Шепот тьмы E-Book

Kelly Andrew

THE WHISPERING DARK

Печатается с разрешения литературных агентств Adams Literary и Andrew Nurnberg

Copyright © Kelly Andrew, 2022

В оформлении макета использованы материалы

по лицензии ©shutterstock.com

© Зимина О., Евдокимова В., иллюстрация на обложке

© Хуако Д., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

* * *

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Воскрешение колтона прайса

1

Делейн Майерс-Петров не была хрупкой как стекло, но иногда ей казалось, что это не так. Раннее сентябрьское утро было солнечным и теплым, на широкую зеленую площадь Хау падали тени от тонких саженцев деревьев. Над головой простиралось покрывало нежно-голубого неба, заполненное пушистыми облаками. Делейн совсем не чувствовала, что она на волосок от нервного срыва, но ее родители смотрели так, будто это сейчас произойдет.

Ее родители, которых она несколько раз просила остаться дома. Родители, которые так и не научились слушать, хотя у них со слухом все было в порядке. Родители, которые решительно проигнорировали ее просьбы и пришли на первый день занятий. Выглядели они удушающе не к месту рядом с дорогим зданием, выстроенным из опалено-красного кирпича, обвиваемого плющом. Они стояли с плакатом, на котором написали ее имя.

Лейни, мы тебя любим!

Надпись была сделана жирными черными буквами на бумаге цвета розовой жвачки. Ощущения от этого события, как и от всех событий в ее жизни, были невероятно унизительными. Несколько студентов показывали пальцем на плакат. Ее мама, сидящая под тонкими ветками молодого вяза, как будто совсем не замечала, что происходит вокруг. Располагающийся рядом с ней отец Делейн совсем не вписывался в обстановку: руки в татуировках, волосы убраны назад, в бороде заметны серебристые волосы. Выражение лица такое, будто сейчас его будут фотографировать в полицейском участке за правонарушение. Студенты на тропинке, замечая его хмурый вид, пытались держаться от него как можно дальше, насколько это вообще было возможно. Делейн была готова поспорить: губы отца были так сильно сжаты только потому, что он прилагал все свои силы, чтобы не расплакаться.

Неся на плече свою сумку и проглатывая гордость, она как можно незаметнее помахала на прощание родителям. И пока Делейн шла, она старалась не наступать на тени, отбрасываемые на асфальт, словно маленький ребенок, который перепрыгивает через расщелины на плитках – «На трещину встанешь, маме спину сломаешь». С каждым шагом в ее голове все громче проигрывалась детская считалочка. Родители поддерживали ее так, будто они зрители на стадионе Фенвей. Тени охлаждали и омрачали. Она все меньше чувствовала себя студенткой, которая только поступила в колледж, больше, как ребенок, идущий в детский сад с ланч-боксом в руках.

Это было, как она полагала, прогулкой по краю длинной темной полосы, сложно было винить ее родителей. Хрупкая и часто болеющая, она побывала на волосок от смерти еще до того, как научилась читать. Девочка попала на больничную койку, где мигал свет и шумели приборы, она вынырнула из каталептической темноты, только чтобы узнать, что слух больше не вернется. Делейн осталась наедине с тишиной в своей голове, с шепотом теней у ее ног и отчетливым ощущением, что она разбита внутри.

И с каждым тихим днем с тех пор к ней относились сугубо бережно, как к хрупкой посылке.

Она была честна сама собой, никто никогда не ожидал, что Делейн Маейрс-Петров пойдет в колледж. Доход ее родителей был скромен: таким можно оплачивать свет, а не покрывать оплату за обучение. Свободные духом, они проводили свои вечера, бронируя места на выступлениях устной поэзии в местных инди-площадках, а дни – отвозя Делейн к Волденскому пруду, чтобы она попрыгала по камням у воды. Они не вдумывались в смысл таких вещей, как капитализм, складывание постиранного, чистого, выглаженного белья и научные учреждения.

Маленькая, хрупкая Делейн как яблоко не просто далеко упала от яблони семейного дерева. Ее яблочко было подобрано пасущимся оленем и перенесено через поля и луга, оставлено далеко-далеко. Пока ее родители отрицали саму концепцию высшего образования – «Это просто дорогой кусок бумаги, Лейни. Он тебя не определяет», – большего она не хотела. Она хотела планов, свободы и обещанных возможностей, которые можно было получить от высшего образования.

Хотела получить шанс, чтобы доказать, что она не сделана из стекла, она гораздо крепче этой материи.

Она хотела, чтобы ее что-то определяло. Не невозможность слышать и тишина в ее голове, не страх темноты – она желала, чтобы ее определяли ее достижения. Не то, что она неспособна сделать, а то, чего она добилась.

Поэтому в ту минуту, как ей стукнуло восемнадцать лет, она зашла в интернет и подала заявку на стипендию. Вступительные экзамены были сложными и заняли целую неделю. Они оценивали психическое и физическое состояние, индивидуальные способности, а также нужно было заполнить много разных зловещих форм. Как только были обработаны результаты, они помогли определить ее место и на каком факультете ей бы было лучше всего учиться.

А нужная финансовая поддержка пришла с одним нюансом. Ее обучение будет полностью спонсировано при условии, что она согласится учиться на факультете, на который ее распределят.

Родители Делейн явно сомневались в принятии ее решения, но у них было отвращение к дисциплинарным разговорам, а это означало, что они никогда бы не стали вмешиваться и навязывать свое мнение. «Лейни, – говорили они, – если диплом – это все, что ты хочешь, существует множество онлайн-программ с доступной нам оплатой. Кроме того, они будут удовлетворять все твои потребности. Там нет никакой планки. Тебе ничего и никому не нужно доказывать».

Но Делейн хотела доказывать.

Не только другим людям, но и себе. Всю ее жизнь к ней относились бережно, отгораживали и отдаляли от внешнего мира как предмет, который поставили на самую высокую полку, но Делейн не хотелось быть им и собирать пыль. Стекло, как она знала, было ужасно легко сломать, но давление, которое оно могло выдержать, было огромным. Она хотела узнать, каков лимит ее возможностей, даже если для этого нужно было получить пару швов. Делейн хотела получить шанс начать все сначала и самой определять, какая она, быть кем-то другим.

Кем-то, кто бы смог покорить мир в одиночку.

Кем-то, кому было бы не восемнадцать, кем-то, кто бы не боялся темноты.

В первый день экзаменов она и еще три сотни полных надежды абитуриентов провели утро запертыми в эхо-камере публичной школьной гимназии. Она ощутила, как она часто это чувствовала в больших пустых пространствах, как по спине вниз побежали мурашки, а в глазах начало темнеть.

Ее плохой привычкой была персонализация темноты. Она представляла ее беспокойной, такой, какой была Делейн, когда ей было немного одиноко и не хватало друзей. Она боялась того, как темнота притягивала ее взгляд, как она накрывала ее, словно прилив. Пока наблюдатель объяснял правила, которые она не могла слушать, девушка царапала себя остро наточенным карандашом и прикладывала максимум усилий, чтобы не таращиться на темные уголки комнаты, в которой она сидела.

На второй день тестирований поступающих по одному вызывал маленький мужчина в крохотную комнатку, где их усаживали на стул из полипропилена со сломанными ножками. Там темнота веяла холодом и была ужасно близко. Ее ноги утонули в ней, как в неглубоком маленьком бассейне. Темнота обвила ее, как счастливая кошечка.

«Привет, – в ее воображении поздоровалась с ней темнота. – Привет, привет».

Интервьюер напротив нее пристально рассматривал Делейн и задавал ей кучу никак не связанных вопросов. Делейн расположилась на краю стула и прилагала все усилия, чтобы читать по губам, которые располагались под бахромой усов. Она ударила себя за мысли о мурчащих тенях.

На третий день Делейн решила сменить свой тупой карандаш на острозаточенный, когда наблюдательница назвала ее имя: «Делейн Майерс-Петров? – Несколько любопытных студентов подняли свои головы. – Выйдите со мной в коридор». С горящими ушами, она проследовала за тощей женщиной из спортивного зала в ментолово-зеленый коридор, где колоннами стояли шкафчики для вещей. Хлопок пожарных дверей заставил ее заскрипеть зубами.

«Собирайте свои вещи, мисс Майерс-Петров, – сказала наблюдательница. – Здесь вам больше делать нечего».

Исключение было, как удар исподтишка. Делейн очень хотелось дать сдачи. Она была готова сопротивляться. Но ее воспитывали не для того, чтобы идти до конца, она последовала указу наблюдательницы и вернулась в аудиторию, где забрала свои вещи. В тот день она лежала в кровати и прокручивала в голове все свои действия, пытаясь понять, где же она совершила ошибку. Когда сгустились сумерки, она почувствовала, как темнота в ее комнате укоризненно цокнула ей, а глубоко в груди начал надуваться шарик из стыда.

Может быть, она неправильно ответила на вопрос.

Может быть, им не нужна абитуриентка, которая не может слышать.

А может, они подумали, что она слишком странная, девушка, которая сторонилась темноты.

А затем. Затем. В одно ничем не примечательное утро вторника Делейн нашла письмо в почтовом ящике. Это был конец апреля, влажные дни тянулись бесконечно. Она забилась в уголок рядом с почтовым ящиком, с онемевшими от переживаний пальцами, и оторвала треугольный клапан конверта с надписью «Комитет грантов и стипендий», с печатью и подписью.

Мисс Делейн Майерс-Петров,

Поздравляем вас с великолепными результатами проделанной работы. Вы являетесь обладателем нашей стипендии для нуждающихся студентов. Благодаря вашим уникальным способностям комиссия решила, что ваши таланты лучше всего пригодятся на кафедре неоантропологии. В связи с этим вы приняты в университет Хау школы Годбоула на факультет неоантропологических наук. Стипендия будет направлена напрямую в университет, она может быть использована только для оплаты учебы, налогов и покупки учебников.

Ожидаем вас увидеть утром первого сентября в здании Годбоула, аудитория Б. Более подробную информацию о вашем зачислении можно прочитать на студенческом портале. Пожалуйста, при входе на сайт прикрепите документы, удостоверяющие личность. Если у вас остались какие-либо вопросы, пожалуйста, свяжитесь с отделом кадров, номер указан ниже.

В конце письма была подпись члена совета директоров. Долгое время после прочтения письма она стояла под дождем. Делейн слышала о Годбоуле, все о нем слышали. Это была невероятно престижная, но довольно-таки противоречивая программа для тех, кто увлекался оккультизмом.

Это все обман и дымовая завеса, – гласил комментарий под слитым видео, где студент Годбоула скользил между мирами. – Любой человек, имеющий ноутбук, может понять, что это монтаж. Эти студенты участвуют в мошенничестве.

Видео выглядело, как сцена из сериала «Сумеречная зона». На другом видео студент стоял прямо и уставился куда-то за камеру, ожидая подачу сигнала. Затем он кивнул и сделал шаг вперед. В этот момент его проглотило небо. Воздух раздвинулся перед ним, словно вода. Студент больше не появлялся.

«Уникальные способности» – так было написано в ее письме.

Люди использовали много прилагательных, чтобы описать Делейн все ее восемнадцать молчаливых лет. Бедненькая Делейн, которая стала больной в слишком раннем возрасте. Трусливая Делейн, все еще спит с включенным светом. Хрупкая Делейн, которой постоянно нужна нянька.

Но способная Делейн – это было что-то новое. Ей подходило это, как будто бы новенький свитер, который как раз ей по размеру.

И вот в один восхитительный день в сентябре она собрала свои вещи и ушла. Она ушла покорять мир и, может быть, кого-то еще. Доказывать, что она может все.

Делейн глубоко вдохнула и сделала шаг вперед, тень последовала за ней.

Университет выглядел как все, что она хотела. Сентябрь был создан для реализации, как кирпичи и книги, как новые начинания. Запах в сентябре был прекрасным: свежескошенная трава и петрикор, кофейная гуща и ваниль, а также едва заметный осенний аромат кислых яблок.

На дальнем краю площади возвышалось здание Годбоула. Внушительный стеклянный монолит, сверкающий на свету, как бриллиант, – структурное несоответствие среди аккуратных рядов кирпича, увитого плющом.

Даже здесь ирония не покинула ее. Стеклянная девочка, предназначенная для стеклянного дворца.

Прохлада ранней осени исчезла, как только Делейн переступила порог. Фойе было оформлено в минималистичном стиле и предназначено для эстетики. В центре комнаты на гладком мраморном стенде возвышалась бесцветная цветочная композиция из каплевидных гиацинтов.

За окном начало опускаться солнце. Каждый стук ее ботинок по линолеуму раскалывал пространство поразительным шумом, словно раскат грома, и она, как всегда, не знала, усиливается ли звук только ее кохлеарным имплантом, или же все вокруг слышат это.

К счастью, поблизости, похоже, никого не было, только Делейн Майерс-Петров и бесконечная ослепительная белизна. Она не была уверена, нравится ли ей это. Остальная часть кампуса выглядела как старые деньги и книги, кирпич, плющ и ностальгия. Но Годбоул выглядел как будущее. Он выглядел как январь: мрачный и суровый.

Делейн завернула за угол, провожая взглядом свое отражение в стекле: высокие косички бледно-персикового цвета, черная блузка, обрамленная белым воротничком baby-doll, все в стиле панк и пастель. «Громкий», – как-то назвала ее наряд женщина, чье имя начинается на «Т». Громкий, чтобы компенсировать непреодолимую тишину. Если она была одна, это означает, что она опоздала, а опаздывать она не любила.

Впереди находилась пара лифтов, двери одного из них плавно закрылись. Делейн все хуже видела фигуру внутри – серый свитер и бордовый галстук, аккуратный блеск каштановых кудрей. Одинокий выразительный взгляд встретился с ее глазами через тонкую щель.

– Эй – крикнула она, ускорив шаг. – Можете придержать…

Двери с грохотом закрылись как раз в тот момент, когда она остановилась, еще немного – и они зажали бы ей нос.

– Придурок, – сказала она металлическим дверям и нажала на кнопку большим пальцем. Один, два, три раза для большей надежности. Делейн отступила назад, чтобы подождать, пока другой лифт спустится с пятого этажа, ощущая, как мимо нее стремительно пролетают секунды.

К ее полному ужасу открылся первый лифт. Внутри стоял незнакомец. Он прислонился к стене, опершись руками о поручень, круглый циферблат его часов мерцал на свету. Под глазами цвета кофе виднелись темные круги, ровный нос, лицо обрамляли бледные выдающиеся скулы. Его рот был похож на кинжал, он не улыбался. Тени прижимались к нему так, что казалось, будто они голодны – у них были зубы, а он был чем-то вкусным. Как будто все в нем притягивало тьму. Брови незнакомца сошлись при виде нее. Он выглядел, как ей показалось, удивленным.

– Лейн, – сказал он.

2

В день, когда Колтон Прайс воскрес из мертвых, он открыл глаза и увидел, что на него смотрит маленькая девочка. На дворе стояла вторая половина марта, белое небо было окаймлено деревьями. Девочка склонилась над ним, солнечный свет стекал по ее косам. В ее руке в варежке был зажат плоский камень, приготовленный для катания.

Он задыхался от холодного, грязного воздуха. Грязь, засасывая, тянула его за одежду. Вода из пруда липла к его коже. «Тише, – говорил он. – Тише. Тише. Тише.» Он не понимал: когда он умер, пруд был замерзшим. Зимняя толща, но не настолько плотная, чтобы выдержать вес двух мальчиков на коньках.

Пока он лежал на берегу, чувства медленно возвращались в его тело. Болела челюсть. Это была тупая, бьющаяся в сердце боль, которая усиливалась, когда дул ветер. Он был мертв. Он был мертв. В девять лет он мало что знал о смерти, но он узнал ее, когда она пришла за ним. Его сердце замедлялось, пока окончательно не остановилось. Он заметил, как потемнело в глазах.

Но сердце билось, стучало под его костями. И была маленькая девочка, излучающая радугу. Радужные чулки. Радужные варежки. Радужные бантики. Он был жив, жив, жив, а девочка смотрела на него глазами совы, пристально и подозрительно.

– Ты мальчик, – прошептала она. – Или ты тень?

Его грудь вздымалась в ответ. Вода в его легких была на вкус как грязь. Он перекатился на бок, откашливаясь и отхаркиваясь. Вода брызнула на лицо. Грязь хлюпала. Подняв голову, он увидел, что маленькая девочка присела на корточки и вода из пруда стучит по ее розовым резиновым сапожкам. Прядка одной косы щекотала ему челюсть.

– Вода слишком холодная для купания, – сказала она, как будто он по собственной воле плюхался в грязь. – Тебе нужно встать.

В лесу что-то треснуло. Хлопнула дверца машины. Испуганная сорока взлетела. Она пронеслась по воздуху с грохочущим криком. Женский голос пронесся сквозь заросли деревьев бальзама.

– Лейн? Лейни, не уходи.

Потом мужской:

– Она пошла вперед к воде. Не думаю, что она тебя слышит.

Девочка протянула руку и дотронулась варежкой до подбородка Колтона. Шерсть стала красной. Она протянула ее между ними для осмотра.

– У тебя кровь.

Колтон отчетливо осознавал неправильность своего положения. Небо было таким же. Деревья были те же. Пруд был тот же. Но воздух – воздух был теплее на несколько градусов. Он с ужасом подумал, что это не тот день, когда он провалился под лед.

– Лейн!

Девочка повернула голову.

– Мама, – позвала она. – Мама, я нашла мальчика в воде!

Осознание того, что Лиам пропал, защемило что-то глубоко в груди Колтона. Он перевернулся на живот и по-армейски пополз по грязи. Несколько секунд назад его брат был там. Вышел на лед вслед за ним. Он был уверен в этом.

«Лиам, – пульсировали его мысли, пока он копался в иле и отходах. – Лиам, Лиам, Лиам!»

– Подожди! – девочка бросилась за ним. – Что ты делаешь? Ты утонешь.

Она схватила его за руку, увлекая назад. Он рванулся к ней, задыхаясь и боясь. Он хотел отпихнуть ее от себя, но его рука сомкнулась на фиолетовом манжете рукава ее куртки. Привязь. Опора для рук. Он не мог заставить себя отпустить ее. Он чувствовал, как что-то тянет его, словно нить, намотанная на ребра.

Он не хотел, чтобы это снова завладело им. Вода темная и холодная.

Странное пульсирование в коже.

Непонятное ощущение, будто из его груди вынули какую-то частичку его самого.

Маленькая девочка смотрела на него, нахмурившись. Ее легинсы были в красную, оранжевую, желтую и зеленую полоску. Тонуть было холодно и мрачно, но каждая ее частичка была яркой, светлой, живой. Ее маленькая варежка обхватила его запястье. Шов был неровным, сделанным вручную.

– Не отпускай, – умолял он. – Не отпускай меня.

– Хорошо, – сказала она бесстрашно.

Он хотел заговорить снова, но когда он открыл рот, в его легких была грязь. В его пустой груди гудело, по костям пробегала тугая пульсация. Руки болели, как будто он тащился какое-то непостижимое расстояние. Где-то неподалеку он услышал звук бегущих ног. Он зарычал, задыхаясь, захлебываясь и очень, очень боясь, и все вокруг затихло, как в гробу.

Она стояла перед ним.

Лейн. Его Лейн. Был понедельник, и вот она. Было 10:40 утра, а она была там. Это было невозможно.

Но она была там.

Она была в четырех футах от него, и во второй раз за этот день двери лифта вот-вот захлопнутся перед ее носом. Он наклонился и нажал на кнопку, остановив их движение. Она наблюдала за ним с удивительной зоркостью. Она не двигалась. Ее щеки порозовели, взгляд широко раскрытых глаз был обрамлен темными ресницами. Лейн.

Как будто он знал ее. Как будто годы не сделали их чужими. Он был идиотом. Это не должно было стать сюрпризом. Он знал, что она будет здесь сегодня. Лейн. Его Лейн. В его школе. В его личном пространстве. На его непосредственной орбите. Он был проинформирован о ее скором прибытии заблаговременно. Предупредили, на самом деле.

«Это случилось. Девочка Майерс-Петров была принята на программу. Она начнет в сентябре. Ты будешь держаться от нее подальше, Прайс, ты понял?»

Он снова нажал на кнопку. Двери загремели на своем пути, как пони у ворот. Поскольку ему нужно было что-то сказать, он спросил:

– Вы планируете сегодня войти в лифт?

Он хотел, чтобы это прозвучало радушно. Вместо этого напряжение от удивления лишило его такта. Его фраза прозвучала, как удар клинком. Она моргнула и протиснулась мимо него, вздернув кончик носа. С большей силой, чем, по мнению Колтона, того заслуживала ситуация, она уперлась в соседнюю стену.

«Это к лучшему», – подумал он с досадой.

Она выросла за эти годы. Ничего удивительного, но, ее вид шокировал его. Именно это и происходило с людьми. Земля менялась, годы сменялись, и она тоже. Ее вид сейчас противоречил его воспоминаниям. Так долго она существовала только в его голове. Застыла такой, какой он ее запомнил.

Теперь в ней не было ничего детского. Все на ней было смелым и темным. Юбка была из серого плиссированного материала, белый воротничок рубашки с зубчиками был застегнут в области горла. Все остальное было черным, вплоть до темного матового цвета губ. Волосы она заплела в две высокие косички. Как будто собиралась на конвенцию комиксов, а не в класс. Как будто это был косплей Лиги плюща, а она была Уэнздей Аддамс. Бело-русые переливы на концах становились бледно-фиолетовыми.

Этот цвет напомнил ему о пальто, которое она носила.

То самое, которое он сжимал в кулаке, когда глотал воду.

– Еще одно фантастическое оскорбление – «жаба с большой спиной», – сказал он, потому что она поймала его взгляд. Лифт пришел в движение. – Вместо «придурок», я имею в виду. У него есть много плюсов. Оно шекспировское. Уникальное. Стильное, но все же грубое.

Он не должен был с ней разговаривать.

Он знал это, но все равно не мог удержаться от того, чтобы слова не вырвались из него.

– Лично мне больше нравится «кусок дикого уродства».

Она смерила его испепеляющим взглядом.

– Думаю, я буду придерживаться слова «придурок».

Мгновенно что-то в его груди опустилось. Лифт был тесным и зеркальным со всех сторон, а Лейн смотрела прямо перед собой, делая вид, что не обращает на него никакого внимания. Это была уловка. С того места, где он стоял, ему было хорошо видно, как она изучает его отражение. Лифт поднимался между этажами, скрипя и звеня роликами. Колтон посмотрел на часы. Время было 10:42. Утренний семинар должен был начаться в 10:45, а это означало, что он опоздает. Он ненавидел опаздывать. Выдохнув, Колтон откинул голову назад к стеклу. По мере того как он делал это, юноша обнаружил, что Лейн молча разглядывает его. Ее лицо окрасилось в цвет слоновой кости. Взгляд упал на сапоги.

Лифт резко остановился, и Колтон боролся с растущим желанием ослабить галстук.

Перед ними с грохотом распахнулись двери, показав знакомое лицо. В горле Колтона застыл комок, когда Эрик Хейс шагнул в лифт, втискиваясь из-за своего внушительного роста в и без того небольшое пространство. Взгляд, которым он окинул Колтона, заставил его почувствовать себя так, словно его поймали с руками в штанах. В груди поднялась волна возмущения.

– Прайс, – сказал Хейс, наклоняясь для приветствия, которое было наполовину рукопожатием, наполовину объятием. Он был широкоплеч, чернокож и строен, как атлет, а его обезоруживающая кривая ухмылка предназначалась исключительно для Лейн. – Мне нравится твой галстук. Такое облегчение – знать, что лето вдали от дома не сделало тебя менее придурковатым. Кто твоя подруга?

– Не знаю, – солгал Колтон, потому что он не должен был ее знать, и они оба это понимали.

– Я Лейн, – сказала она. Девушка говорила с Хейзом, но смотрела на Колтона. Казалось, что она осмеливается сказать ему это снова.

– Люблю фиолетовый, – Хейс усмехнулся.

– Это очень смело. Не обращай на него внимания, – сказал Колтон, но она не обратила на это внимания.

Она улыбнулась Хейсу небольшой нерешительной улыбкой, от которой у Колтона защемило в груди. Он все еще не мог поверить, что она здесь. Маленькая радужная Лейн, которая держала его за руку. Почувствовав, что он смотрит на нее, она снова перевела взгляд на Колтона. На этот раз он не стал отводить взгляд.

Прошла целая вечность, прежде чем лифт остановился. Они добрались до своего этажа в нужное время. Колтон был уверен, что запас кислорода быстро уменьшался. Он снова сверился с часами. Было 10:45. Юноша уже должен был быть в аудитории. Он не должен был произносить ее имя. Это утро выбивало его из колеи.

Она выбивала его из колеи.

Седьмой этаж Годбоула был таким же просторным и открытым, как и первый. Плитка была покрыта лаком до блеска. На белом возвышении в центре комнаты стояла огромная ваза с каплевидной цветочной композицией. Он сдался и потянул за галстук.

Впереди Лэйн неслась в сопровождении Хейса, она звонко шагала в черных ботинках.

– Уэнздей, – позвал он без предупреждения.

Он не стал больше произносить ее имя. Лейн. Лейн. Лейн. В холле Хейс и Лейн смотрели на него. Свет из театра рассыпался вокруг них золотыми каплями. Его осенило, что он так и не придумал, что сказать. Он хотел только предотвратить ее уход.

– Он говорит с тобой, – вмешался Хейс. Он все еще демонстрировал свою фирменную легкую ухмылку, хотя в его взгляде было что-то стальное.

Предупреждение. Напоминание. В начале этого года было установлено одно-единственное правило: не подружись с девочкой Майерс-Петров. Он знал это. Хейс знал это.

Делейн Майерс-Петров была под запретом.

Мысли Колтона завертелись, подыскивая, что бы такого умного сказать. Не найдя ничего путного, он смог выговорить только: «Ты опоздала».

Рядом с Лейни напряжение с плеч Хейса спало. Вид его облегчения разозлил Колтона. Он не был ребенком. Ему не нужен был опекун.

Засунув руки в карманы, он сказал:

– Я уверен, что ты читала учебный план, но четыре опоздания приравниваются к неудовлетворительной оценке. Это первое опоздание, что уже плохо. На твоем месте я бы не стал это повторять.

3

Делейн узнала имя Колтона Прайса, как только услышала его. «Прайс», – сказал Эрик, и паника накатила на нее, раскаленная, горячая и мгновенная. Летом она часами сидела в своей комнате, горела чайная лампа, остывал кофе. Она выучила все до последней строчки из учебного плана первокурсников. Делейн заносила в свой телефон сроки сдачи работ, отмечая цветом каждую, записывала в ежедневник предложения по проектам. Она запомнила имена всех ассистентов Годбоула, решив найти способ добиться их расположения.

До сих пор она была уверена, что ей это не удалось.

– Ух ты, – прошептала студентка, проходя мимо первого ряда сидений. – Как ты умудрилась получить прозвище от ассистента преподавателя Уайтхолла в начале семестра?

– Понятия не имею, – солгала она, чувствуя, как ужас нагревает ее кожу. Она не думала, что кто-то еще слышал их. За столом Колтон Прайс занялся разбором стопки бумаг. В обрамлении возвышающейся доски выпускник казался еще более внушительным, чем в лифте. Она не знала, как могла пропустить это. На вид он был всего на год или два старше, но строгий стиль одежды мгновенно выделил его среди остальных студентов. Свитер был только из химчистки, брюки – свежевыглаженными. Туфли были начищены до блеска, того же оттенка каштана, что и аккуратные завитки его волос. Только галстук сидел неровно.

Она выбрала место в нескольких рядах сзади, поднялась по лестнице и облокотилась на округлый корпус стола из фанеры. Прямо перед ней был взрыв рыжих кудрей. Локоны колыхались, волосы разлетались во все стороны. На Делейн смотрели яркие ореховые глаза. Она заметила лицо, усыпанное обилием веснушек.

– Привет. – Девушка была крепкого телосложения, опрятно одета: нарядную кофточку украшали рюши. На ее шее висел серебряный кулон в виде луны. – Между прочим, я думаю, что ты больше похожа на Харли Квинн, чем на Уэнздей Аддамс.

Настроение Делейн ужасно испортилось.

– Ты тоже это слышала?

– Дверь была широко открыта, Уэнздей, – сказала она. – Все слышали.

– Отлично. – Делейн сосредоточилась на том, чтобы вытащить ручку из сумки. – Меня вообще-то зовут Лейн.

– О, ну, ты невероятно похожа на Лейн. – Улыбка девушки была по-кошачьи острой, а взгляд проницательным. – Я Маккензи. Мне очень нравятся твои волосы. Тебе определенно не стоит их стричь.

– Я и не собиралась, – нахмурилась Делейн.

– Если вы закончили болтать, то можем приступать, – пронесся над ними прохладный тенор Колтона Прайса. Делейн готова была поклясться, что температура в комнате снизилась на несколько градусов. Взглянув в сторону передней части аудитории, она обнаружила, что Колтон прислонился к краю стола Уайтхолла, скрестив лодыжки и прижав ладони к поверхности.

Сразу наступила тишина, шелест бумаг затих. Через открытую форточку окна доносилось робкое пение птиц. Делейн почувствовала, как оно пронеслось сквозь нее, призрачное и ясное. По всей комнате в местах, куда не проникал свет, сместились тени, оседая ровным и тяжелым грузом на ковре с панелями.

«Это совершенно нормально, – сказал однажды ее родителям психиатр, – когда дети олицетворяют неодушевленные предметы».

Ей было восемнадцать. Восемнадцать. Тени были всего лишь тенями. Она закрыла глаза. Открыла их снова.

Взгляд упал на Колтона Прайса. Он выглядел впечатляюще: широкие плечи и осанка говорили о больших деньгах и высокомерии, передающемся по наследству.

Она назвала его придурком. Прямо ему в лицо.

Он будет оценивать ее курсовую работу, а она оскорбила его.

– Как и в прошлом году, – сказал он, – мои рабочие часы – вторник и четверг с шести до десяти вечера. Если это не срочно, я не хочу вас видеть. Если дело срочное, я все равно не хочу вас видеть, так что серьезно подумайте, стоит ли наносить визит, или лучше отправить электронное письмо, прежде чем прерывать мой вечер.

Это было встречено раскатистым смехом. Колтон не выглядел так, как будто он шутит. Он потянулся в карман и достал один пятак, поднес его к свету, пока он не заблестел серебром.

– Вы когда-нибудь видели фокус? – Монета пролетела между костяшками пальцев его левой руки и исчезла в мгновение ока с удивительной ловкостью. – Фокусник начинает фокус с того, что показывает зрителям что-то обычное. Что-то легкое для понимания. Может быть, это монета. Может быть, коробка. Может быть, это чистый участок неба. – Он поднял руку, теперь уже пустую. – Далее, – сказал он, – фокусник делает что-то необычное с этой обычной вещью. Если это монета, он заставляет ее исчезнуть. Если это коробка, он помещает в нее своего помощника. Если это небо, он проходит сквозь него.

Он встретился взглядом с Делейн и задержался.

– В конце концов, монета снова появляется там, где она была спрятана, в его рукаве. – Повернув запястье, он зажал монету между двумя пальцами. – Ассистент появляется из-за стены в ящике. Но небо? Фокусник не появляется вновь. Нет никакой иллюзии. Нет никакой ловкости рук. Он просто исчезает из одной реальности в другую.

По телу Делейн пробежала дрожь, и она могла поклясться, что Прайс это заметил. Его взгляд мгновенно устремился вдаль. Она была весьма рада, когда в комнате поднялась суматоха, подобно ветру, склонившемуся над полем из тростника. Сначала он пронесся над ней в виде моря неразличимых звуков. Диссонирующий шорох. Шепот белого шума. Потребовалось несколько медленных секунд, чтобы она поняла, что причиной потрясения был Ричард Уайтхолл, застывший в открытом дверном проеме.

Декан Годбоула был маленьким и сутулым, его глаза были закрыты очками в толстой оправе, а волосы напоминали аккуратный белый венец. Красная лампочка его носа сидела во вьющихся усах, которые, в свою очередь, закручивались вокруг нахмуренного лица. Он выглядел, подумала Делейн, как чей-то набросок того, каким должен быть профессор, вплоть до прямоугольных накладок на локтях.

– Встаньте с моего стула, мистер Прайс, – сказал он.

– Ваша очередь. – Оттолкнувшись от края, Колтон отошел в сторону, чтобы освободить место для Уайтхолла. Старому профессору потребовалось несколько томительных секунд, чтобы занять свое место. В это время комната наполнилась звуками движущихся тел. Зашелестели бумаги. Ботинки шаркали по ковру. Кто-то кашлянул. Поправив очки, Ричард Уайтхолл окинул взглядом полный зал людей.

– В этом году здесь аншлаг, – отметил он. – Мистер Прайс привнес в первый день свою неизменную театральность, я полагаю.

Приятное расположение профессора сразу же согрело Делейн. Постепенно холодок в комнате начал исчезать. Напряжение спало, и впервые с тех пор, как она вошла в стеклянную башню Годбоула, Делейн расслабилась в своем кресле.

В передней части аудитории Уайтхолл снял очки с лица.

– Мистер Прайс любит говорить о магии, – сказал он, – но я боюсь, что правда не так увлекательна. То, что мы делаем в этой комнате, – это не магия. Это инстинкт. И он находится здесь. – Он постучал двумя пальцами по стенке своей груди. – Это ощущение миров во время сердцебиения. Либо ты чувствуешь его, либо нет. Если ты пройдешь через дверь между реальностями, не понимая ее точной формы, ее режущих краев, то в лучшем случае ты никогда не найдешь дорогу обратно. В худшем – вернешься в гипсе.

В комнате воцарилась тишина. За окном клочья облаков низко нависли над солнцем. Из-за этого в комнате было много теней, как будто бдительная темнота могла подняться и обрести реальную форму. Как будто у нее могут вырасти зубы.

Сердце Делейн забилось быстрее.

Вздохнув, Уайтхолл принялся за чистку своих очков.

– Время, – сказал он, протирая очки карманным платком, – течет подобно реке. Время от времени сдвиги во временной шкале приводят к тому, что эта река раздваивается. Единый поток событий разделяется на ряд более мелких ответвлений – фрагментов бесчисленных реальностей. Такая мелочь, как камешек, может расколоть реку на две части. Так и самая, казалось бы, незначительная переменная может изменить всю траекторию человеческой истории…

Его голос был заглушен шорохом одежды, мимолетными обрывками шепота. На несколько секунд слова Уайтхолла стали непонятны. По всей комнате зашевелились тени, вытягивая свои конечности, словно подбодренные внезапным отлучением Делейн от мира. Они тянулись к ней темными, холодными пальцами. Раздался смех, и несколько студентов в аудитории закивали в ответ на неразборчивую шутку.

Запоздало улыбнувшись, Делейн бросила взгляд на Колтона и увидела, что он смотрит на нее. Она, сама того не желая, отметила, что его глаза должны были быть теплыми – карими, которые на свету превращались в жидкое золото. Вместо этого его взгляд был жестким и холодным. От его пристального взгляда у нее по спине пробежали мурашки. Ей хотелось, чтобы он смотрел куда-нибудь еще.

– Здесь, – сказал Уайтхолл, его голос стал более четким, когда в аудитории наступила тишина, – каждый из вас вступает в игру. Вы сделаете карьеру, изучая эти метафизические камешки, исследуя пульсацию, которую они создают во времени и пространстве. В Годбоуле вы проведете следующие четыре года, учась лавировать между мирами. Это не простое дело. Я советую вам по возможности обращаться за помощью к мистеру Прайсу, какие бы глупые угрозы он ни раздавал по поводу того, что вы отнимаете у него рабочее время.

Это было встречено учтивым смехом, тихим и немного неуверенным.

Уайтхолл сменил очки и сверился с часами.

– Совет директоров сказал мне, что это должна быть часовая ознакомительная беседа, но меня это не интересует. Мои требования были отправлены вам на электронную почту в день вашего поступления. – Он посмотрел на них с равнодушной улыбкой. – Если вы еще не сделали этого, обязательно прочитайте учебный план. Мы начинаем завтра.

Наступила тишина. Никто не двигался. Никто, кроме теней, дрожащих в своих углах.

– Он хочет сказать «уходите», – сказал Колтон, и в комнате начался переполох.

4

Когда Делейн была еще маленькой и предавалась дневным сновидениям, она заглянула в полуночную тьму своего заднего двора и увидела мальчика, который смотрел на нее в ответ. Его нос и рот были окантованы лунным светом, а на щеках, наоборот, застыла тень.

– Привет, – сказала она, и в быстро угасающей памяти ее голос прозвучал неправильно, глупо. Она знала, что должна бояться, – она всегда избегала темноты, но что-то в холодной бездне взгляда мальчика заставило ее застыть на месте. Он выглядел, подумала Делейн, таким же испуганным, как и она сама. Немного величественный, немного голодный, со вздернутым подбородком, исхудалым лицом, слишком длинными и тонкими руками.

Но когда ветер прошелестел по деревьям, он исчез. Там, где был его рот, остался лишь тонкий изгиб ветки. От его немигающего взгляда остались лишь пустые впадины вязов.

Некоторое время после этого темнота казалась не противником, а скорее союзником. Другом, с которым можно поиграть в одиночестве в тишине. Ее потянуло за тенью, как муху на блестящую паутину. Ее тянуло на самую верхнюю ступеньку подвала, где темнота просачивалась вверх по лестнице, как черная краска. Тянуло в лес в сумерках, где лунный свет играл между деревьями. Ее тянуло к зеркальному отражению в окне, где ночь прижимала к стеклу свое голодное лицо.

– Я вижу, что ты наблюдаешь за мной, – шептала она и чувствовала тошнотворный трепет. – Тебе тоже одиноко?

В эти дни она знала, что лучше не следовать за темнотой, куда бы она ни вела. Она знала, что у нее есть острые зубы, у Делейн остались шрамы, чтобы доказать это. Она была слишком внимательной к себе, чтобы верить в то, чего не могла увидеть и потрогать.

Это, как ничто другое, заставляет чувствовать опасность в Годбоуле.

Семинар Уайтхолла тем утром оставил ее равнодушной. Слабость в коленях, то, что она испытывала, когда смотрела на тени. В учебной программе не было ничего осязаемого. Было небо, слишком зыбкое, чтобы его потрогать. Были другие миры, слишком далекие, чтобы их увидеть. Это было похоже на манящую темноту, голодную и пристальную, которая только и ждет, когда Делейн подойдет достаточно близко, чтобы ее укусить.

Она знала о репутации Годбоула. Она знала, что ученые Университета Хау публиковали свои исследования в приватизированных анналах, знала, что они специализировались на изучении альтернативных исторических событий – потопление «Санта-Марии», третья мировая война, государственная медицинская помощь без открытия пенициллина.

Она знала, но не верила по-настоящему. Это было похоже на сказку – что в небе есть места, где воздух становится настолько густым, что по нему можно пройти. Более того, ей все больше и больше казалось, что это ошибка, что что-то в результатах ее анализов указывало на то, что она будет способна справиться с этим.

Маленькая стеклянная Делейн, которая никогда не покидала свою полку.

Она не любила ездить на метро, боясь не расслышать объявления на станциях. Она изо всех сил старалась не заказывать еду в буфете, боясь рассердить работников. Девушка, которая не могла одна проехать в метро или самостоятельно заказать холодную нарезку, была не из тех, кто шагает через прореху в небе.

И все же она была здесь.

Она больше не чувствовала себя такой способной.

Лежа на маленькой кровати в своем общежитии, она смотрела на пылающую стену от ночных светильников и думала, спит ли Колтон Прайс по-прежнему с включенным светом.

Почему-то она сомневалась в этом.

Перевернувшись на бок, она посмотрела через всю комнату туда, где на полу сидела ее соседка по комнате, скрестив ноги и свесив руки, положив ладони на колени. Океанский синий хиджаб Адьи Давуд струился по ее плечам лазурным платком, концы которого были заправлены в кремовый свитер. Теплый бежевый цвет ее овального лица поблескивал в свете ламп, золото выделяло выдающуюся дугу бровей, прямую линию носа. Ее глаза были открыты и не мигали, каштановый взгляд был устремлен в точку на среднем расстоянии.

На коврике для йоги перед ней лежало ручное зеркало из чистого серебра, ручка которого была украшена оловянными розочками. Хрустальный маятник лежал напротив зеркала, его плоскости отражали свет, улавливаемый серебряной струйкой цепочки ожерелья.

– Ты уверена, что тебе не мешает весь этот свет? – спросила Делейн, уже не в первый раз. Ее голос заставил Адью моргнуть, а взгляд соседки по комнате изменил фокус таким образом, что у Делейн волосы встали дыбом.

– О, привет, – радостно сказала она. – Я думала, ты спишь.

– Я не могу заснуть, – ответила Делейн, она на самом деле редко спала. Девушка не могла заснуть, когда тени сгущались у ее ног, а ночь обгладывала пальцы. – Я тебе чем-то помешала?

– Как, например? – Адья собрала свои принадлежности и поднялась на ноги. На них были разные носки: один розовый, другой желтый. – Вовсе нет. Все равно это была пустая трата времени.

Делейн подложила руки под щеку и смотрела, как Адья скатывает коврик обратно в цилиндрический мешок.

– Над чем именно ты работала?

– Над этим. – Адья протянула ожерелье между ними и посмотрела на крутящийся кулон. – Я провела весь день, пытаясь понять, как научиться скринить по команде. Я скачивала приложения, занималась медитацией, смотрела учебники по йоге. Ты знаешь, что есть классы, которые занимаются йогой с козами? Я не могу представить, как легко получить доступ к астральному телу, когда кто-то грызет твой носок.

– Прости, – сказала Делейн, проигнорировав слова о козах. – Что ты имеешь в виду под «скринингом»?

– Ну, ты знаешь. – Адья бросила ожерелье так сильно, что кулон звякнул о стол. – Заглядывать за завесу? Гадать?

Делейн покачала головой.

Нахмурившись, Адья взяла зеркало и наклонила его так, чтобы отблеск близкого ночника отразился в его поверхности.

– Это прозвучит безумно, но с тех пор, как я приехала в кампус, на периферии моего тела что-то застряло. Это похоже на зарождение ушной мигрени – просто эта бледная, бесформенная материя на краях моего взгляда. Я не могу ее увидеть, не могу четко, но я знаю, что бы это ни было, оно хочет, чтобы я посмотрела.

Делейн села в постели. Несмотря на ощутимое тепло в захламленном общежитии, она почувствовала внезапный холод. Вокруг ее кровати тени стрекотали, как кузнечики, отпугивающие хищника. Она не обращала на них внимания.

– И ты думаешь, что зеркало поможет тебе увидеть его?

– Я не знаю. – Адья опустилась на кровать. Дверь их спальни была приоткрыта, свет из коридора разливался по полу тонкой желтой полоской, а из соседней общей комнаты доносилась неразборчивая болтовня студентов.

– Мне нужно найти способ выходить из своей головы, – сказала она, – но до сих пор мне удавалось это делать только случайно. Обычно это происходит в середине припадка, но мой врач настоятельно рекомендовал не прекращать прием ламотриджина[1].

Делейн вспомнила, как смотрела в темноту и видела там лицо мальчика. О шрамах, которые все еще располагались на ее коленных чашечках, белых звездочках на коже, которые так и не зажили. Она мягко сказала:

– Может быть, тебе не стоит смотреть. Может быть, лучше не знать.

– Может быть. – Адья повертела в руках серебряную ручку зеркала. – Сегодня после занятий я поговорила об этом с профессором Уайтхоллом. Завтра у меня с ним супервизия. Надеюсь, он даст мне совет.

– Я бы на это не рассчитывала, – раздался голос из открытой двери.

Обернувшись, Делейн увидела в проеме рыжую девушку из класса, огненный хаос ее кудрей медно поблескивал в свете коридорных ламп. Адья нахмурилась и подтянула ноги под себя.

– Как долго ты там стоишь?

– Достаточно долго. – Маккензи, не дожидаясь приглашения, вошла в освещенную ночным светом комнату, обогнула покосившуюся башню из контейнеров для хранения и опустилась в кресло за столом Делейн. – Знаете пословицу «Кто не умеет делать, тот учит»? Ходят слухи, что это верно для Уайтхолла. Он ни дня в своей жизни не ходил по небу. Его чудо-мальчик делает за него всю тяжелую работу.

Делейн скривила лицо. «Чудо-мальчик?»

– Колтон Прайс, – сказала Маккензи, будто это было очевидно. – Я слышала, что Уайтхолл относится к нему как к богу, что объясняет, почему у него эго размером с планету. Какой-то второкурсник с соседнего ряда сказал мне, что Прайс может раздвинуть небо голыми руками, независимо от того, находится ли он рядом с линией лей или нет.

Делейн ждала, пока Адья задаст самый очевидный вопрос. Когда ее соседка по комнате замолчала, она спросила:

– Все ли в этой комнате знают, что такое лей-линия, кроме меня?

– Да, – ответила Адья, по-прежнему щурясь в зазеркалье. – А ты нет? – Глаза Маккензи потупились.

– Нет, – сказала Делейн, пораженная ее удивлением. – Моя мама была довольно нестандартной учительницей, но даже ее самые странные планы уроков никогда не касались оккультизма.

– Ах. – Маккензи закинула свои скользкие ноги на стол Делейн. – Стипендиатка?

– Да. – Это признание заставило Делейн почувствовать себя маленькой. Забравшись поглубже в кровать, она натянула рукава свитера на кончики пальцев. – Я начинаю жалеть, что согласилась ехать в то место, куда меня послали. Сегодняшний день заставил меня понять, насколько я отстала от жизни.

– Ты наверстаешь упущенное. – Адья поставила зеркало на кровать. – Подумай о линиях лей так: ты когда-нибудь видела продольную карту Земли?

– Конечно, – сказала Делейн.

– Это похоже на такую карту. Только там, где широтные и продольные линии используются как путевые отметки, линии лей – это сверхъестественные реки энергии. Воздух становится достаточно тонким, чтобы пересечь его только в тех местах, где концентрация энергии наиболее сильна.

– Если только ты не Колтон Прайс, – сказала Маккензи, осматривая поверхность своих ногтей.

– Предположительно, – поправила Адья. – Это просто слухи в кампусе. Сомневаюсь, что кто-то видел, как он это делает. Кстати, меня зовут Адья.

– Маккензи. Я как раз живу напротив.

– Кажется, я уже встречала твою соседку по комнате, – сказала Адья. – Она занималась на пуантах в холле.

– Та, что в костюме в виде зверька? Да, это Хейли. Мы с ней попали вместе в лотерею соседей по комнате. Она второкурсница, но не смогла найти ни одного человека, с который бы захотел жить с ней. Даже не представляю почему. – Маккензи наклонилась и ткнула пальцем в ближайший ночник – бледное скопление светодиодных грибов. – Что вы двое делаете здесь при полной темноте? Сейчас нет и десяти часов.

– У меня болит голова, – сказала Адья, что было почти правдой.

Делейн, в свою очередь, ничего не сказала. Она не хотела говорить им, что отчаянно нуждалась в компании. Не хотелось признаваться, что она уже подкрадывалась к студенческому обществу ночью и обнаружила, что общая комната наводнена звуками. Приглушенная акустика комнаты превращала разговоры в эхо, которое с шипением билось о ребристые потолки. Голова у нее гудела, а ее ответы запаздывали. Взволнованная, она убежала, как только смогла.

Не то чтобы это имело значение. Чем дольше она проводила время в компании своих новых однокурсников, тем больше ей казалось, что она единственная, кто всю жизнь прожил без истинного понимания сверхъестественного. Она не понимала таких вещей, как гадание и лей-линии. Она не могла видеть за завесой. Она не могла разорвать небо. Она даже не могла спать с выключенным светом.

Вероятно, когда придет время шагнуть сквозь небо, она не сможет сделать и этого. В другом конце комнаты Адья снова уставилась в зеркало, нахмурив брови. Маккензи внимательно разглядывала Делейн, опершись локтем на стопку книг, проводя острым ногтем по своей щеке.

– Ты справишься, – сказала она, когда молчание стало некомфортным.

– Прошу прощения? – замерла Делейн.

– Это то, о чем ты думала, верно? Сможешь ли ты переходить из одного мира в другой?

– Да, – призналась Делейн. – Но…

– У тебя получится, – повторила Маккензи. – Я выросла в Салеме. Мои мама и тетя – члены местного ковена. Они проводят чтения в задней комнате семейного магазина, который они купили исключительно из-за его близости к лей-линии. Я провела свое первое чтение для клиента, когда мне было шесть лет. Как только Годбоул открыл свои двери, я поняла, что буду поступать.

– Это должно быть подбадривающее напутствие? – нахмурилась Делейн.

– Нет. – Маккензи закатила глаза. – Я хочу сказать, что я подала заявление на раннее зачисление. Я прошла собеседование. Я написала потрясающее эссе. Но нет никаких гарантий, что у меня есть все необходимое, чтобы шагнуть между мирами. Многие кандидаты отсеиваются после первого семестра. А ты? Ты могла оказаться буквально где угодно, а стипендиальная комиссия определила тебя в университет Хау. Это значит, что-то внутри тебя подсказывает: твое место здесь. Может быть, в большей степени, чем все остальные.

Звук разбившегося стекла привлек внимание обеих. Адья стояла в центре комнаты, ковер вокруг ее ног был усеян осколками. Зеркало лежало лицом вниз, оловянные розочки блестели на свету.

– Простите, – сказала Адья, быстро моргая. – Просто в зеркале было что-то такое.

– Что-то, – повторила Делейн. – Лицо.

– Да, – сказала Маккензи, не впечатленная. – Твое. Ты смотришь в это зеркало с тех пор, как я пришла сюда».

– Не мое. – Адья отодвинула зеркало подальше от себя. – Это был мальчик. – От того, как она это сказала, от ее напряженного голоса у Делейн застыла кровь. Она снова подумала о ветхом дереве, о лице мальчика в темноте. О том, как он распался под порывами ветра, появился и исчез в мгновение ока. Она провела ладонями по руке, пытаясь вернуть тепло под кожу.

– Дело в том, – сказала Адья, все еще разглядывая ручное зеркало, словно ожидая, что оно отрастит клыки и бросится на нее, – я думаю, он умирал.

5

У Колтона Прайса был тщательно продуманный распорядок дня. Он выглядел так: шесть тридцать три. Утро. Среда. Он стоял в подвале своего пустого семейного таунхауса со штангой в руках и заканчивал последний подход. В плоском отражении настенного зеркала его черты лица были суровыми и бледными. Он моргнул, отгоняя мысли, и аккуратно положил гири на стойку для гантелей, разминая затекшее плечо.

Он просыпался каждый раз на рассвете в пять тридцать, без будильника, хотя все равно заводил его на всякий случай. По понедельникам, средам и пятницам он тренировался. По вторникам и четвергам – бегал трусцой. Вниз вдоль Шарля. Под обвисшими ветвями деревьев. После тренировки он готовил коктейль. Затем принимал душ под струей холодной воды в ванной комнате на третьем этаже, вода стекала по спине, а радио со своего места на мраморном столике транслировало классическую музыку.

Классическую, а не рок, кантри или топ-40, потому что он вырос на Генделе и Чайковском и потому что иногда, когда он был очень напряжен, инструментальная музыка была единственным, что снимало напряжение в его груди. Когда с этим было закончено, он одевался, заправлял постель с милитаристской точностью, которую требовала от него няня, когда он был еще маленьким и буйным, и спускался вниз, чтобы приготовить яичницу. Легкую, с цельнозерновым тостом и стаканом апельсинового сока.

Его распорядок дня был доведен до совершенства, и каждое утро он делал одно и то же.

Именно поэтому он знал, что это необычное утро.

Откуда он это знал, неясно, но с тревожной ясностью понимал, что что-то должно произойти. Он чувствовал, как время утекает из-под его ног, слегка покачиваясь, как будто оно тоже не знало, что делать с переменами. Термостат выключился, и в подвале стало прохладно. На его коже выступил холодный пот. Он не взглянул на часы. Знал, что сейчас шесть тридцать семь.

У него всегда было потрясающее чувство времени. Когда Колтон перемещался между мирами, ему казалось, что он набирает в рот воды. Его легкие были полны и тяжелы, тело холодело. Ноги пронзали иголки, делая их бесполезными, пока он не перейдет на другую сторону. Считал секунды. Страх перед каждым бесконечно малым тиком. Гиперосознание того, как долго он не дышал.

Это был прискорбный результат утопления.

Он надел свою толстовку и хлопнул в ладоши раз, два, три раза, чтобы согреться. Его кровь была ледяной в венах. В икрах жгло от воздействия молочной кислоты. Было шесть тридцать восемь.

Наверху раздался звонок в дверь.

Слишком рано для гостей. Что-то в нем сжалось. Выключив свет, он поднялся по лестнице, перелетая по две ступеньки сразу, зашел в фойе и распахнул дверь, чтобы впустить незваных гостей.

На пороге стоял Марк Микер, потный под своей холщовой курткой. Микер был маленьким и жилистым, склонным к нервным тикам и чрезмерному размахиванию руками. Выпускник Годбоула напоминал Колтону крысу – одни подергивания и усики. В целом безобидное, но такое существо, которое с радостью полакомится вашими останками, как только представится возможность. Поскребывая ногами по коврику, Микер шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения.

– Ну конечно, – сказал Колтон, засунув руки в карманы, – проходи.

– Небо сегодня странно пахнет. – фыркнул Микер в ответ. Он потянул за край своей кепки. – Как перемены. Ты чувствуешь запах?

– Нет, – ответил Колтон, хотя и почувствовал его.

– У Апостола к тебе претензия, – сказал Микер, проведя пальцем под носом.

– Мне все равно, – уперся плечом в стену Колтон.

Микер оскалился, широко расставив руки в позе «ты что, издеваешься надо мной». Это была их обычная рутина. Микер заикался. Колтон послушно играл роль скалы, непреклонной и холодной.

– Тебя должно это волновать, – сказал Микер. – Поскольку он держит твои яйца в руках. – Колтон снова почувствовал, как его тянет в глубине души, как земля ускользает из-под ног. Если бы Лейн была здесь, он бы спросил, что она слышала, о чем шептались в углах. Но тени в комнате складывались в особенно грозные узоры, которые подчеркивало восходящее солнце, а Лейн была где-то в кампусе, возможно, втыкала булавки в куклу с его именем.

Эта мысль заставила его нахмуриться, а нахмурившись, он заставил Микера сильнее сжать руки.

Часы на запястье Колтона пискнули: ненужное напоминание; он знал, что уже шесть сорок пять, и сказал:

– Самое время для моего коктейля.

– Что? Прямо сейчас? – вытаращился на него Микер.

– Пойдем. – Колтон направился по коридору, шаркая носками по мрамору. – Или не иди. Мне все равно.

Кухня была широкой и светлой, выложенной черно-белой плиткой. Он достал из холодильника запотевший пакет молока и отмерил три чашки в блендер. Затем последовали остальные продукты, выложенные в аккуратном порядке: половина ложечки протеинового порошка; замороженная клубника с бананом, нарезанным тонкими круглыми кружочками, ложка капусты. Микер достал из внутреннего кармана пальто свернутую папку из манилы и расправил ее на столешнице. Колтон посмотрел на нее боковым зрением.

– Что это?

– Это… – Микера перебил звук жужжания блендера. Они смотрели друг на друга через всю кухню, пока блендер превращал замороженные фрукты в жидкость. Колтон убрал палец с кнопки. Звук исчез.

– Извини, – сказал Колтон, совсем не чувствуя сожаления.

– Это отчет о вскрытии Перетти, – возмущенно закончил Микер. – Небольшое домашнее задание для тебя.

Телефон Колтона пискнул, сигнализируя о приходе сообщения.

– Не интересует, – сказал он, проигнорировав файл и посмотрев на свой сотовый.

– Не по желанию, – ответил Микер.

– Все по желанию.

Сообщение было от Хейса. Колтон засунул телефон обратно в карман спортивных шорт.

– Так уж получилось, что сегодня мне не хочется выполнять работу Апостола.

– Никто не спрашивал о твоих желаниях, Прайс. – Улыбка Микера была такой же дерганой, как и все остальное в нем. – Ты сделаешь то, чего от тебя ждут.

Колтон прислонился к стойке и сделал глоток своего коктейля. Он не оставил блендер включенным достаточно долго, и консистенция была слишком густой.

– Я не мальчик на побегушках.

– Верно, – согласился Микер. – Ты вообще не мальчик, ты маленький засранец. Возьми это. Просмотри все. Посмотри, не сможешь ли ты понять, почему эти идиоты все время оказываются мертвыми. Апостол ждет от тебя звонка сегодня вечером.

Когда он ушел, Колтон допил свой коктейль и поднялся наверх, чтобы принять душ. Из колонок доносился «двадцать четвертый каприс» Паганини, скрипичное соло вызывало дрожь в ступнях. Он не позволял себе думать о папке. Вместо этого он думал о звуках, которые издавали тенистые совы, далеко за пределами его способности слышать их.

Закончив, он насухо вытерся полотенцем и включил новости. Репортер с мрачным лицом стоял в центре кадра и рассказывал о последней в череде смертей туристов в Иллинойсе. Новой жертвой стал студент по имени Джулиан Гузман. Американский пловец. Отличник учебы. Любимец друзей и семьи. Его нашли на обочине Чикагского шоссе, тело было размозжено, как убитое на дороге.

Колтон не знал, что он почувствовал от этой новости. Опустошение? Раздражение? Страх? Джулиан Гузман, выпускник Годбоула, обладал удивительной способностью находить двери между мирами. Одно дуновение, и он улавливал любые разрывы в атмосфере, как кровная гончая. Однажды, на втором курсе, Колтон спросил Гузмана, чем пахнет поредевшее небо.

– Серой, – ответил Гузман. – Серой. Это не роза, чувак. Эта хрень воняет. – По телевизору мрачная женщина со слишком большим количеством зубов смотрела прямо в камеру и объясняла, как Гузман истек кровью и умер на тротуаре, где его обнаружили.

Колтон задумался, медленно ли истекают кровью. Ведь утопление требует большего времени.

Он помнил, как проваливался под лед, как холод терзал его кожу. Анестезирующий ужас от того, что он проснулся на несколько дней позже, чем ожидал, под утро, которое было на несколько градусов теплее. Властную ауру маленькой девочки, всю в радуге.

Родители почти не смотрели на него, как только он получил медицинское разрешение вернуться домой. Он знал, что они винят его. Маленький Колтон Прайс, вечно опаздывающий. Всегда попадал в переделки. А Лиам, обязательный старший брат, всегда был рядом, чтобы вытащить его.

Ему не удалось вытащить Колтона из пруда.

Сера и песок. Тени и лед. Утонувшие мальчики и фунт плоти. Один ужасный несчастный случай за другим. Наследие Годбоула строилось на костях.

Колтон выключил телевизор. Было семь тридцать.

Он проверил свой телефон и открыл сообщение от Хейса. Оно было кратким: «Ты видел новости сегодня утром?»

«Да, – ответил он, – только что видел».

Входящий ответ мгновенно пискнул: «Похоже, Гузман выбил мяч. Кто из нас на площадке?»

Это была шутка, но она оставила его равнодушным.

«Костопулос», – ответил он.

Отложив телефон, Колтон оделся в одежду, которую погладил и разложил для себя накануне вечером. Он сел на край кровати и натянул носки, стараясь не думать о смерти. Тишина в его комнате была всеохватывающей. Тишина в доме грозила поглотить его целиком.

Позже утром он пришел на семинар первокурсников в Уайтхолл и обнаружил, что Лейн уже там. Еще одна перемена. Еще одна неполадка в его распорядке. Он остановился в открытой двери, застигнутый врасплох ее присутствием. Она была одета во все черное, волосы – цвета водопада, и в течение нескольких секунд Колтон не мог понять, какие инструкции он должен был выполнить. Он должен был быть в классе за пятнадцать минут до прихода учеников. Он должен был держаться подальше от Лейн. Он не мог подчиниться одному указанию, не отказавшись от другого.