Сверхъестественное. Мифотворец E-Book

Tim Waggoner

SUPERNATURAL

Mythmaker

© Е. Цирюльникова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Copyright © 2021 Warner Bros. Entertainment.SUPERNATURAL and all related character and elements

© & ™ Warner Bros. Entertainment Inc. (s21)

Глава 1

На лбу Рене Мендес выступили капельки пота. Она работала кистью слишком долго – как минимум несколько часов – и теперь мышцы правой руки горели огнем. Спина и плечи болели, ноги тоже, в животе ныло и урчало. Когда она ела в последний раз? Утром? Вчера? Она даже не помнила точно, какой сегодня день.

Рене стояла перед холстом, натянутым на деревянный подрамник, справа пристроилась маленькая скамеечка с россыпью кистей и тюбиков краски. Кусок старого плавника, служивший самодельной палитрой, был усеян пятнами краски, выдавленной из тюбиков и частично перемешанной. Ее студия, какая-никакая, но студия, располагалась в углу родительского гаража. Отец выделил Рене это место, когда после окончания старшей школы она начала брать уроки рисования в общественном колледже Элдриджа. Места было немного: сделав шаг назад, Рене врезалась бы в мамину машину, вправо – ударилась бы локтем о стену, влево – толкнула бы ногой прислоненный к стене листодув. Однако она была благодарна родителям за разрешение работать здесь: так не приходилось ездить в колледж и пользоваться такой же крохотной и захламленной студенческой студией. В гараже она могла работать, когда заблагорассудится, хоть днем, хоть ночью, и ее никто не отвлекал. Родители с готовностью оставляли ее в покое, пока она писала. Да, заходя в гараж, они могли заглянуть ей через плечо, но никогда не пытались вовлечь в разговор, спросить, что она рисует и как продвигается работа. За это она была им очень благодарна.

Иногда мать беспокоилась за нее, особенно в последнее время. «Ты высыпаешься? Ты выглядишь очень усталой и едва притронулась к ужину». Рене было девятнадцать, и, хотя тревоги матери ее раздражали, – Рене уже вышла из детского возраста – она также понимала, что мама заботится о ней. В глубине души она осознавала, что у матери имеются основания для беспокойства. Рене начала рисовать с того возраста, когда впервые смогла удержать в руке мелок, и с тех пор предпочитала это занятие всем прочим. Но последние несколько дней выдались особенно продуктивными: в ярком пламени вдохновения она выдавала один рисунок за другим. Она никогда раньше не испытывала ничего подобного. Рене будто бы захлестнуло волной художественного вдохновения, и теперь оставалось лишь полностью отдаться его воле. Ощущения были одновременно восхитительные и пугающие, но остановиться Рене не могла при всем желании. Она должна была продолжать рисовать.

Ее длинные темные волосы были собраны в хвост, чтобы не задевать ими холст. На ней была старая футболка и потрепанные джинсы сплошь в цветных кляксах. Во время работы Рене максимально приближалась к холсту, не из-за плохого зрения, а чтобы лучше сосредоточиться на деталях. Этот рисунок был почти закончен, осталось нанести лишь завершающие штрихи. Обычно Рене изображала объекты из реальной жизни: цветы, птиц, деревья, людей… Но с недавнего времени ее воображение занимали фантастические персонажи – мужчины и женщины со странной неестественной внешностью и удивительными способностями, словно сошедшие со страниц романов фэнтези или комиксов. Сейчас, например, она дорабатывала женщину с жестоким выражением лица, чьи волосы до талии, безупречная кожа и платье без рукавов в пол казались сделанными из серебристого металла. На правой ее руке был длинный металлический наруч с перчаткой, превращающей пальцы в подобие когтей. Чего-то, однако, недоставало, и Рене никак не могла сообразить, чего именно. А потом ее осенило. Обмакнув кисточку в белую и синюю краски, она парой быстрых мазков заставила глаза женщины искрить электрической энергией. То, что надо.

Опустив кисть, Рене отступила назад, чтобы полюбоваться своей работой. Но в этот же момент краски начали блекнуть, и спустя несколько секунд нарисованная женщина исчезла, оставив после себя пустой холст.

Это могло бы показаться странным, но Рене не удивилась, ведь то же самое случилось с дюжиной прошлых картин. Почему эта должна была повести себя по-другому? Вздохнув, Рене выбрала наугад очередной образ из десятков, что крутились в голове, – мужчину в белом лабораторном халате со странным предметом в руке – золотым жезлом, обвитым змеями, – и подняла кисть.

– В конце концов останется лишь один, – пробормотала она, принимаясь за новый рисунок.

* * *

– Поверить не могу.

Джеффри Рамзи шагал по тротуару в центре Коринфа, штат Иллинойс, в компании своего друга Джимми Рида. Ну, возможно, «друг» – слишком сильно сказано. Скорее, временный приятель. Джеффри был бездомным уже почти три года и считал, что проще ни к кому не привязываться. На улицах нужно первым делом заботиться о себе любимом, даже если эти улицы расположены в маленьком городке на Среднем Западе, а не в мегаполисе. Джеффри полагал, что во многом бездомному в маленьком городе приходится хуже. В крупном городе как минимум больше мест, где можно переночевать, не привлекая внимания копов, и найти подработку-другую, чтобы разжиться едой. В отличие от Коринфа. Все утро они с Джимми ходили от одного заведения к другому, но пока не нашли ни единого занятия. Никому не надо было выносить мусор, подметать полы и таскать тяжелые коробки. Обычно удавалось отыскать хоть что-то. Но не сегодня.

– Бывает и так иногда, – заметил Джимми.

В какой бы ситуации они ни оказались, Джимми никогда не унывал. Это его качество жутко раздражало Джеффри.

– Да ну? Если так и дальше пойдет, придется нам лечь спать с пустым брюхом.

Джимми пожал плечами.

– Не впервой.

Джеффри вздохнул.

– И не поспоришь.

Джеффри пытался вспомнить все места, где можно подработать. Шла вторая неделя декабря, и на земле уже лежал снег, но солнце оставалось теплым, небо безоблачным, а воздух безветренным. Джеффри, однако, знал, что вскоре погода ухудшится. Он был одет в тонкую коричневую куртку, натянутую поверх фланелевой рубашки и двух футболок. Главное для бездомного – многослойность одежды. Эта куртка не согреет в иллинойскую зиму, но пока ничего теплее у него не было. Его полукеды тоже были в бедственном состоянии. Джеффри чувствовал, как холодный воздух проникает в многочисленные дыры, а когда шел дождь, ноги неизменно промокали, сколько бы пар носков он ни надевал.

Гардероб Джимми был не лучше: синяя ветровка – тоньше, чем даже куртка Джеффри; джинсы с дырами на коленях да старые разбитые рабочие ботинки, которые он заклеивал скотчем столько раз, что в них почти не осталось исходного материала. Им обоим понадобится более теплая одежда – и довольно скоро, но с этим придется повременить. Сперва надо было поесть.

За исключением похожей одежды, они были полной противоположностью друг друга. Джеффри – темнокожий, Джимми – белый. Джеффри невысокий и коренастый, Джимми – высокий и тощий. Джеффри было за пятьдесят, и его борода порядком поседела, а Джимми было тридцать с лишним, он щеголял чахлой клочковатой бородкой и светлыми волосами до плеч. И, разумеется, Джеффри был склонен к пессимизму, а Джимми предпочитал обращать внимание на хорошее. Прямо сейчас настроение у Джеффри было точно неважное.

Центр Коринфа представлял собой нагромождение узких двух- и трехэтажных построек, возведенных в сороковые и пятидесятые из красного кирпича и серого камня. Годы шли, и с ними исчезали магазины и кафе, но сейчас здесь располагались кафетерии, рестораны, салоны антиквариата, секонд-хенды, модные художественные галереи, букинистические лавки и тому подобные места. Старая архитектура не должна была бы сочетаться с неформальной атмосферой торговых точек и общепита, но каким-то образом они дополняли друг друга. Владельцы малого бизнеса, которые с трудом удерживались в центре, обычно с сочувствием относились к бездомным, но в праздники уделяли больше внимания собственным нуждам. Джеффри не мог их винить. Если те не заработают хорошенько в это время года, то многим из них придется закрыть свои двери навсегда. А покупателям очень не нравится натыкаться на двух бездомных, шатающихся по округе в поисках пары баксов. Джеффри надеялся, что пройдет еще неделя или две, прежде чем они станут нежеланными гостями в центре, но, судя по их сегодняшним успехам – точнее, отсутствию таковых, – кажется, праздничный сезон в Коринфе начался всерьез. Теперь, наверное, найти подработку получится только после Нового года.

«Мир на Земле и счастья всем»[1], – с горечью подумал Джеффри.

Полдень еще не наступил, но на улицах было достаточно машин, и почти все парковки были забиты. Пешеходы, однако, встречались нечасто. Жители Коринфа предпочитали добираться на автомобиле до интересующего их места, делать дела и возвращаться к машине. Им было не до разглядывания витрин.

Джеффри трудился у станка двадцать лет, но потом фабрика сократила всех рабочих и закрылась. Он получал пособие, пока искал работу, но как-то поздно вечером, когда они с Эллен возвращались из кино, автомобиль с пьяным водителем за рулем выскочил на перекресток и протаранил их машину с пассажирской стороны. Эллен погибла на месте. Джеффри повезло меньше. Его многочисленные травмы потребовали многочисленных же операций. В нем было столько спиц и штифтов, что металлодетектор в аэропорту, наверное, запищал бы на него уже метров с пятнадцати. С закрытием фабрики медицинская страховка перестала действовать, а все сбережения Джеффри ушли на похороны. Он не смог оплатить больничные счета c астрономическими суммами и потерял дом. Они с Эллен не были женаты и не завели детей, а его немногие родственники жили в районе Чикаго. В общем, оставшись без крова, Джеффри попал на улицу и там и остался.

– Странно, а? – сказал Джимми.

Вопрос оторвал Джеффри от мрачных мыслей. Он повернулся к приятелю.

– Что?

– Украшения.

Джеффри огляделся. Сперва он не понял, о чем толкует Джимми. В центре все заведения украшали свои фасады на праздники – начиная готовиться к Рождеству задолго до Дня благодарения, – и этот год не стал исключением. На дверях висели венки, а в окнах красовались картонные фигурки снеговиков, Санты, Джека Фроста[2] и даже несколько дрейдлов[3]. Но приглядевшись, Джеффри начал понимать, что имел в виду Джимми. Привычные украшения были в изобилии, да, но среди них виднелись и другие, странные и нетипичные. На витрине магазина «Музыкальный городок», что находился через улицу, с внутренней стороны был нарисованчерный спиральный узор. Дверь ломбарда «Золотое дно», расположенного через пару зданий, украшала висевшая на ручке соломенная фигурка. По форме она напоминала человека, но у нее были две головы и четыре руки. А на их стороне улицы, совсем недалеко, антикварная лавка «Сокровища и безделушки» выставила на тротуар деревянный знак с красной надписью. Вместо рекламы на доске значилось: «Да здравствует Арахнус!», причем под буквами были нарисованы тонкие нити паутины.

Джеффри нахмурился:

– Что за фигня?

– Не обращайте внимания на знаки ложных богов, – послышался сзади суровый голос.

Быстро повернувшись, Джеффри и Джимми увидели женщину. Джеффри не заметил, как она приблизилась, и сначала ему почудилось, что она появилась словно из ниоткуда. Мысль была безумной, но Джеффри не мог от нее избавиться. Женщина была серебряной с головы до пят: от платья до кожи. Возможно, она уличная актриса, которую наняли привлекать покупателей? Но на ее теле, кажется, не было ни грима, ни краски. Волосы напоминали искусно выкованные металлические нити, а глаза мерцали нездешним бело-голубым светом. Платье было сделано из какой-то помеси металла и ткани. Пока женщина стояла, оно казалось твердым, словно доспех, но стоило ей пошевелиться, и платье тоже пришло в движение, внезапно став мягким и податливым. Правую ее руку до середины предплечья закрывала длинная металлическая перчатка. Нет, не перчатка. Есть более подходящее слово. А, точно, наруч – он самый, наруч с перчаткой. Наруч был все того же серебристого цвета и начищенный до такой степени, что сиял на солнце. Пальцы перчатки заканчивались угрожающими когтями, от одного вида которых Джеффри пробрала дрожь. Он представил себе, как эти когти полосуют плоть, как их острия режут кожу и мышцы – с той же легкостью, с какой нагретый нож входит в теплое масло. Его замутило от воображаемой картины, но в то же время он ощутил трепет при мысли о том, какой вред способна нанести эта перчатка.

«Да что со мной, черт возьми?» – подумал он.

Он не был склонен к насилию, в жизни никогда ни на кого руки не поднял. И все же он не мог отвести взгляд от наруча и смертоносной перчатки.

Отличительной чертой нетипичной внешности незнакомки был ее рост: он превышал два метра, и благодаря этому женщина, возвышаясь над Джимми минимум на полтора десятка сантиметров, выглядела властно. Кроме того, она излучала ауру силы, могущества. Джеффри чувствовал эти волны почти физически, и казалось, что воздух пронизывает тихое гудение, словно он стоит около только что запущенного мощного механизма.

– Я Адамантина, – представилась женщина холодно и равнодушно, с отголоском гулкого эха, от которого у Джеффри встали дыбом волоски на затылке. – Я только что воплотилась.

Джеффри взглянул на Джимми, но тот лишь пожал плечами. Джеффри снова развернулся к Адамантине, не глядя ей в глаза: он просто не мог вынести сияющий в них свет. Он попытался заговорить, однако голос его не послушался. Сглотнув, он попробовал еще раз.

– Мы не понимаем, – сказал он приглушенно, едва ли не благоговейно, испытывая почти непреодолимый порыв опуститься на колени перед этой странной женщиной.

Он остался на ногах лишь усилием воли.

Адамантина не обратила на его слова никакого внимания. Она огляделась так, будто все окружающее ее видит впервые. Автомобили продолжали двигаться ровным потоком, и, хотя большая часть водителей были сосредоточены исключительно на том, чтобы добраться до места назначения, те, кто успевал заметить высокую серебряную женщину, таращились на нее с открытыми ртами, проезжая мимо.

– Скромненько, – наконец проговорила Адамантина. – Однако, полагаю, сойдет. – Она взглянула на Джеффри и Джимми с улыбкой на серебряных губах. – Как вас зовут?

Поначалу оба молчали, но потом сперва Джимми, а потом Джеффри назвали свои имена.

Адамантина склонила голову, будто в официальном приветствии.

«Как будто она королева или кто-то в таком духе», – подумал Джеффри.

– Сегодня вы удостоились великой чести стать моими первыми служителями. Преклоните колени, примите меня в свои сердца, и я приведу вас к триумфу.

Пока Адамантина говорила, ее харизма, которая и без того была намного мощнее всего, что когда-либо влияло на Джеффри, стала еще ярче. Он ощутил, как сила, хлынувшая из нее, обволакивает его, зовет его, обещая, что он может стать частью чего-то большего, что ему не придется жить на улице и браться за самую черную работу, чтобы успокоить голодное брюхо несколькими крошками. Что если он пойдет с Адамантиной, то будет сыт – и есть будет хорошо.

Джеффри открыл было рот, но тут Джимми быстро мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Затем он взглянул на Адамантину и рассмеялся.

– Не знаю уж, чем вы закинулись, дамочка, но эта штука, должно быть, ядреная. Отвести вас в бесплатную клинику? До нее всего пара кварталов. Или мы можем побыть с вами, пока вы не очухаетесь, чтобы ничего дурного не приключилось.

Улыбка Адамантины угасла, а брови сердито сошлись на переносице. Гудение вокруг нее усилилось. Она бросила на Джимми пылающий взгляд.

– Ты смеешься надо мной?

Она произнесла это тихо, но в интонации безошибочно – для Джеффри, по крайней мере – прозвучала ярость. Он попытался привлечь внимание Джимми и жестом попросить его замолчать, пока никто не пострадал, но Джимми не заметил его усилий.

– Разве что чуть-чуть, – признался он. – Но согласитесь, что костюмчик на вас просто безумный. Вы же в курсе, что Хэллоуин вот уже два месяца как прошел, правда?

Адамантина секунду просто разглядывала его, затем сделала шаг вперед. Она не торопилась и вообще не двигалась хоть сколько-нибудь быстро, но мгновение спустя оказалась прямо перед ним, почти вплотную. Не успел Джимми глазом моргнуть, как она схватила его за горло рукой в наруче, и гудение стало громким до боли в ушах. Воздух наполнился треском, а по металлической поверхности наруча забегали тонкие электрические разряды. Джимми вытаращил глаза и заорал, дергаясь всем телом, будто какая-то невидимая сила трясла его. Или нет. Как будто его било током.

Джимми схватился за наруч и попытался оторвать от себя руку Адамантины, но то ли он был слишком слаб, то ли она оказалась чересчур сильной – наруч не сдвинулся с места. От его рук и шеи начал кольцами подниматься дым, а кожа в местах соприкосновения с металлом почернела. Джимми больше не кричал, только издавал отрывистые приглушенные звуки, словно его голос пульсировал в такт пронизывающим тело электрическим разрядам. От него полетели искры, и дым теперь шел от головы, туловища и даже ног. Джеффри испугался, что Джимми сейчас вспыхнет, но тот дернулся и обмяк, уронив голову набок.

Гудение стихло, и хотя тело Джимми – мертвое тело – по-прежнему дымилось, искры от него больше не летели. Адамантина взглянула на него с отстраненным любопытством, затем разжала пальцы. Тело Джимми рухнуло на асфальт и осталось лежать неподвижно, продолжая дымиться. Кожа на шее и ладонях обуглилась.

Адамантина повернулась к Джеффри.

– Чем же ты ответишь на мое более чем щедрое предложение? – осведомилась она.

Джеффри покосился на тлеющий труп приятеля. Он был в ужасе от того, что случилось с Джимми: тот был хорошим парнем и не заслуживал такой смерти. Но… он посмеялся над Адамантиной. Разве он не почувствовал могущество, исходящее от этой женщины? Над такой силой не шутят. Она требует уважения. А если ты будешь уважать ее, то, возможно, сам получишь какую-то часть этой силы, пусть и крохотную.

Джеффри опустился на колено и склонил голову.

– Моя госпожа, – произнес он.

Когда Адамантина нежно положила ладонь ему на голову, перчатка была все еще теплой. Он ощутил, как это тепло растекается внутри, и по телу пробежала приятная дрожь. Он никогда не испытывал ничего чудеснее.

* * *

– Мне жаль.

Лена Нгуен сложила руки на столе перед собой. Она всегда так делала, когда сообщала пациентам плохие новости, хотя сама точно не знала почему. Утешала себя, должно быть. Онкология – не самая простая область в медицине, особенно если так глубоко сопереживать пациентам, как делала Лена. Она привыкла сообщать дурные вести – даже слишком привыкла, – но легче от этого не становилось.

По другую сторону стола сидела семейная пара – двое мужчин за сорок. У обоих были короткие светлые волосы с проседью и аккуратные бородки клинышком. Один из них был более тощим, и Лена знала причину его худобы. Мужчины держались за руки, и, хотя в глазах того, что покрепче, стояли слезы, лицо второго хранило бесстрастное выражение. Лена много раз видела подобное. Он просто ошеломлен новостями и еще не прочувствовал их в полной мере. Но рано или поздно это случится.

Томас Розенман и его муж Дэвид впервые пришли к ней на прием три года тому назад. Томас начал испытывать сложности с дыханием, и его доктор назначил серию анализов. В результате в правом легком обнаружилось несколько подозрительных уплотнений, которые оказались раком в третьей стадии. Ирония заключалась в том, что Томас за всю свою жизнь не выкурил ни единой сигареты. Но таков уж рак. Иногда бывает определенная причина, однако часто он просто поражает ни с того ни с сего, подобно удару молнии. Просто так получается.

Именно тогда к команде лечащих врачей присоединилась Лена. Она назначила операцию и агрессивную химиотерапию. Операция прошла успешно, и, хотя терапия была нелегкой, Томас справился. Последовавшие проверки показали, что болезнь вроде бы отступила. Разумеется, когда речь идет о раке, «отступила» означает «временно отступила». Рак часто возвращается, и именно так и произошло с Томасом. Спустя два безоблачных года компьютерная томография показала несколько опухолей в легком, которые увеличивались так стремительно, что Лена понимала: на этот раз Томас едва ли выживет. Разумеется, свои опасения она высказывать не стала. Она заговорила о немедленной операции и новом курсе химиотерапии. Она пыталась приободрить пациента, даже преувеличила его шансы, однако, кажется, ни Томас, ни Дэвид не купились на ее сахарные речи. Возможно, ее тон оказался не таким уж убедительным. Либо они прошли через слишком многое, и у них не осталось сил бороться.

Оба молчали несколько минут, и Лена тоже сидела тихо, сцепив пальцы. Было сложно просто сидеть и смотреть на их боль, не в силах сделать хоть что-то, однако Лена по опыту знала, что сейчас ей нужно просто дать им время на осознание полученных новостей.

Кабинет был маленький, но поскольку он предназначался в первую очередь для консультаций, размер не имел особого значения. Зато он не выглядел очередной холодной стерильной смотровой. Лена хотела, чтобы эта комната была теплой и уютной, чтобы пациенты могли расслабиться – насколько это возможно, учитывая причину их посещения. Для достижения этой цели стены были обшиты деревом, а на полу лежал кремовый ковер. Мягкие кожаные кресла были удивительно удобными. Позади нее стоял деревянный шкаф с медицинской литературой, а на стенах висели успокаивающие пейзажи – горные хребты, лес, океанское побережье. Рядом с картинами пристроились дипломы и награды в рамочках. Лена держала в кабинете и растения – бостонский папоротник, спатифиллум и филодендрон. Они не только очищали воздух, но и помогали создавать умиротворяющую атмосферу. По крайней мере, на это надеялась Лена. На ее столе не было ничего, кроме телефона и обычно закрытого ноутбука. Она старалась не пользоваться потолочными флуоресцентными лампами, предпочитая напольный светильник или мягкое естественное освещение из единственного окна. Но сколько бы Лена ни силилась сделать кабинет уютным, она знала, что ее усилия мало помогают, если помогают вообще.

Лена была невысокой, ее рост едва превышал полтора метра. Черные волосы, обрамляющие круглое лицо, были длиной до плеч, а еще она носила очки, полагая, что они придают ей серьезный вид – и компенсируют невысокий рост. Когда люди впервые видели ее – особенно если не знали о ее профессии, – то обращались с ней, как… ну, не как с ребенком, конечно, но и не как со взрослой. Именно поэтому она носила очки, а не линзы, хотя не была до конца уверена, что этот прием удачный.

Во время затянувшейся паузы Томас смотрел в стену, но потом все же поймал взгляд Лены и спросил:

– А если я не буду ничего делать, ни операции, ни химии… сколько мне останется?

Вопрос ее не удивил. Она уже слышала его раньше от пациентов, но Лена не любила на него отвечать. Она не верила в то, что можно сдаться без борьбы.

– Полгода, – ответила она. – Может, год. Но большую часть времени вас будут мучить сильные боли, а ближе к концу придется лечь в больницу. – Она помолчала. – Или в хоспис, смотря что выберете.

– Том, о чем бы ты ни думал, прекрати немедленно, – со страхом, но твердо велел Дэвид. – Мы будем бороться точно так же, как в прошлый раз, и победим.

Томас улыбнулся мужу грустно, но с любовью.

– Но вероятность того… – начал он.

– К черту вероятность, – рявкнул Дэвид. – Мне важен лишь ты.

Их любовь была трогательна. Брак самой Лены закончился разводом несколько лет назад. Они с мужем разошлись достаточно мирно, детей у них не было, и, хотя Лена иногда ходила на свидания, она до сих пор ни к кому не привязалась, не говоря уже о том, чтобы влюбиться.

Такие разговоры были худшей частью ее работы. Она стала доктором и выбрала своей специализацией онкологию после того, как еще старшеклассницей потеряла мать – та умерла от рака груди. Лена не была ни глупой, ни излишне самонадеянной, чтобы поверить, будто способна собственноручно исцелить рак, однако она посвятила жизнь борьбе с ним и, что важнее, давала людям надежду. Увы, дать надежду Томасу и Дэвиду она не могла и чувствовала себя ужасно.

Лена собиралась еще раз привести доводы в пользу лечения, невзирая на небольшие шансы на успех, но тут дверь открылась и в кабинет вошел мужчина в белом халате.

При виде его у Лены перехватило дыхание. Он был не просто красив, он был прекрасен – так же, как прекрасны греческие статуи: кудрявые черные волосы, высокие скулы, мужественный подбородок, полные губы и совершенно невероятные синие глаза, такие яркие, будто подсвечивались откуда-то из глубины. Они поразили Лену настолько, что всего через несколько мгновений она испытала непреодолимый порыв отвести взгляд. Халат мужчины буквально светился белизной, а на груди слева синими нитками – в цвет глаз – было вышито единственное слово: «Пеан». Имя показалось знакомым, но Лена не могла вспомнить, где именно его слышала. Под халатом на Пеане была белая рубашка и красный галстук с узором из медицинских инструментов – стетоскопов, шприцев, шпателей отоларинголога, термометров и манжетов тонометра. Образ дополняли темные брюки и ботинки, черные настолько, что казалось, будто они притягивают и поглощают свет.

Пеан был высоким, но не просто высоким – его туловище и черты лица были крупнее, чем у обычного мужчины. Создавалось ощущение, будто он принадлежит к абсолютно другому виду либо является более совершенной формой человека. И тогда ей на ум пришло это слово – «божество». Впечатление «нездешности», однако, производила не только его внешность. У Пеана была аура силы и власти, неукротимой мощи, подобно той, что аккумулируется в воздухе перед сильной грозой. Она не внушала страха, скорее придавала жизненной силы. Лена почувствовала себя бодрой и переполненной кипучей энергией, способной выйти на улицу и пробежать на большой скорости хоть километр, хоть все десять, причем не запыхавшись.

Она никогда раньше не видела этого человека. Иначе она бы его точно запомнила.

Лена не сразу сумела справиться с собой, но все же заговорила:

– У меня личная консультация с пациентом. Если вы вернетесь в приемную, я подойду к вам, как только освобожусь.

Выговорить эти слова стоило ей немалой силы воли. Она совершенно не хотела выгонять его, но сперва требовалось позаботиться о Томасе.

Пеан тепло улыбнулся.

– Именно за этим я здесь.

Его мягкий тенор медом лился в уши. Удержав взгляд Лены еще мгновение, он развернулся к Томасу, опустил глаза и прищурился, будто всматриваясь в глубину грудной клетки пациента.

– Ты болен, – сказал он Томасу. – И болен серьезно. – Он поднял глаза и улыбнулся. – Тебе необыкновенно повезло, что я воплотился здесь.

Пеан сунул руку за пазуху и вытащил из внутреннего кармана какой-то предмет длиной примерно двадцать пять сантиметров, на вид слишком длинный, чтобы вообще уместиться в кармане, и, похоже, сделанный из золота. Предмет оказался жезлом, оплетенным двумя змеями и с парой крылышек на кончике. Лена узнала жезл, хотя видела его раньше только на картинках. То был кадуцей, древний символ, выбранный медицинскими работниками своей эмблемой. Увидев жезл, Лена вспомнила, откуда ей известно имя «Пеан». Из мифологии, он врачевал греческих богов.

Удерживая жезл в правой руке, Пеан направил его на Томаса.

– Я могу изгнать сию отвратительную порчу из твоего тела. Желаешь ли ты этого?

Во взгляде Томаса, полном сомнения и недоумения, мелькнул проблеск надежды.

– Да, – ответил он.

Пеан улыбнулся.

– Хорошо. А в обмен на полученный дар ты должен присягнуть мне в верности и прийти ко мне, когда я призову тебя. Ты это сделаешь?

Дэвид положил руку Томасу на плечо.

– Не думаю, что это хорошая…

– Сделаю, – пообещал Томас.

Лена чувствовала, что за обещанием Томаса стоит нечто большее, чем отчаяние умирающего. Она ощущала исходящую от Пеана власть. Как будто он заставил Томаса согласиться со своей волей. Она хотела сказать, чтобы он прекратил это, сказать, что пациентов нельзя принуждать лечиться, но не могла вымолвить ни слова. Несмотря на неодобрение, в глубине души она была рада, что Томас согласился на условия Пеана.

Пеан кивнул, явно довольный, шагнул вперед и приложил верхушку жезла к груди Томаса. Жезл окутало золотым сиянием, а Томас судорожно вдохнул, широко открыв глаза.

Лена вскочила на ноги в испуге, что жезл причиняет ему боль, хотя инстинктивно понимала, что это не так. «Так не бывает», – говорила она себе, однако знала, что это происходит на самом деле. Более того, ради Томаса она надеялась, что подобное возможно.

Спустя несколько секунд Пеан убрал кадуцей. Без контакта с телом сияние начало угасать, пока не исчезло совсем.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Пеан.

Томас глубоко вдохнул, задержал дыхание и шумно выпустил воздух из легких.

– Я чувствую себя…

Лена и Дэвид наклонились ближе.

– Великолепно, – широко улыбнулся Томас.

* * *

Томас и Дэвид горячо поблагодарили Пеана, и Дэвид тоже принял прикосновение кадуцея в обмен на «обязательство верности». Затем пара удалилась, смеясь и торжественно обещая рассказать всем встречным о чудесном исцелении. Пеан, казалось, был рад их заверениям, будто хотел себе этой рекламы.

– Думаете, я поверю, что вы способны исцелить рак легких одним прикосновением своей волшебной палочки? – даже произнося эти слова, Лена верила – так уж на нее влияла странная аура этого незнакомца.

С терпеливой улыбкой Пеан опустился в кресло.

– Ты врач, Лена. Скептицизм – один из твоих важнейших инструментов. Но уверяю тебя, этот человек избавился от своего недуга.

– Вы еще скажите, что теперь он будет жить вечно.

Пеан задумался.

– Точно не знаю, сколько проживут мои служители, – с улыбкой проговорил он. – Понимаешь, я еще в этом деле новичок.

Лена не понимала. В голове вертелся десяток вопросов, а то и два десятка. Но пока самым важным был лишь один.

– Вы можете так вылечить любую болезнь?

– Да.

В ответе не прозвучало ни самодовольства, ни высокомерия. Он просто констатировал факт.

– Тогда у меня для вас есть еще пациенты, – отозвалась Лена. – Много пациентов. Вы им поможете?

Она не знала, кто – или что – этот человек, не знала, человек ли он вообще, как бы безумно это ни звучало. Но если он умел исцелять людей – особенно таких, как Томас, которым собственное тело вынесло смертный приговор, – больше ничто не имело значения.

– Разумеется, – сказал Пеан. – В конце концов, именно за этим я здесь. Но мне потребуется оплата за услуги. Эти люди должны будут присягнуть мне в верности.

– Но зачем? – спросила Лена. – Что есть такого у них, в чем вы – с вашим-то могуществом – испытываете нужду?

Улыбка Пеана угасла, а слишком синие глаза в буквальном смысле потемнели, будто на них набежала густая тень.

– В твой город идет война, Лена. Война, в которой может быть один-единственный победитель. Я намереваюсь победить, и, чтобы это сделать, мне понадобится как можно больше… союзников, и как можно быстрее. У меня уже есть Томас и Дэвид. – Его глаза снова стали ярче, а улыбка вернулась. – Хочешь присоединиться к ним?

Сперва он назвал тех, кого коснулся кадуцеем, своими служителями, но потом, будто сообразив, что ей это слово не по нраву, переименовал их в союзников. Между этими словами была огромная разница, и Лена знала, какое из них предпочтет. Она чувствовала исходящее от металла тепло, и это ощущение наполняло ее хорошим самочувствием и удовлетворением. Жезл был так близко, что она могла протянуть руку и дотронуться до него. И она хотела, она нуждалась в этом.

«Это он заставляет тебя ощущать это», – сказала себе Лена.

Наверное, дело было в кадуцее. Возможно, жезл мог совершать и другие чудеса, помимо исцеления. Как бы то ни было, она понимала, что Пеан манипулирует ею. Но исцеляющая сила кадуцея была потрясающа, и Лена хотела стать ее частью, пусть даже в роли союзницы Пеана. Ну а если она в итоге окажется слугой, так что с того? Разве она не посвятила жизнь служению своим пациентам? Она сумеет помочь им гораздо лучше, подчинившись такому созданию, как Пеан.

Несмотря на сомнения, она потянулась и медленно, почти с опаской сомкнула пальцы вокруг кадуцея. Когда всё было кончено, Пеан улыбнулся.

– А теперь за работу, – сказал он.

И Лена улыбнулась в ответ.

Глава 2

Дин предпочел бы дождаться темноты, но Сэм утверждал, что к ферме лучше подобраться при дневном свете.

– Гули не ночные твари, – возражал Дин. – Они жрут, когда хотят, хоть днем, хоть ночью.

– Да, но проворачивать свои грязные делишки они предпочитают после заката, верно? Так меньше вероятность, что их увидят. Есть неплохой шанс, что сейчас они отдыхают и не ожидают, что кто-то заявится к ним средь бела дня. – Сэм усмехнулся. – Ну какие психи туда сунутся?

– Мы, очевидно, – отозвался Дин.

В конце концов он уступил в споре, поэтому сейчас они пробирались по давно убранному кукурузному полю на ферме близ Маккормика, Миссури. Немногие оставшиеся стебли были совсем невысокими – от силы метра полтора – и служили скверным укрытием. Небо было покрыто тучами, так что, по крайней мере, не пришлось разгуливать под ярким солнечным светом, но, даже передвигаясь на полусогнутых, Дин чувствовал себя ужасно уязвимым.

Сэм вздохнул:

– Ладно, должен признаться, это была не самая лучшая из моих идей.

– Эй, я не из тех, кто отвечает: «А я тебе говорил».

– Но?

Дин улыбнулся:

– А я тебе говорил.

Братья медленно пробирались через кукурузное поле. Ни один не предложил вернуться, попробовать другой путь или дождаться темноты, как изначально собирался Дин. Они доверились текущему плану, и Дин надеялся, что они, вероятно, одолели уже больше половины поля. Кроме того, богатый опыт подсказывал: лучше двигаться вперед и разбираться с ошибками по ходу, чем бросать все и начинать сначала.

Твари, прячущиеся в темных уголках и нападающие на людей, умело скрываются. Если их вспугнуть, они могут бросить логово, покинуть опасное место и обосноваться где-нибудь еще, а могут затаиться и подкарауливать тех, кто пришел по их душу. Даже если безопаснее было бы попробовать другой подход, Дин и Сэм не хотели потерять шанс зачистить гнездо гулей. Хотя гули предпочитали кормиться трупами, их не особенно заботило, откуда эти трупы взялись. Иногда они выжидали, пока человек умрет сам, и лишь потом вооружались столовыми приборами, но часто они убивали жертву, давали телу отлежаться и пожирали его. Пару раз братья сталкивались с гулями, предпочитающими жевать еще живую добычу. В любом случае нельзя было их упускать. Не то чтобы Сэм и Дин жаждали крови (хотя Дин вынужден был признать, что в этом заключается один из плюсов их работы), они просто хотели предотвратить появление новых жертв. В этом и заключалось ремесло охотника – защищать людей.

Дин ощущал – или ему чудилось – тепло в правой руке, как раз там, где находилась Метка Каина. Он списывал ощущения на игру воображения, а не на то, что Метка радуется предстоящему сражению. Так он говорил себе и верил сказанному. Почти.

Стоял ранний декабрь, и было зябко, а в отсутствие солнца воздух казался еще холоднее. Братья были в легких куртках, фланелевых рубашках, джинсах и ботинках. Перчаток они не признавали: те затрудняли обращение с оружием, а никакой охотник не захочет рисковать потерей оружия в разгаре битвы с какой-нибудь когтистой и клыкастой пакостью, жаждущей выпустить ему кишки и попировать потрохами. Что касается оружия, у Сэма и Дина были при себе пистолеты и острые как бритва мачете. Лучший способ прикончить гуля – обезглавить его, хотя сильный удар по башке тоже сойдет. Сейчас, однако, мачете покоились в кожаных футлярах, пристегнутых к ремням, а пистолеты скрывались за поясами джинсов на поясницах.

С поля хорошо просматривался дом – белый, двухэтажный, с черными ставнями и крышей. Кажется, он был в хорошем состоянии, по крайней мере, с виду. Газон аккуратно подстрижен, а на гравийной подъездной дорожке стоят две машины – пикап и внедорожник, – обе совсем новенькие. Недалеко от дома располагался амбар, выкрашенный по традиции в красный цвет. Краску не помешало бы обновить, но в остальном амбар тоже выглядел вполне прилично.

Некоторые монстры выбирали для жизни темные, сырые и ветхие места – всеми забытые кладбища, заброшенные фабрики, нежилые дома: чем запущеннее и мрачнее, тем чаще. Однако другие – и таких было чересчур много – предпочитали скрываться, обосновавшись поближе к тем самым людям, на которых охотились. Такие твари усердно старались не высовываться и не привлекать к себе внимание. Чем более обычными они казались, тем лучше. Этих Дин называл про себя притворщиками, потому что они действительно притворялись людьми, и считал наиболее опасными. Их не только было сложнее выследить – они привыкли действовать исподтишка, а значит, были непредсказуемыми. Непредсказуемость Дин терпеть не мог. Больше всего ему нравилось, когда монстры вели себя исключительно так, как им полагалось. Работа тогда становилась проще и аккуратнее. Непредсказуемость превращала все в бардак. Когда дело касалось охоты, Дин особенно ненавидел бардак. В неразберихе погибали люди. Да, за прошедшие годы братья спасли многих – целую планету, черт побери, – но именно мысли о тех, кого спасти не удалось, часто одолевали Дина.

«Это всего лишь гнездо гулей, – сказал он себе. – Куда уж проще».

Сэм и Дин начали впервые подозревать, что в Маккормике поселились гули, когда в Сети стали появляться заметки об исчезнувших горожанах. Братья искали два типа новостей: о странных событиях и пропавших людях. Сэм завел аккаунты в нескольких поисковиках, чтобы ему на почту приходили ссылки на статьи, в которых упоминалось подобное. Каждый день в почте скапливались десятки писем, и они с Дином часами просматривали новости, выискивая любой намек на проявления сверхъестественного. Чаще всего ничего не находили, но время от времени везло. Вести из Маккормика привлекли их внимание, потому что к всплеску сообщений об исчезновении людей прилагались новости о вторжениях в похоронные бюро. Расширив поиск, братья обнаружили, что подобные происшествия случаются в радиусе пятидесяти километров вокруг города.

Возможно, они наткнулись на обычного серийного убийцу, но жертвы были разного возраста, происхождения и пола. Единственной общей чертой стало то, что все они были не старше пятидесяти лет, а большинство – в возрасте чуть за двадцать или за тридцать. Итак, братья прыгнули в «Импалу» и покатили в Миссури. Оказавшись в городе, они, как обычно, повертелись вокруг, прикидываясь агентами ФБР, порасспрашивали представителей местных правоохранительных органов и родственников пропавших. Ничего полезного они не услышали, пока однажды, совершенно случайно, один из копов не упомянул, что при ограблении похоронного бюро был убит работник. Взломщики не взяли ни денег, ни оборудования, зато расчленили трупы и забрали внутренние органы. Хотя в подобном можно было заподозрить многих монстров – не говоря уже о колдунах и ведьмах, – когда речь заходила о мертвецах, главными подозреваемыми всегда становились гули.

После более тщательного расследования убийства и кражи органов покойников Винчестеры быстро нашли подозреваемого. Им стал недавно нанятый работник бюро – молодой человек по имени Филлип Карсон, который вместе с родителями Дарреллом и Кейт проживал на ферме за городом. Именно на той ферме, к которой братья сейчас и направлялись.

Внезапно Дин услышал звук, сдавленное мычание, и братья застыли на месте.

– Слышал? – тихо спросил Сэм.

– Ага, – так же тихо отозвался Дин. – Как будто кто-то пытается заговорить с кляпом во рту.

– Мне тоже так показалось.

Братья направились на звук, изо всех сил стараясь не шуметь. Перед ними из голой земли поднимались сухие кукурузные стебли, выше и прямее остальных. Подойдя поближе, Дин заметил, что они привязаны к коротким деревянным шестам тонкой проволокой. Снова раздался прежний звук, и Дин понял, что не ошибся: это был человеческий голос. И судя по сдавленному напряженному звучанию, владелец этого голоса переживал сейчас не лучшие времена.

Остановившись перед шалашом из стеблей, Винчестеры переглянулись и по молчаливой договоренности медленно вытащили мачете. Но сперва следовало убедиться, что поблизости нет растяжек. Сверхъестественные твари, по крайней мере человекоподобные, не чурались современных технологий, так что можно было наткнуться на детекторы движения или даже на взрывчатку, призванную сработать, если кто-то подойдет слишком близко. Черт, да для ловушки и современных технологий не надо. Есть множество примитивных способов причинить боль тому, кто сует нос куда не просят: проволочные силки, пронзающие ловушки, ямы с кольями… Но тут снова раздался стон, на этот раз более громкий и отчаянный, и Дин забыл обо всех предосторожностях. Внутри этого самодельного сооружения был кто-то, кто нуждался в их помощи.

Дин принялся рубить стебли с помощью мачете, спустя мгновение к нему присоединился Сэм, и они быстро расчистили примерно полутораметровый лаз, давший возможность хорошенько рассмотреть, что происходит внутри. В холодную землю были по плечи вкопаны шесть человек с заклеенными серебристым скотчем ртами и завязанными черными лентами глазами. Четверо мужчин и две женщины – все от тринадцати-четырнадцати до пятидесяти лет. Двое темнокожих, одна латиноамериканка, остальные белые. Их носы и уши были обморожены, никто из них не двигался. Головы бессильно клонились в разные стороны. Дин не мог сказать наверняка, живы ли все, но как минимум один был живым, ведь кто-то же мычал. Все шестеро располагались кругом, лицами друг к другу.

Латиноамериканка пошевелилась, начав медленно качать головой вперед-назад, привлекая их внимание. На вид ей было лет тридцать пять. Она попыталась заговорить, но из заклеенного рта вырывалось только сдавленное мычание. Больше никто не издавал звуков и не двигался, и Дин боялся, что только женщина и осталась в живых. Покрепче сжав мачете, он сделал шаг вперед.

– Не волнуйтесь, – сказал Сэм. – Мы пришли помочь вам.

Разойдясь по разные стороны круга, братья присели на корточки и начали проверять пульс жертв гулей. Дин щупал пульс у живой женщины. Она успокоилась, когда он до нее дотронулся, пульс у бедняги оказался слабым, но ровным. Когда Дин убрал руку, она протестующе замычала, будто испугалась, что ее снова бросят.

– Держитесь, – сказал Дин.

Сняв повязку и скотч, он приступил к следующей жертве – мужчине слева.

Проверив всех, братья присели рядом и обменялись информацией.

– Двое слабы, но живы, – доложил Сэм. – У тебя?

– Только одна, – сказал Дин. – Она не в лучшем состоянии, но, думаю, выкарабкается… если мы отвезем ее и остальных в больницу.