком. За гранью.

– Ошибаетесь, – настаиваю я. – Андерсон бы на такое не пошел, не с Джеймсом. Он всего лишь ребенок. Он не стал бы так поступать с ребенком…

– Стал бы, – тихо подтверждает Уинстон, – еще как.

Я окидываю его диким взглядом. Чувствую себя идиотом. Словно собственная кожа вдруг стала слишком мала. Потом слишком велика. Снова перевожу взгляд на Касла и спрашиваю:

– Откуда вы знаете? Почему уверены, что это не очередная ловушка, как в прошлый раз…

– Конечно, ловушка, – отвечает Нурия. Голос ее твердый, но недобрый. Она бросает беглый взгляд на Касла, прежде чем произнести: – Не знаю, зачем отцу понадобилось выставлять все так, словно это банальный захват заложников. Это не так. Хотя мы не уверены точно, что происходит. Выглядит все, конечно, будто Андерсон держит ребят в заложниках, однако очевидно, что за кулисами разворачивается нечто более глобальное. Он что-то замышляет. Иначе он бы не…

– Я думаю, – подхватывает Сэм, сжимая руку жены, – Нурия пытается объяснить, что, как мы полагаем, Адаму с Джеймсом отведена не главная роль.

Я в недоумении перевожу взгляд с одной на другую. В комнате повисло напряжение, которого не было еще секунду назад, в голове полный сумбур, и я этого не чувствую.

– Совсем не понимаю, к чему вы ведете, – признаюсь я.

И тут вмешивается Касл.

– Дело не только в Адаме и Джеймсе. Андерсон сейчас держит под стражей всех детей… в частности, детей Верховных главнокомандующих.

Следующий вопрос уже вертится у меня на языке, когда до меня доходит…

Вопросы есть только у меня. Обвожу взглядом комнату, разглядываю лица друзей. Вид у всех печальный и решительный. Словно конец истории им уже известен, и они к нему готовы.

Это откровение меня убило. И я не могу сбавить резкий тон:

– Почему я узнаю обо всем последний?

Мой вопрос встречает гробовое молчание. Замечаю торопливые переглядывания. На лицах нервное выражение.

– Мы знали, что ты тяжело воспримешь это известие, – говорит Лили. Лили, которой всегда были до лампочки мои переживания. – Ты только что вернулся с безумной операции, а потом мы вынужденно обстреляли твой самолет… Если честно, мы не знали, сообщать тебе такое сразу или нет. – Она медлит. А потом, бросив раздраженный взгляд на других девушек, добавляет: – Но, если тебе полегчает, Нурия и Сэм нам тоже не сразу сказали.

– Что? – Я удивленно приподнимаю брови. – Что, черт побери, происходит? А когда вы-то узнали?

В комнате снова становится тихо.

– Когда? – повторяю я.

– Четырнадцать часов назад, – отвечает Нурия.

– Четырнадцать часов? – Мои глаза сейчас выкатятся из орбит, аж больно. – Вы знали об этом еще четырнадцать часов назад, а говорите мне только сейчас? Касл?

Он качает головой и признается:

– От меня тоже скрывали.

Несмотря на то, что держится он спокойно, его челюсть заметно напряжена. Взглядом со мной он не встречается. Но и на Нурию глаз не поднимает. И тут нужные мысли приобретают невиданную скорость, в конце концов, до меня доходит: слишком много поваров на этой метафорической кухне.

Понятия не имею, в каком хитроумном шоу я участвую, только ясно: Нурия и Сэм слишком привыкли командовать по-своему. Дочь не дочь, однако Нурия – предводитель местного сопротивления, и не важно, насколько ей нравится, что отец рядом, передавать ему бразды правления она не собирается. Что значит, она не собирается давать ему доступ к секретной информации, пока не сочтет необходимым. Что значит… Черт, по-моему, это значит, что Касл больше ничего не решает.

Вот гадство!

– Получается, вы обо всем знали, – произношу я, переводя взгляд с одной на другую. – Когда мы вчера приземлились, вы знали… знали, что Андерсон скрутил детей. Когда мы ели торт и пели песенку Уорнеру, вы знали, что Джеймса и Адама похитили. Когда я спрашивал, раз за разом, снова и снова, почему здесь, черт возьми, нет Адама с Джеймсом, вы все знали и молчали…

– Возьми себя в руки, – резко реагирует Нурия. – Ты забываешься.

– Как можно было так врать? – гну я свою линию, не потрудившись снизить тон. – Как можно было стоять и улыбаться, зная, что страдают наши друзья?

– Мы хотели убедиться, – говорит мне Сэм. А потом вздыхает, тяжко, сдувая с лица прядки белокурых волос. Под глазами у нее фиолетовые синяки, выходит, я не единственный, у кого в последнее время проблемы со сном. – Люди Андерсона слили эту информацию прямо в подпольные организации. Он намеренно подкинул ее в нашу сеть, что с самого начала заставило меня сомневаться в его мотивах. Андерсон, похоже, догадался, что ваша команда укрылась у другой группы повстанцев, – продолжает она. – Но ему не известно, кто точно вас прячет. Я вычислила, что он просто пытается нас выманить, заставляет открыться, поэтому решила проверить всю информацию прежде, чем ее распространять. Мы не хотели предпринимать дальнейших шагов, не будучи абсолютно уверенными, и подумали, что, если выдать такую болезненную информацию, которая в конечном итоге может оказаться ложной, это подкосит боевой дух.

– Вы ждали четырнадцать часов и не поделились информацией, которая могла быть верной, – кричу я. – Андерсон уже мог решить от них избавиться.

Нурия качает головой.

– Так не поступают с заложниками. Он ясно дал понять: ему что-то от нас надо. От козырей не избавляются.

Я вдруг замираю.

– О чем ты? Что ему от нас надо? – Потом, оглянувшись, добавляю: – И почему, черт побери, здесь нет Джульетты? Она должна это слышать.

– Причин ее тревожить нет, пусть поспит, – возражает Сэм. – Сейчас мы все равно ничего не можем сделать. Утром сообщим ей.

– Черт-те что! – забываясь, в гневе выпаливаю я. – Простите, сэр, я понимаю, мы не в «Омеге пойнт», но вы должны что-то предпринять. Так не пойдет. Джей возглавила это треклятое сопротивление… ей не надо, чтобы с ней сюсюкались или оберегали. Когда она поймет, что мы ей ничего не сказали, то точно разозлится.

– Кенджи…

– Как угодно, но это все какая-то чушь, – твержу я, вцепившись руками в волосы. – Блеф. Очередное вранье. Андерсон не мог собрать всех детей, просто невозможно. Разумеется, он старается задурить нам головы – и это, кстати, работает, – потому что прекрасно знает: мы не можем быть уверены, правда ли они у него в заложниках. Это все какая-то хитрая манипуляция. Идеальная партия.

– Нет. – С этими словами Брендан кладет руку мне на плечо. И хмурится, выражая беспокойство. – Это не манипуляция.

– Естественно, мани…

– Сэм их видела, – вмешивается Нурия. – Есть доказательства.

Замираю.

– Что?

– Я могу видеть на больших расстояниях, – признается Сэм. Она пытается выжать из себя улыбку, но, похоже, слишком истощена. – На очень, очень больших расстояниях. Мы догадались, что, если Андерсон собирается куда-то отвезти детей, он сделает это поближе к своей базе, где под рукой и солдаты, и необходимые ресурсы. Когда Элла сообщила о смерти Иви, я еще больше уверилась, что он отправится обратно в Северную Америку, где ему нужно ликвидировать последствия и удерживать власть над континентом. Если, например, еще какая-нибудь повстанческая группа попытается воспользоваться волнениями, он должен быть на месте, вершить власть и следить за порядком. Поэтому я поискала в Сорок пятом секторе. За четырнадцать часов я все хорошенько осмотрела и уверена, что собрала достаточно доказательств, которые подтверждают его заявления.

– Какого черта… Ты уверена, что собрала достаточно доказательств? Что за чепуха? Зачем нагонять столько туману? И с чего это ты единолично что-то реша…

– Следи за тоном, Кишимото, – резко обрывает меня Нурия. – Сэм без отдыха трудилась, пытаясь все разузнать. Здесь тебе предоставили кров, здесь она обладает авторитетом, и ты его призна́ешь и выкажешь ей свою благодарность и уважение.

Сэм кладет руку на плечо Нурии, успокаивая ее.

– Все в порядке, – произносит она, не отрывая от меня глаз. – Он просто расстроен.

– Мы здесь все расстроены. – Нурия смотрит на меня с прищуром.

От гнева она начинает слегка светиться, ее темная кожа словно биолюминесцирует. Я не могу отвести от нее взгляд. А потом чуть встряхиваю головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Я не хочу выказывать неуважение, – говорю я. – Просто не понимаю, почему мы на это ведемся. «Достаточно доказательств» – звучит как-то неубедительно, особенно когда Андерсон уже проворачивал такую фигню и раньше. Забыли, чем все закончилось? Если бы не Джей, которая тогда спасла все наши задницы, мы уже были бы покойниками. Иан так точно.

– Ты прав, – терпеливо начинает Касл, – но упускаешь одну важную деталь.

Я наклоняю к нему голову.

– В тот момент Андерсон действительно схватил наших людей. Он об этом не врал.

Я стискиваю зубы. Сжимаю кулаки. Все тело превращается в камень.

– Отрицание – первая стадия горя, дружище.

– Отвали, Санчес.

– Все, хватит. – Касл резко поднимается на ноги. Он вне себя, стол дребезжит под его ладонями. – Что с тобой, сынок? Это на тебя не похоже. Так грубо и непочтительно себя ведешь. Твои резкие высказывания в данной ситуации лишние.

Я крепко зажмуриваюсь.

В темноте, за закрытыми веками взрывается ярость, устраивает там салют и ломает меня.

Голова кружится.

Сердце кружится.

Капли пота стекают по спине, и меня начинает непроизвольно бить дрожь.

– Отлично, – грубо отвечаю я, открывая глаза. – Извините, что вел себя неподобающим образом. Но я спрошу еще раз, а потом пойду и приведу ее сам: почему, черт побери, здесь нет Джульетты?

В ответ слышу молчание, большего мне и не требуется.

– Что здесь на самом деле творится? – Я брызжу злобой. – Зачем вы так поступаете? Почему ей надо так долго спать, отдыхать и восстанавливаться? Почему вы мне не говори…

– Кенджи… – Голос Касла звучит теперь иначе. Он хмурится, морщит лоб, переживает. – Как ты себя чувствуешь?

Я хлопаю глазами. Резко вдыхаю, пытаясь успокоиться, и отвечаю:

– Все нормально.

На секунду мне кажется, что мои слова звучат как-то странно, будто их разносит эхо.

– Дружище, выглядишь ты не очень.

Кто это сказал?

Иан?

Поворачиваюсь на голос, однако при малейшем движении все вокруг изгибается, звуки рвутся на части.

– Точно, может, тебе поспать?

Уинстон?

Я снова поворачиваюсь, и на сей раз звуки ускоряются, набирают темп, а потом сталкиваются в режиме реального времени. В ушах начинается трезвон. Я опускаю взгляд, слишком поздно понимая, что трясутся руки. И зубы трясутся. Стучат. Я мерзну.

– Почему здесь так холодно? – бормочу я.

Рядом вдруг оказывается Брендан.

– Давай, я отведу тебя в твою в комнату, – предлагает он. – Может, ты…

– Я в порядке, – отшатываясь, нагло вру.

Сердце колотится с бешеной скоростью, в таком темпе, что его движение почти смазывается, оно больше похоже на вибрацию.

Это сводит с ума.

Мне надо успокоиться. Надо перевести дыхание. Надо сесть… или облокотиться на что-то…

Переутомление бьет как пуля меж глаз. Неожиданно, по-зверски запускает когти мне в грудь и тащит вниз. Я спотыкаюсь о стул, медленно моргаю. Руки тяжелеют. Сердечный ритм замедляется. Я растекаюсь.

Глаза закрываются.

И вдруг в голове всплывает образ Джеймса: голодного, побитого, в синяках. Одинокого и напуганного.

От страха в сердце пробивает электрический заряд, страх возвращает меня к жизни.

Глаза резко распахиваются.

– Слушайте. – У меня пересохло в горле. Я тяжело сглатываю. – Слушайте, – повторяю я, – если это правда, если Джеймс и Адам действительно у Андерсона в заложниках, тогда надо идти. Идти прямо сейчас. Не медля, черт возьми, ни секу…

– Кенджи, мы не можем, – прерывает меня Сэм. Она стоит уже передо мной… как странно. – Прямо сейчас мы не можем ничего предпринять.

Она медленно и старательно выговаривает слова, будто обращается к ребенку.

– Почему?

– Потому что точное их местонахождение пока не известно. – Теперь отвечает Нурия. – А еще потому, что ты прав: это какая-то ловушка.

Она смотрит такими глазами, словно ей меня жаль, отчего в моей крови снова разливается гнев.

– Нельзя идти без подготовки, – говорит она. – Нужно больше времени. Больше информации.

– Мы их вернем, – заверяет Касл, делая шаг вперед. Он кладет руки мне на плечи, всматривается в мое лицо. – Клянусь, мы их вернем. С Джеймсом и Адамом все будет хорошо. Нам просто нужно придумать план.

– Нет, – злобно выкрикиваю я, вырываясь. – Все, что вы говорите, – полный бред. Нам нужна Джульетта. Все вышло из-под контроля.

– Кенджи…

Я вылетаю из комнаты.

Глава 6

Должно быть, я совсем свихнулся.

Другого объяснения нет. А иначе зачем мне ругаться, глядя в глаза Каслу, орать на его дочь, ссориться с друзьями и торчать здесь на рассвете, в третий раз нажимая кнопку дверного звонка. Похоже, я нарываюсь, ищу смерти. Похоже, очень хочу, чтобы Уорнер врезал мне по лицу или типа того. Даже сейчас, несмотря на густой, идиотский туман в голове, я понимаю, что не должен быть здесь. Понимаю, это неправильно.

Я либо (а) совсем придурок, (б) слишком устал, (в) разозлился донельзя, или (г) все вышеперечисленное, чтобы хорошенечко задуматься о личном пространстве и о желании людей уединиться. И тут, прям как по команде, через дверь слышу приглушенный, злой голос.

– Любовь моя, прошу, не обращай внимания.

– А вдруг что-то случилось?

– Ничего не случилось, – говорит он. – Это всего лишь Кенджи.

– Кенджи? – Раздается какое-то шарканье, и у меня екает сердце. Джей всегда подходит. Она подходит всегда. – Откуда ты знаешь, что это он?

– Считай, ткнул пальцем в небо, – отвечает Уорнер.

Я снова жму на звонок.

– Иду!

Джей. Ну, наконец-то.

– Никуда она не идет, – рявкает Уорнер. – Проваливай.

– Я не уйду, – ору я в ответ. – Надо поговорить с Джульеттой. С Эллой. Джеллой. Тьфу ты, без разницы.

– Элла, любовь моя, дай я его прибью.

Слышу, как смеется Джей, что очень мило: понятно ведь, она считает, Уорнер так шутит. Я же, напротив… абсолютно уверен, что нет.

Уорнер что-то добавляет, мне не слышно. В комнате становится тихо, не знаю, что и думать. А потом доходит: меня перехитрили. Скорее всего, Уорнер затащил ее обратно в кровать.

Да чтоб тебя!

– Но именно поэтому мне и надо открыть дверь. – Слышу я ответ Джей. Снова тишина. Потом какой-то шорох. Приглушенный стук. – Должно быть, что-то важное, раз ему приспичило пообщаться со мной в такую рань.

Уорнер так громко вздыхает, что я слышу это через дверь.

Снова жму на звонок.

Раздается одинокий, неразборчивый вскрик.

– Эй, – зову я. – Ладно вам… откройте дверь. Я скоро тут задницу отморожу.

Снова слышится злобное бормотание Уорнера.

– Сейчас открою, – кричит Джей.

– А что так долго-то?

– Пытаюсь… – Раздается ее смех, а потом мягким нежным голоском она говорит явно не мне: – Аарон, прошу… обещаю, я скоро вернусь.

– Джей?

– Я пытаюсь одеться!

– Упс. – Не желаю представлять их в кровати, голых, однако картинка вырисовывается сама собой. – Ладно, хорошо.

Потом слышу:

– Дорогая, а как долго ты собираешься с ним дружить?

Джей снова смеется.

Черт, эта девчонка, похоже, его не понимает.

То есть… Ведь если хоть на пять секунд залезть в шкуру Уорнера, можно понять, почему у него так часто возникает желание меня прибить. Если бы я лежал в кровати со своей девушкой и какой-то убогий засранец продолжал звонить в дверь только потому, что ему приспичило обсудить с ней свои переживания, я бы тоже захотел его смерти.