Хэдли и Грейс E-Book

Suzanne Redfearn

HADLEY AND GRACE

© 2021 by Suzanne Redfearn

© Попкова А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

1

ХЭДЛИ

Ее часы показывали 12:52, что означало, что до капкейков осталось восемь минут. Много времени, и Хэдли чувствовала, как учащается ее пульс. Она смотрела на двух женщин перед ней, желая, чтобы очередь двигалась быстрее. Она так не любит опаздывать!

Женщина возле прилавка пыталась принять решение.

– Значит, сегодня капкейк дня со вкусом клубничного чизкейка? – спросила она уже в третий раз. Она была в возрасте, с серебристыми волосами и сгорбленной спиной.

Продавщица лет шестнадцати терпеливо улыбнулась.

– Да, но если ваша внучка хочет просто капкейк с клубникой, такой у нас тоже есть.

– Может быть, она говорила и об обычном капкейке с клубникой, – неуверенно протянула женщина, крепко прижимая к себе потертую черную сумочку, вероятно, ровесницу Хэдли.

Прямо перед Хэдли стояла женщина лет сорока. Она скрестила руки на груди и держала наготове бумажник Prada – она закипала от нетерпения, постукивая по нему накрашенным ногтем указательного пальца.

Телефон Хэдли зазвенел, и она опустила взгляд, заметив сообщение от Фрэнка.

С фургоном все ок? «Мерседес» привезут сегодня днем. Ты как?

– Чизкейк очень даже ничего, – пробормотала бабушка. – Ей шесть. Я уже говорила, что у нее день рождения?

Женщина с Prada закатила глаза. Бабушка уже говорила, что у ее внучки день рождения. И о том, что ей исполняется шесть лет и что они устраивают пикник в парке рядом с квартирой ее дочери. Дочь принесет пиццу, а она – капкейки из Sprinkles на десерт.

Хэдли хотелось сказать ей, что она должна купить нормальные клубничные капкейки, а не капкейки дня. Если они окажутся не теми, о которых просила ее внучка, то только клубничные гарантировано придутся ей по вкусу.

Клубничные капкейки всегда были любимыми у Мэтти. «Квубничный, позазуста», – лепетала она, когда ее спрашивали, какого вкуса ей хочется торт, мороженое или желе. Но вот клубничный чизкейк она не любила и ужасно расстроилась бы, если бы ей подарили его, особенно на день рождения.

– Чизкейк и правда хорош, – заверила девушка за прилавком, пытаясь быть полезной. Она держала в руках капкейки дня. Розовая глазурь украшена красной крошкой, а сверху рубиново-красная конфета в форме клубники. Клубничные буквально меркли по сравнению с ними – кремовая глазурь, без посыпки, без конфет наверху.

Хэдли перевела взгляд на телефон и набрала ответ мужу: «Фургон в порядке, и я в порядке, пока не начинаю задумываться об этом».

Она почувствовала ложь в своей груди, когда нажала «Отправить».

Ответ Фрэнка пришел мгновенно: «Держись там. Люблю».

Женщина с Prada громко простонала, и бабушка оглянулась, попав под ее испепеляющий взгляд. Она повернулась обратно к продавщице и пробормотала:

– Х-хорошо. Этот подойдет. Я возьму капкейки дня.

Она прошаркала к кассе, а женщина с Prada покачала головой и подошла к стойке. Кратко и довольно громко она отбарабанила свой заказ, словно демонстрируя, как следует заказывать капкейки. Бабушка стояла в нескольких футах от нее, ее лицо было перекошено, она явно не была уверена в своем решении.

Телефон Хэдли зазвонил.

– Вам помочь? – спросила продавщица.

Хэдли почувствовала, что женщина с Prada наблюдает и за ней, осуждая ее за неумение заказывать капкейки. Она положила телефон в карман и резко отчитала:

– Две дюжины шоколадных с зефиром, две дюжины клубничных, дюжину красного бархата и дюжину ванильных. – Ей пришлось буквально удержать себя от того, чтобы посмотреть на женщину с Prada в поисках ее одобрения.

Бабушка отсчитывала деньги из своего кошелька, а девушка за кассой терпеливо улыбалась, и Хэдли подумала, что доброта должна быть главным требованием для такой работы, ей захотелось поблагодарить менеджера за то, что взял эту девушку сюда. Это была бы прекрасная первая работа для Мэтти, подумала она, но тут же осознала, что, даст Бог, она и Мэтти не будут рядом с этим местом, когда та станет достаточно взрослой, чтобы работать.

Хэдли прошептала девушке за стойкой:

– Пожалуйста, добавьте два клубничных капкейка, каждый упакуйте отдельно.

Ее телефон снова завибрировал, но Хэдли проигнорировала его. Ей не хотелось замедлять процесс покупки, когда придет ее очередь платить. Она представила, как Фрэнк смотрит на экран своего телефона, сжимая его обеими руками, подняв большие пальцы и нахмурив брови, ожидая ее ответа.

Мимо, задрав нос, прошла женщина с Prada со своими покупками, и Хэдли испытала удовольствие от вида пятна помады на ее воротнике, зная, что помаду, особенно красную, очень трудно вывести.

Хэдли быстро расплатилась, взглянула на часы и поспешила прочь из магазина. Теперь она отставала от графика на две минуты, но могла наверстать упущенное, если сэкономит время на светофорах.

Осмотрев парковку, она увидела, как бабушка садилась в свою машину.

– Извините, – закричала Хэдли, подбегая к ней.

Женщина подняла на нее взгляд, и Хэдли вздрогнула: старушка в молодости явно была красива. У нее были яркие голубые глаза, а щеки все еще светились розовым румянцем, и на мгновение она напомнила Хэдли ее мать.

– Девушка в магазине попросила передать это вам, – сказала она, протянув один из клубничных капкейков. – Она хотела убедиться, что ваша внучка получит тот капкейк, который она хотела, и ей было не по себе из-за того, что вам пришлось выбирать.

Замечательные глаза бабушки округлились.

– Правда?

Хэдли кивнула. Она всегда была великолепной лгуньей.

Облегчение отразилось на лице женщины, и ее глаза затуманились.

– Надеюсь, вашей внучке понравится, – проговорила Хэдли, а затем торопливо ушла, и ее сердце наполнилось прекрасным чувством, как всегда бывает, когда вы знаете, что сделали что-то правильно.

Ее телефон снова загудел, она достала его из кармана и помчалась к фургону Фрэнка, пакеты с капкейками стучали по ее ногам.

«Люблю тебя?????

Где ты, блин, вообще?

Я сказал, что ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!!!!»

Глубоко вздохнув, она напечатала:

«Тоже люблю тебя. Просто надо было заплатить за капкейки».

Он отправил в ответ эмоджи счастливого лица и сердечка, и Хэдли прикрыла глаза, медленно выдохнув, а затем забралась в его фургон, чтобы поехать в школу к Скиперу на его прощальную вечеринку.

2

ГРЕЙС

Да. Да, да, да!

Человек слова, Джерри пообещал, что контракт будет у нее до конца дня, и три минуты назад, ровно в 1:28, факс зажужжал и начал выплевывать золотоносные страницы.

Грейс расцеловала контракт, повертела, а потом снова расцеловала его. Она бросила взгляд на фотографию на своем столе – на ней Джимми, Майлз и она стояли перед стадионом «Энджелс» – и подняла большой палец вверх.

Трудно поверить, что фотография была сделана всего два месяца назад, Майлз был таким маленьким, что практически помещался на ладони Джимми, который красовался в армейской форме, с гордой улыбкой на лице. Это были выходные, посвященные Дню президентов, и все семьи военных получили билеты на игру бесплатно. Джимми был тогда дома, чтобы присутствовать на похоронах своей матери – событии, которое стало одновременно и горем, и облегчением. Его мать долгое время страдала и давно не помнила ни его, ни его брата Брэда.

Когда Грейс от радости принялась танцевать в офисе Фрэнка, держа в руке долгожданный контракт, подошва ее левой туфли зашлепала по ковру. Вообще-то подошва отвалилась неделю назад. Грейс починила ее суперклеем, но сегодня утром та снова отошла. Может быть, сегодня вечером, после того как она заберет Майлза, они зайдут в Walmart, и она купит новую пару в честь праздника. Возможно, она даже побалует себя едой вне дома – пиццей или рыбными тако. У нее потекли слюнки от этой мысли. Она не ела с тех пор, как наспех запихнула себе в рот английский кекс, выходя из дома этим утром. Ей не хотелось рисковать, уходя из офиса на обед, и пропустить контракт.

Ее стук в дверь заставил Фрэнка поднять голову.

– Дело сделано, – заявила она, входя и швыряя контракт на стол перед ним.

– Что это?

– Контракт на поднаем участка Джерри Коха в центре города, – сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы в ее голосе не было слышно ликования. – Потребовалось немного уговоров – на самом деле, много уговоров – и вот оно подписано, запечатано, доставлено. – Она почти напевала последнюю строчку на мотив хита Стиви Уандера и остановила себя, чтобы не добавить: «Это тебе[1]».

Три месяца. Вот как долго она вела переговоры, уговаривала и флиртовала с Джерри Кохом, владельцем бизнес-центра в центре Лагуна Бич. Аренда его парковки по вечерам и по выходным будет приносить «Aztec Parking» две-три тысячи долларов в неделю, и 10 процентов из них будут принадлежать ей – по крайней мере тысяча в месяц, двенадцать тысяч в год – ответ на все ее молитвы.

Фрэнк заморгал от удивления.

– Чтоб меня! Старый ублюдок наконец пришел в себя.

– Так и есть. Все помещение. Вечером, в выходные и в праздничные дни.

Грейс почувствовала, что ее сердце вот-вот разорвется. Когда она предложила получить поднаем на участок Джерри, Фрэнк сказал ей, что она зря тратит время. Он уже пробовал, и парень не заинтересовался. Она возразила, что он, вероятно, прав, но спросила, может ли она все же попытаться. Он попросил ее не заморачиваться, но согласился на 10 % прибыли для нее в случае удачи.

И вот она три месяца спустя с контрактом в руках. В голове у нее крутилась мысль о том, что эти деньги будут значить для нее и Джимми, миллион идей: во-первых, они выплатят его игровой долг, чтобы они могли перестать бояться; во-вторых, купят новые шины для ее машины, заберут Майлза из дрянного детского садика, в который он сейчас ходит. Потом, возможно, через несколько месяцев, когда все это решится, они смогут рассмотреть квартиру получше, с ванной, чтобы Майлз мог принимать ванну, ведь сейчас ему уже четыре месяца, и он начинает сидеть.

Фрэнк остановился на последней странице контракта, и заметив, как его глаза бегают туда-сюда, Грейс еще больше напряглась. Фрэнк был из тех людей, которых ее бабушка назвала бы праведным змеем – заклинателем с раздвоенным языком, проповедующим Евангелие, будучи совершенно с ним не согласным. Ее бабушке не очень понравился бы Фрэнк Торелли, и еще меньше ей понравилась бы мысль о том, что Грейс будет работать на него. Но ей вряд ли бы понравилось и то, как сложилась жизнь Грейс после ее смерти.

Фрэнк положил контракт и поднял взгляд на Грейс. Глаза Фрэнка – темно-карие, пронзительные и слегка раскосые, как будто он и смотрит и не смотрит на вас одновременно. Он откинулся на спинку стула и сцепил пальцы перед собой.

– Хорошая работа, Грейс, – протянул он. – Мэри говорила, что ты умна.

Грейс напряглась при упоминании своего предыдущего босса. Когда долги Джимми настигли их, и им нужно было срочно покинуть Лос-Анджелес, Мэри позвонила Фрэнку и спросила, наймет ли он Грейс после рождения Майлза. Это было чрезвычайно щедрым жестом, особенно если учесть, что Грейс бросила ее в плохой момент.

– Кажется, все складывается неплохо, – продолжил Фрэнк. – Малыш здоров. С мужем уже лучше. – Грейс молчала, нервничая все больше. – Прошлое позади, и никто не догадывается, где вы.

Она пыталась не реагировать, но понимала, что эта ухмылка на лице Фрэнка была завуалированной угрозой в ее адрес. Люди, которым Джимми должен денег, опасны, и связываться с ними было самой большой ошибкой в его жизни.

Фрэнк поднял последнюю страницу контракта – соглашение о комиссии, обещавшее ей 10 процентов. Аккуратно сложив его пополам, он пододвинул его к ней.

– Я рад, что дела у тебя и твоей семьи идут так хорошо, – улыбнулся он.

Грейс не двигалась, ее немигающий взгляд – единственный вызов, который она бросила ему, но даже этого небольшого неповиновения было достаточно, чтобы лицо Фрэнка потемнело. Удерживая ее взгляд, он отодвинул листок, скомкал его и бросил в мусорную корзину рядом со своим столом. Когда он повернулся, Грейс опустила глаза. Она успела достаточно раз облажаться, чтобы понимать свое поражение.

3

ХЭДЛИ

Фургон издал звуковой сигнал, давая понять Хэдли, что дверь приоткрыта, а ключи все еще в замке зажигания. Она вытащила их, и звук затих.

Она подняла взгляд на низкие кирпичные здания перед ней. Трудно было поверить, что сегодня последний день, когда она будет здесь ездить, последний день, когда она будет парковаться на этой стоянке, последний день, когда она заберет здесь одного из своих детей после школы.

– Пришла?

Она обернулась и увидела Мелиссу Дженкинс, стоящую на тротуаре и улыбающуюся ей, с тарелкой сахарного печенья, украшенного смайликами.

Хэдли моргнула несколько раз.

– Да, конечно, – ответила она, изобразив улыбку и вылезая из фургона.

Мелисса и Хэдли знали друг друга с тех самых пор, когда дочь Мелиссы, Кэти и Скиппер еще были младенцами, и она была самой близкой подругой Хэдли.

Много лет назад, когда они впервые встретились, Хэдли в первую очередь заметила татуированные розами руки Мелиссы, длинные ногти и черные волосы гота. Теперь все, что видела Хэдли, смотря на свою подругу, – это самую сердечную и трудолюбивую женщину, которую она только знала.

Состоятельная вдова, Мелисса унаследовала три дилерских центра Harley Davidson своего мужа и управляла ими железной рукой, однако испытывая слабость к бывшим уголовникам. Еще она воспитывала трех приемных детей, а также собственную дочь и сына.

Она обняла Хэдли за плечи и ободряюще сжала.

– Держись, детка, – проговорила она. – «Сегодня» не навсегда. Это только сегодня.

Хэдли почти удалось улыбнуться. Несмотря на то, что у нее был месяц, чтобы привыкнуть к мысли об уходе из ее жизни Скиппера, она не готова была принять это, так же как в тот день, когда ее сестра позвонила и сообщила, что выходит замуж и поэтому готова взять на себя ответственность быть мамой Скиппера.

Во дворе школы их встретил нарисованный от руки плакат с надписью «Удачи, Скиппер!!! Мы будем скучать по тебе!» Слова были окружены сотнями отпечатков ладоней разных цветов, а также подписями детей, которым принадлежали эти отпечатки.

Они с Мелиссой положили сладости на стол, накрытый для празднования, и через мгновение раздался звонок. Второклассники и третьеклассники высыпали из классов, и Хэдли начала искать поверх голов Скиппера.

Он последним вышел из класса миссис Бакстер, идя позади остальных, как всегда медленно и рассеянно. При виде него ее сердце переполнилось любовью, как и всегда бывало, когда она встречала одного из своих детей после разлуки.

– Привет, Блю[2], – поприветствовал он, подойдя к ее протянутым рукам и обхватив своими тоненькими ручками ее бедра.

– Привет, чемпион. – Она поцеловала макушку его медовых волос. От него пахло, как всегда, коричневым сахаром и потом, потому что он ел на завтрак кашу с кленовым сиропом и ему было всего восемь лет.

На одно очень долгое мгновение он удержал ее, возможно, понимая, что этот момент дорог, а возможно, и нет. Трудно было догадаться, что Скиппер понимает, а чего нет. Его IQ составлял всего семьдесят пять баллов, но, несмотря на это, Хэдли часто думала, что он самый мудрый человек, которого она знала, наделенный проницательностью и интуицией, далеко превосходящими его интеллект.

Отпустив ее, он подошел к столу, взял шоколадно-зефирный капкейк, свой любимый, и понес его на скамейку у детской площадки. Сегодня он надел форму «Доджерс» – всегда номер сорок четыре независимо от команды – дань уважения великому Хэнку Аарону, его герою.

Во время еды он наблюдал за другими играющими детьми. Обычная детская площадка с обычными детьми, но он смотрел на нее так, будто это было самое необычное место в мире. И как это часто бывало, когда Хэдли смотрела на него, она поймала себя на том, что завидует ему, мечтая увидеть мир его глазами.

Его школьные штаны протерлись на коленях, и Хэдли сделала мысленную пометку купить ему новые, а затем поправила себя: Ванессе нужно будет купить ему новые. Ее горло сжалось от переполнявших ее эмоций.

Миссис Бакстер пронзительно свистнула и трижды хлопнула в ладоши, призывая детей собраться вокруг. Они хором спели «Он веселый и хороший парень», а затем выстроились в ряд, чтобы каждый мог обнять Скиппера на прощание.

Его необычайно любили. Некоторые девочки даже плакали, а одна поцеловала его в щеку, но потом хихикнула и убежала. Кэти легко ударила его кулаком, выхватила бейсболку и надела ему на голову задом наперёд. Он улыбнулся. Она проделывала это с ним с тех самых пор, как они вместе начали ходить в детский сад. Скиппер будет по ней скучать. Она его «лучшая подруга», как он любит говорить.

4

ГРЭЙС

«Хонда» заворчала, но милосердно тронулась с места, и Грейс выехала со стоянки на Лагуна-Каньон-роуд. Ее головная боль усилилась, когда она влилась в плотное движение.

Имея дело с дьяволом, непременно обожжешься. Она представила себе, как бабушка качает головой, говоря это. Ты знала, что он за человек. Не знаю, чего ты ожидала.

Она ухмыльнулась в лобовое стекло, глядя на темнеющее небо, желая только, чтобы бабушка оставила ее в покое и держалась подальше от этого. Конечно, она знала, кто такой Фрэнк. Она просто надеялась, что, может быть, именно в этот раз все получится.

Она бросила взгляд на датчик уровня бензина, затем на вереницу машин перед ней и снова начала нервничать. В детском саду Майлза бесплатное время ожидания родителей составляло всего пятнадцать минут после окончания смены, а потом администрация начинала взимать непомерные штрафы за каждые десять минут опоздания. Период бесплатного ожидания уже наступил, а стрелка на датчике двигалась быстрее, чем пробка.

Ей ничего не оставалось, кроме как съехать на обочину и миновать другие машины, завернув к заправочной станции на углу. Левая колонка была закрыта на ремонт, а на другой можно было платить только наличными. Оставалась только колонка сзади.

Грейс проехала туда и была уже всего в нескольких футах от бензоколонки, когда прямо перед ней свернул мотоцикл, занимая ее место. Она ударила по клаксону, и байкер повернулся, слез на землю, пожал плечами и изобразил ухмылку, означавшую: «мне плевать». Она собралась снова нажать на клаксон, когда к нему подъехали еще три мотоцикла, чтобы припарковаться рядом.

Первый байкер начал заправляться, а другой направился к минимаркету. Грейс начала закипать, но все, что она могла делать, это не давить на педаль газа и коситься на трех оставшихся байкеров вместе с их четырьмя «Харлеями».

Она уперлась лбом в костяшки пальцев на руле, чувствуя разочарование и гнев. Слезами горю не поможешь. Она снова посмотрела на небо.

Байкеры перед ней дурачились, швыряя друг в друга мусор и закуривая сигареты. Они были, вероятно, примерно ее возраста, но, в отличие от нее, кажется, не имели груза забот. На них была кожаная туристическая экипировка, а их мотоциклы были нагружены седельными сумками и спальными мешками. Они, наверное, путешествуют, и ей не хотелось это признавать, но они немного напоминали ей Джимми.

Если бы Джимми не встретил ее и не записался в армию, возможно, это была бы его жизнь: тусовки с приятелями и сплошное безделье. Он всегда был таким счастливым, когда был в дороге! Ему нравилось путешествовать по стране, нигде не останавливаясь надолго. Медовый месяц они провели на его «Харлее», путешествия вверх по побережью, через Юту и Лас-Вегас. Возможно, эти парни тоже едут в ту сторону. Эта мысль немного смягчила ее гнев по отношению к ним.

Насос на бензоколонке отключился, но байкеры не обратили на это внимания, поэтому она нажала на клаксон, чисто по-дружески, давая им понять, что пора прекратить дурачиться, что ей нужно заправиться, иначе она обанкротится из-за опозданий, и чтобы они не мучили ее, тратя драгоценные секунды впустую.

Первый байкер поднял взгляд и сощурился, чтобы лучше разглядеть ее через ветровое стекло, а затем сделал три толчка бедрами и покачал языком, словно Майли Сайрус. В ней вспыхнул гнев, она решила, что эти идиоты совсем не похожи на Джимми, и легла грудью на клаксон, нажимая на него так долго и сильно, что аккумулятор рисковал разрядиться.

Работник станции уставился на нее, как и люди на тротуаре. Байкер, наоборот, рассмеялся, к нему присоединились его друзья, и все они весело проводили время, наблюдая за тем, как она злится.

Один из ребят вышел из минимаркета с энергетическим напитком и пакетом шоколадных пончиков в руках. Он подошел к своему байку и, должно быть, почувствовал ярость Грейс, потому что поднял лицо, склонив голову набок, когда заметил, как ее испепеляющий взгляд был направлен прямо на него, а потом, решив, что все это ради веселья, улыбнулся и подмигнул. Невинный жест почти вывел Грейс из себя, ее нога зависла над педалью газа, а рука потянулась к ключу зажигания, желание задавить наглеца было почти неудержимым.

За секунду до непоправимого ее рука и нога остановились, а тихий голос разума, о котором она почти всегда сожалела, заметил, что наезд на четырех байкеров вместе с их мотоциклами, вероятно, не самое лучшее, что можно сделать на данном этапе ее жизни. Глубоко и судорожно вздохнув, она убрала руку с ключей, а ногу вернула на коврик.

По прошествии времени, которое показалось ей вечностью, когда второй мотоцикл, наконец, заправился и байкер повесил заправочный пистолет обратно на колонку, все четверо сели на свои байки и уехали.

Грейс подъехала, вставила карту и ввела пин-код.

Она удивленно моргнула. Посмотрела еще раз. Затем снова моргнула, и ее охватил страх.

Она снова вставила карточку, на этот раз медленнее, молясь о том, чтобы более мягкий ввод изменил ситуацию, ее подбородок задрожал, когда разочарование поглотило все другие эмоции дня. Еще до того, как аппарат снова отклонил карту, она знала, что Джимми снова подвел ее… Их… Самого себя… В очередной раз.

– Заправляться будешь? – нетерпеливо спросил мужчина средних лет из открытого окна своего БМВ.

Грейс сглотнула, схватила свою сумочку и порылась в ней, чтобы наскрести четыре доллара монетами. Она отдала их работнику и, возвращаясь к своей машине, спросила себя, во что он проиграл на этот раз – в покер, в кости или поставил не на того в боксерском поединке?

Не то чтобы это имело значение – проиграл значит програл.

5

ХЭДЛИ

Хэдли резала лук, стараясь не думать о завтрашнем дне и обо всем, что он с собой принесет. Принц Чарльз лежал у ее ног, накрыв ее пальцы будто тяжелое теплое собачье одеяло.

Фрэнк в шутку назвал пса Принцем Чарльзом. Ему нравилась то, что он словно командует королевской семьей. Принеси, Принц Чарльз. Сидеть, Принц Чарльз.

Это и правда было очень забавно.

– Перестань пукать, Принц Чарльз, – любил говорить Скиппер, когда у собаки выходили газы, и эта шутка никогда не устареет.

Даже Мэтти участвовала в этом.

– Принц Чарльз снес почтовый ящик соседа, – заявила она однажды, вернувшись с прогулки. – Поведение, не подобающее будущему королю.

Хэдли пошевелила пальцами ног, чтобы почесать живот старой собаки. Извини, приятель, мне бы очень хотелось взять тебя с собой. Она перестала резать, положила нож и потерла костяшками пальцев о грудь.

Ее взгляд остановился на клубничном кексе на столе, все еще в красивой коричневой коробке с красочной наклейкой Sprinkles, и ее решимость укрепилась. Выхода нет. Пятнадцать лет она ждала… молилась об этом шансе, и вот он.

– Это шанс, Принц, – прошептала она. Собака посмотрела наверх. – Сейчас или никогда, и «никогда» не вариант.

Она тяжело вздохнула и отложила лук в сторону. Когда она вытащила тесто для пиццы из теплого ящика под духовкой, открылась входная дверь.

– Привет, милая! – крикнула она, когда Мэтти прошла мимо арки.

Нет ответа. Шаги удалялись, поднимаясь по лестнице. Принц Чарльз приподнял свое старое тело и вскочил, чтобы последовать за ней.

– Я взяла тебе капкейк! – крикнула она им вслед. – Клубничный, твой любимый.

Голос Мэтти был очень тихим. Хэдли почти не слышала его, но всегда, когда речь заходила о ее детях, ее слух становился очень острым.

– Я не люблю клубничный лет с двенадцати. Можно подумать, она об этом знает.

Хэдли посмотрела на коробку. Она знала это, или, по крайней мере, знала раньше. Слишком сладкий. Вкусы ее дочери изменились, когда она пошла в среднюю школу и пристрастилась к кофе. Чай латте и кубинский кофе – единственные вкусы, которые ей теперь нравились.

Как Хэдли могла забыть? Но она забыла. Так и есть.

Она положила капкейк в холодильник и вернулась к приготовлению пиццы. Хэдли раскатала тесто и добавила начинку отдельно для каждого: острый красный соус, колбасу и пепперони для Фрэнка; перец, лук, вяленые помидоры и маринара для Мэтти; соус для барбекю Sweet Baby Ray и ананас для Скиппера.

Она улыбнулась финальному результату, на нее нахлынуло знакомое удовольствие от приготовления еды для своей семьи. Готовить домашнюю еду – это традиция, которую она унаследовала от матери, и одна из немногих вещей, которыми она гордилась.

Она направилась на задний двор разжечь огонь в печи для пиццы, чтобы она прогрелась к тому времени, когда Фрэнк вернется домой, и замерла прямо за дверью. Ее глаза уставились на зияющую дыру под печью – в то место, где хранились дрова, и ее пульс участился, когда в голове прокрутилось воспоминание о том, как Фрэнк сказал ей, что они закончились.

– Хотел посмотреть, как жарко ее можно растопить, – сообщил он неделю назад. – Чертова штука недурна. Потратил почти все дрова, но разогрел ее до восьми сотен.

Она забыла. Как она могла забыть?

С участившимся пульсом она вернулась на кухню, включила верхнюю духовку на самое большое деление и задвинула уже приготовленные пиццы в нижнюю духовку, чтобы их не было видно.

Она вытирала стол до тех пор, пока он не заблестел, а потом приглушила свет, чтобы он выглядел более красиво, и поспешила наверх, чтобы переодеться. Фрэнк требовал, чтобы она хорошо выглядела, когда он возвращался домой.

Фрэнк слишком многого требовал.

6

ГРЕЙС

Майлз вопил, и Грейс была близка к тому, чтобы сойти с ума. Она чувствовала, что находится на грани нервного срыва, и едва сдерживалась, пока несла Майлза и его сумку с подгузниками к их квартире. Когда она поднималась по лестнице, ее голова раскалывалась, она почти теряла сознание от голода.

Миссис МакКриди, единственная соседка в комплексе, чье имя было знакомо Грейс, выглянула из своей двери.

– О боже! – запричитала она. – Тебе нужна помощь, дорогая?

По шкале эксцентричности миссис МакКриди занимала место где-то между отметками пятьдесят и сто, а цвет ее волос варьировался от пурпурного до синего в зависимости от расположения звезд. У нее было по крайней мере четыре кошки, она зарабатывала на жизнь продажей вещей в Интернете и называла себя миссис МакКриди, хотя мистера Маккриди нигде не было видно, не было даже свидетельств того, что он когда-либо существовал. Джимми подружился с ней, когда они только переехали. Конечно, Джимми дружит со всеми.

– Нет, миссис Маккриди. Спасибо, но я в порядке.

Это был не первый раз, когда миссис МакКриди предлагала помощь, и Грейс задалась вопросом, мог ли Джимми попросить ее присмотреть за ними, пока его нет. Несколько недель назад, когда Грейс была в отчаянии и боялась чего-нибудь разбить, возможно, даже голову о стену, она подумывала попросить миссис МакКриди посидеть с Майлзом несколько минут, чтобы она могла сбегать в магазин. Но она этого не сделала. По опыту Грейс, лучше всего позаботиться о себе самой.

Проблема в таком мышлении заключалась в том, что воспитание детей – это самое сложное, что она когда-либо делала, и делать это самостоятельно оказалось гораздо труднее, чем она ожидала. Пока не появился Майлз, Грейс считала себя крутой. Она пережила годы в приемной семье, затем в колонии для несовершеннолетних, даже в тюрьме. Но в тот момент, когда медсестры положили ей на руки беспомощного плачущего ребенка, который весил восемь фунтов, вся эта жесткость покинула ее, и она превратилась в дрожащую лужу желе, постоянно находившуюся на грани срыва и такую уставшую, что не могла ясно мыслить – очень неприятное состояние, из-за которого она все испортила и с треском подвела Майлза.

– Хорошо, дорогая, – нерешительно пробормотала миссис МакКриди, явно не веря, что с Грейс все хорошо. Майлз выл и крутился, тоже явно ей не доверяя. – Я буду здесь, если вдруг понадоблюсь.

Неудивительно, что воспитанием детей должны заниматься двое. Джимми беспокоился об этом, когда они завели речь о его повторном призыве, но Грейс отмахнулась от его слов. В то время она верила, что с ней все будет в порядке. К тому же выбора действительно не было. Повторный призыв в армию избавлял Джимми от неприятностей, которые его преследовали, и уберегал его от искушения, из-за которого он в них и попал.

Так они думали.

Она покачала головой, пытаясь отогнать мысли о его предательстве и сдержать слезы, готовые пролиться. Не дело это, чтобы плакала и она, и Майлз.

Пытаясь сдержаться, она толкнула дверь, уронила сумку с подгузниками на пол и притянула Майлза к себе.

– Ш-ш-ш, – шептала она, крепко обнимая его. – Все хорошо. Держись. Мы уже дома.

Он продолжал кричать, и она стиснула зубы.

– Колики, – объяснил педиатр, когда Грейс принесла сына в трехнедельном возрасте, расстроенная тем, что он не переставал плакать. – Ничего не поделаешь, это надо просто переждать. – Женщина сказала это с улыбкой, как будто наличие визжащего, безутешного ребенка не было чем-то особенным, а было чем-то сродни обряду материнства, который нужно принять и отпраздновать, как то, что он научился ходить или ездить на велосипеде. Грейс ушла с той встречи еще более расстроенной, чем пришла.

Она так сильно хотела полюбить материнство, дорожить каждым мгновением и наслаждаться временем, проведенным с сыном! Но она не могла. С тех пор, как Майлз появился на свет, это была борьба, такая подавляющая и изматывающая, что все, что она могла, это переживать одно мгновение за другим.

Ей казалось, что Майлз понимает это и потому плачет. Он понимает, что она делает все без искренней радости, что когда она приходит за ним в конце дня, то так устает, что у нее не остается сил ни играть, ни читать, ни петь. Майлз знает, что она больше всего хочет, чтобы он заснул и чтобы она могла заснуть рядом с ним.

– Давай, дружок, не держи в себе, – успокаивала она его, расхаживая взад-вперёд, похлопывая его по спине, а он лишь продолжал выть, крича во всю силу своих крошечных лёгких и доводя себя до истерики, пока они оба не выдохлись, мокрые от пота.

Это его ритуал. В тот момент, когда она поднимает его из машины, начинается кошмар – сначала хныканье, как будто ему что-то неудобно, и она решает, что он голоден, у него газы или ему нужно сменить подгузник. Она пытается помочь ему, но обнаруживает, что его страдания не имеют ничего общего ни с одной из этих причин. И к тому времени, когда она заканчивает решать проблемы, ее нервы на пределе, а он плачет, и неконтролируемые рыдания не могут успокоить никакие объятия, воркование или хождение по комнате.

Доктор заверил ее, что это и есть колики – неприятное состояние, когда здоровые дети плачут без причины, и он много раз говорил Грейс, что в этом нет ничего плохого. Но это знание не помогало. Грейс просто хотела, чтобы ее ребенок был счастлив, и каждый раз, когда он плакал, это разбивало ей сердце.

Сосед заколотил по стене:

– Заткни своего чертова ребенка!

Этот трехсотфунтовый контейнер отработанного углерода переехал сюда через неделю после того, как Джимми вернулся в Афганистан, и Грейс знала, что, когда Джимми приедет домой, соседу придется чертовски дорого заплатить. Джимми, может, и на сто фунтов легче соседа, но он сильно крепче его, а еще ему не нравится, когда кто-то плохо обращается с его семьей.

Но сейчас Джимми находился в семи тысячах миль отсюда. Так что каждую ночь, в дополнение к безутешному плачу Майлза, ей приходится мириться с придурковатым соседом, кричащим на нее через стену.

Игнорируя его, она продолжила успокаивать Майлза, как могла, гладя его по спине, укачивая и говоря, что все будет хорошо.

Сейчас она не могла поверить, что идея завести ребенка принадлежала ей. О чем она думала? Она помнила, как мечтала о том, как было бы замечательно привнести в мир что-то, что будет полностью принадлежать ей и Джимми. Они были женаты пять лет, и у Джимми все было хорошо. Он прошел школу снайперов и не играл в азартные игры с тех пор, как поступил на службу. Вот она и решила, что пришло время. Что они готовы.

– Черт возьми! – орал сосед. – Я звоню домовладельцу. Каждую чертову ночь! Заткни этого чертова пацана!

Какой ужасный промах! Она не была готова. Возможно, она никогда не будет готова. И вот теперь он здесь, этот маленький человечек, полностью зависящий от нее, а она все испортила.

Она поцеловала его пылающую голову.

– Все в порядке. Все в порядке, все в порядке, все в порядке.

Она понесла его на кухню и порылась в шкафах, такая голодная, что кажется, вот-вот упадет в обморок. Она открывала дверцу за дверцой – соль, перец, ванильный экстракт, две банки просроченной томатной пасты. Она посмотрела на томатную пасту, бросила взгляд вниз на кричащего Майлза и решила не делать этого.

Со вздохом она вернулась в гостиную и достала свой телефон. Уже почти семь, а Джимми так и не позвонил. Он всегда звонил по пятницам.

Она представила его в казарме, как он пытается набраться храбрости и придумать, что сказать. У него похмелье, она была уверена. Его неудачи всегда были связаны с алкоголем. Вероятно, это был день рождения друга, и он забыл о своем обещании не пить. Потом он напился, и его втянули в пари. Последовательность всегда одна и та же: он пьет, играет в азартные игры и проигрывает – закономерность, которая разрушает его и разрушает их, но которую он, кажется, бессилен остановить.

Она оглядела квартиру, посмотрела на покрытый пятнами потолок и облупленные столешницы, на потертый матрас, который служил им диваном, на ящик, в котором лежал старый телевизор, подаренный братом Джимми. Она была беднее, но никогда не была такой сломленной, раздавленной разочарованием в Джимми и в самой себе.

Ее взгляд перешел на фотографию на полке, на которой они с бабушкой были запечатлены за шесть месяцев до того, как та скончалась. В тот момент они улыбались и казались почти близнецами, настолько они были похожи, хотя бабушке было около семидесяти, а Грейс всего четырнадцать – те же медные кудри и орехово-зеленые глаза. Как бы она была разочарована! Люди не меняются, дружок, только дурак в это поверит.

Слезы, которые она сдерживала, потекли из глаз, и она смахнула их. Бабушка была права. Грейс – дура. Только поглядите, до чего довела ее вера в людей – босс-змеюка, а муж – сладкоречивый неудачник.

Новая мысль неожиданно пришла ей в голову, она глянула вниз на Майлза, потом на шкафы, в которых не было еды, и дрожь пробежала по ее спине. Во вторник она останется без работы. Она была уверена, что, когда взойдет солнце, Фрэнк ее уволит. Всю свою жизнь она имела дело с такими мужчинами, как Фрэнк Торелли, и такие, как он, не держат рядом таких, как она. Он найдет другую причину, помимо контракта Джерри, но это не изменит того факта, что он будет смотреть на нее и видеть нечто смущающее и вызывающее недоверие.

Ее пустой живот заурчал. Денег нет. А во вторник не будет и работы.

Она почувствовала, что бабушка наблюдает за ней. Единственный человек, на которого ты можешь положиться, дружок, – это ты.

Она снова посмотрела на своего все еще рыдающего сына, а потом, сцепив зубы, надела сумку с подгузниками на плечо, сунула в нее фотографию с бабушкой и повернулась к двери.

7

ХЭДЛИ

Хэдли стояла перед зеркалом в полный рост в своей спальне и хмурилась. Исчезли ее удобная юбка, мягкая хлопковая майка и балетки. На их месте оказались льняные брюки, шелковая блузка и бежевые лодочки от Джимми Чу. Под всем этим великолепием ее тело сдавливало утягивающее белье.

Даже несмотря на утягивающее белье и каблуки, которые прибавляли ей целых четыре сантиметра роста, она выглядела толстой. Хэдли огладила животик и, втянув его на время, с покорным вздохом отпустила, отвернувшись от зеркала, чтобы расчесать волосы. Она прикрепила к ним шиньон у основания шеи с помощью золотой заколки – стиль, который нравится Фрэнку, потому что он думал, что это делало ее похожей на Софи Лорен. Это сравнение Хэдли находила лестным, хотя сама она никогда не видела сходства.

Во-первых, София – итальянка, а Хэдли – наполовину француженка, наполовину немка. У Софии нежно-шоколадные глаза, длинный нос и пухлые губы, в то время как самая характерная черта Хэдли – зеленые глаза, маленький нос и широкие губы, как у Джулии Робертс.

Но Хэдли полагала, что, если сравнивать ее и Софию только от подбородка до пяток, рост и изгибы будут схожими. Однако София застала времена, когда ценились формы, а Хэдли живет в эпоху Джиллиан Майклс и Хайди Клум.

Она глянула на часы, и ее раздражение начало расти вместе с голодом. Ужинать всей семьей – одно из правил Фрэнка, привычка, которую она раньше считала милой, наивно полагая, что это доказывает приверженность Фрэнка тому, чтобы семья проводила время вместе. Но с годами она научилась видеть то, что было на самом деле: это был еще один способ контролировать их, Фрэнк заставлял их ждать, чтобы поесть. К тому же он редко сообщал им, когда именно будет дома.

Хэдли грустно посмотрела на прикроватный столик, где хранила пачку арахисовых M&M’s, и, услышав урчание в желудке, выбрала вместо этого менее калорийный вариант заглушить голод – тайком выкурить сигарету на балконе.

Закуривая, она сделала глубокую затяжку и прикрыла глаза, когда пьянящий никотин просочился в кровь, игнорируя угрызения совести, которые преследовали ее. Фрэнк ненавидел, когда она курит, и четыре недели назад она бросила курить в шестой раз. Но, видимо, сегодня был день, когда обещания нарушались.

Ветер был легким и теплым, в его дыхании чувствовалось лето. Хэдли наблюдала, как ветер уносит дым, и думала о завтрашнем дне. Фрэнк спланировал их поездку к сестре до мельчайших деталей. Им потребуется три дня, чтобы добраться до Уичито, три дня, чтобы устроить все для Скиппера, и три дня, чтобы вернуться обратно. Гостиницы уже были забронированы, и он наметил все места по пути, где они могут остановиться, чтобы перекусить и заправиться.

Все было готово. Именно было.

До тех пор, пока три дня назад Ванесса не позвонила, чтобы узнать, может ли Хэдли привезти Скиппера в родной город Тома – Омаху вместо Уичито, чтобы они с Томом могли продолжить свой медовый месяц в Белизе. Том хотел получить сертификат для подводного плавания, а для этого им пришлось остаться там еще на несколько дней.

Хэдли ничего не сказала Фрэнку о звонке, и с тех пор ее сердце билось в странном ритме, крошечное окно новых возможностей открылось именно тогда, когда она больше всего в нем нуждалась.

Зазвонил телефон, заставив ее подпрыгнуть.

– Йода-лей-ли-хо, – пропела ее сестра, когда Хэдли ответила.

– Так ты отвечаешь на звонки? – спросила Хэдли, возвращаясь к роли уравновешенной жены и матери – роли, которая идеально подходила для всех, кроме Мэтти, Скиппера и Фрэнка.

– Иногда, – отмахнулась Ванесса.

– Что, если бы это был кто-то важный?

– Но это же просто ты.

Хэдли кивнула и, несмотря на нынешнее душевное состояние, улыбнулась сестре. Хотя Ванессе было уже двадцать шесть лет, Хэдли трудно было представить ее старше шести, когда они в последний раз жили под одной крышей.

– Ты должна была позвонить вчера, – заметила Хэдли.

– Да, прости за это. Мы с Томом отвлеклись, ха-ха. Если ты понимаешь, о чем я… Ха-ха-ха.

Хэдли поступила мудро, ничего не сказав Скипперу об обещании его мамы. Это был не первый раз, когда Ванесса не позвонила, хотя обещала, ничего не подарила, хотя обещала, и не приехала, хотя обещала.

– Несс, когда Скиппер будет жить с тобой, ты не сможешь отвлекаться.

Хэдли почувствовала, как Ванесса закатила глаза.

– Ага-ага. Я знаю. Бла-бла-бла. За Скиппером нужно следить. Скиппер не может оставаться один. Я поняла. Ты повторяла это десять миллиардов раз. Перестань беспокоиться.

Но Хэдли не могла перестать беспокоиться. Как бы она ни любила свою сестру, ответственность и надежность не были сильными сторонами Ванессы, а заботиться о Скиппере нелегко. Нужна постоянная бдительность и должный уход. Передача его Ванессе немного напоминает передачу боевой гранаты человеку, страдающему припадками. Это была плохая идея, и Хэдли очень хотела каким-то образом помешать этому случиться.

– Я звоню, потому что забыла сказать тебе, что паспорт Скиппера пришел за день до нашего отъезда, так что все готово, – продолжила Ванесса. – Он такой милый! Прямо как я.

– А ты скромная, – протянула Хэдли.

– Скромность для людей, которые не осознают, насколько они хороши.

Заявление классической Ванессы. Отец Хэдли говорил, что Ванесса на 50 процентов состоит из дерзости и на 50 процентов из наглости – сочетание, которое перестало работать после старшей школы, когда дерзость и наглость уже не были милыми и привлекательными, а вместо этого превратились во взбалмошность и избалованность. Все это привело ее к неприятностям и толпе богатых неудачников, от одного из которых она внезапно забеременела.

– Я до сих пор не понимаю, зачем вам нужно ехать в Лондон, – отозвалась Хэдли. – У вас будет медовый месяц в Белизе, а большие перемены будут слишком тяжелы для Скиппера.

– С ним все будет в порядке. Скиппер любит спорт. Это даст ему и Тому возможность сблизиться. Том ходил на Уимблдон с детства. Он говорит, что это полный восторг и что там повсюду бегает куча детей.

Хэдли стиснула зубы, чтобы не накричать на сестру и не сказать, что Скиппер не «бегает повсюду», что он не может так делать и что, если она позволит ему «бегать повсюду», он в конечном итоге потеряется или хуже того – окажется приклеенным скотчем к дереву какими-то детьми, считающими, что мучить беззащитного, бесхитростного ребенка, такого как Скиппер, это очень весело.

– Послушай, Хэд, Том пришел. Мне надо идти. Я позвонила только, чтобы сказать, что получила паспорт.

– Несс… – начала Хэдли, но телефон уже вырубился.

Она зажмурила глаза, но тут же открыла их, услышав звук шин на дороге. Секунду спустя в поле зрения появился силуэт машины брата Фрэнка Тони, в которой окна были затонированы так, что даже средь бела дня сквозь них ничего не было видно. Хэдли потушила сигарету в горшке у двери и отправилась внутрь, чтобы сказать детям, что Фрэнк дома и что пора ужинать.

Табличка на двери Мэтти гласила: «УХОДИТЕ». Хэдли не обратила на это никакого внимания и вошла внутрь. Мэтти лежала на своей кровати с наушниками в ушах, из динамиков скрипела жуткая музыка, которая звучала так, будто умирающие кошки застряли в трубе. На коленях у нее была книга с темно-бордовой и старой обложкой, похожая на те, которые можно увидеть в кабинете юриста или в библиотеке Гарварда.

Абсолютно везде были разбросаны другие книги. Это единственное, что действительно нравилось Мэтти, и каждую минуту, которую она была не в школе, она читала. Рядом с ней тихо дремал Принц Чарльз. Мэтти, должно быть, сама подняла старую собаку на кровать, потому что прыгать Принц Чарльз уже не мог.

Мэтти была настолько поглощена музыкой и своей книгой, что даже не почувствовала присутствия Хэдли, пока та не встала прямо перед ней. Когда Мэтти это заметила, то вздрогнула, а затем напряглась. Ее ненависть была такой сильной, что Хэдли почувствовала, что ей не хватает воздуха.

Принц Чарльз поднял голову и трижды хлопнул по кровати хвостом.

Хэдли не рассказала Мэтти о своем плане, боясь, что либо Фрэнк поймет, что дочь лжет ему, либо, что еще хуже, Хэдли струсит, а дочь возненавидит ее еще больше, чем сейчас.

Мэтти продолжала смотреть на нее подведенными черными глазами. Ее белокурые волосы падали на лицо.

Хэдли все еще трудно было привыкнуть к новому образу дочери. Когда начался учебный год, волосы Мэтти были натурального темно-каштанового цвета и ниспадали до середины спины. Теперь, восемь месяцев спустя, она стала платиновой блондинкой, ее волосы были коротко подстрижены до середины шеи, а кончики в зависимости от настроения окрашивались в розовый, синий или зеленый цвета, и в ушах была дюжина проколов. Последняя сережка – изготовленная на заказ серебряная змея, вьющаяся и проходящая через несколько отверстий, словно скользила сквозь ее кожу.

Хэдли должна была признать, что серьга странно завораживала, хотя она и не понимала этого. Какая девушка захочет, чтобы через ее ухо проползла змея?

Мэтти прищурилась, ожидая, что Хэдли что-то скажет, и она как раз хотела сообщить ей, что Фрэнк дома, когда что-то жутко проползло под одним из блокнотов Мэтти на полу.

Хэдли отшатнулась, а Мэтти наклонилась, чтобы посмотреть, что вызвало такую бурную реакцию. Затем она встала на колени и краем своей книги отодвинула блокнот в сторону. Мать и дочь синхронно отпрыгнули, когда из-под блокнота под кровать побежал паук.

– Ну, сделай что-нибудь! – крикнула Мэтти. Это были первые слова, которые она сказала Хэдли за целую неделю.

Верно. Надо что-то сделать. Проблема только в том, что Хэдли ненавидела этих ползучих тварей. Она сделала неуверенный шаг вперед, встала на колени на ковер и подняла покрывало на кровати. Паук – блестящий, черный и раздутый, как перезрелая оливка, – был в нескольких сантиметрах от нее.

– Вот, – сказала Мэтти, протягивая журнал, который она свернула трубочкой, чтобы легче было пришлепнуть паука.

– Я не хочу его убивать, – отказалась Хэдли.

– Ну, а я не хочу, чтобы он жил под моей кроватью.

Хэдли снова заглянула под кровать, где паук застыл от страха. Она взяла журнал и просунула его под покрывало. Зажмурив глаза, она размахнулась…

– Я не могу. Сделай сама, – бросила она, отстранившись и садясь на пол. Потом вернула журнал Мэтти.

Глаза Мэтти расширились, вся ее бравада улетучилась, и выражение ее лица стало как две капли воды похожим на выражение лица Хэдли. Ее черты окаменели, а брови нахмурились.

– Но мама здесь ты, а не я.

– А ты единственная, кто не хочет, чтобы под ее кроватью жил паук.

Они уставились друг на друга. Это было противостояние трусливых взглядов. Затем дверь открылась, и вошел Скиппер.

– Тренер дома, – сообщил он. – Пора на базу. – Фраза, которую он всегда говорил перед едой.

Подойдя ближе, он наклонил голову.

– Что ты делаешь?

– Там паук, – отозвалась Мэтти. – Под кроватью. И Блю не хочет его убивать.

– И Первая База тоже не хочет его убивать, – парировала Хэдли.

Голова Скиппера наклонилась еще немного, а затем выпрямилась. Он подошел к прикроватной тумбочке Мэтти, взял лежащую там пустую чашку из «Старбакса» и понес ее туда, где сидела Хэдли. Скиппер встал на колени и, приподняв покрывало на кровати, с необычайной осторожностью, принялся уговаривать паука залезть на журнал, который он обнаружил на полу. Потом он прикрыл паука чашкой и выдвинул все вместе из-под кровати.

– Где ты этому научился? – удивленно спрашивает Хэдли.

– Мисс Бакстер тоже не любит убивать пауков.

Мэтти тоже присела на пол, и все трое уставились на перевернутую чашку. У Мэтти были пушистые пижамные штаны «Cookie Monster» и футболка Maroon 5 с концерта, на котором она была два года назад, когда ей исполнилось двенадцать.

– Я вынесу его на улицу, – предложила Мэтти, гладя Скиппера по голове, как будто гладила собаку. Если бы Скиппер был псом, он точно вилял бы хвостом, а лицо его светилось бы от гордости.

Мэтти подсунула под журнал еще и блокнот, чтобы придать ему дополнительную опору, а затем вынесла все за дверь.

– Пора на базу, – повторил Скиппер.

– Спускайся, чемпион, – улыбнулась Хэдли. – Буду через минуту.

Скиппер ушел, а Хэдли села на пол и обхватила лицо ладонями. Она не может справиться даже с пауком! Как она собиралась провернуть задуманное?

Принц Чарльз тявкнул, поднимаясь с кровати и плюхаясь рядом с ней. Он положил свою тяжелую голову ей на колени, и она погладила его по шее.

– Что я делаю… – тихо прошептала она.

Пес поднял на нее шоколадные глаза. Всю жизнь о Хэдли заботился сначала ее отец, а потом Фрэнк – все тяжелые жизненные выборы были сделаны за нее. И вот она, в свои тридцать восемь лет, в ужасе стоит перед самой важной развилкой в своей жизни.

Услышав шаги Мэтти, она сделала глубокий вдох и поднялась на ноги.

– Шаг за шагом, – напомнила она себе, спускаясь по лестнице. Повторяй столько раз, сколько нужно, чтобы достичь цели. Это сказал кто-то известный. Вспомнить бы кто.

Фрэнк сидел за столом, показывая Скипперу новую колоду бейсбольных карточек, которую он принес домой. По крайней мере три раза в неделю Фрэнк заходил в Target, чтобы купить новую пачку. Он начал это делать с тех пор, как Скиппер был малышом, и сейчас их коллекция исчислялась тысячами.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Привет, – отозвался он, беря ее за руку и с тревогой глядя на нее. – Как ты держишься?

– Хорошо, – ответила она.

– Продолжай в том же духе. – Он повернулся и тепло улыбнулся Скипперу, а затем протянул руку и взъерошил ему волосы. – Мы с Блю будем скучать по тебе, Чемпион.

Скиппер кивнул и вернулся к изучению карт. Так было с тех пор, как Хэдли объяснила ему, что он будет жить с мамой: тревожное избегание темы и неуверенность в том, как он справится с этим, когда поймет, что все реально.

Хэдли собрала ингредиенты для салата и, убедившись, что внимание Фрэнка полностью переключилось на карты, осторожно переложила пиццу из нижней части духовки в верхнюю.

Благополучно вернувшись на кухонный остров и нарезав салат, она спросила:

– Как работа?

– День хоумрана, – бодро отозвался Фрэнк и дал пять Скипперу, который и придумал эту фразу. – Наконец-то уговорил этого старого ублюдка Джерри Коха сдать мне свой участок в поднаем.

Она продемонстрировала ему улыбку.

– Джерри? Человека, которого мы видели в прошлом году на сборе средств для клуба «Boys and Girls»?

– Ага. Старый дед с женой-уродиной.

Хэдли кивнула, словно соглашаясь. Фрэнк не любил непривлекательных женщин. Она вспомнила, что ей понравилась эта пара. Любовь Джерри к своей жене Сандре была очевидна, когда он говорил о ее многочисленных достижениях. Он хвастался ею, как будто она была самой успешной женщиной в мире, и смотрел на нее так, будто она была самой красивой девушкой среди присутствующих.

Фрэнк оттолкнулся от стола и зашагал к Хэдли. Он обнял ее за талию, и его широкий живот сдавил жене ребра, когда он притянул ее к себе. Инстинктивно она втянула живот, отчего утягивающее белье впилось в ее плоть.

– Я видел, что «Мерседес» доставили, – прошептал он.

Она кивнула, продолжая нарезать овощи.

Он наклонился ближе, так что губы коснулись ее уха.

– Весь день я не мог перестать думать о том, как ты водишь мой фургон. – Он потерся о нее пахом вверх и вниз. – Боже, как это сводило меня с ума!

Она повернулась и улыбнулась так, будто ей это понравилось.

– М-м-м, – протянул он, снова потираясь о нее, затем отстранился, чтобы налить себе бокал вина.

Когда он вернулся за стол, то добавил:

– Кстати, я решил, что мне нужно избавиться от той новой девушки.

– Правда? Я думала, она тебе нравится, – удивилась Хэдли.

– Оказалось, она бесполезна. Вот что я получаю, когда делаю кому-то одолжение.

– Разве ты не говорил, что она хорошая помощница, хотя и не очень умная?

Фрэнк не ответил. Он часто так делал: заводил разговор, но игнорировал Хэдли, когда она отвечала.

Она вернулась к салату. Через полминуты Фрэнк воскликнул:

– Боже мой! Черт побери!

Голова Хэдли резко взметнулась вверх. Мэтти стояла в арке, Принц Чарльз сидел рядом с ней.

– Сотри это дерьмо с лица, – крикнул Фрэнк. – Ты выглядишь как чертова шлюха! И что это за хрень у тебя в ухе?

Каждая клеточка тела Хэдли напряглась, пока она наблюдала, как темнеет лицо Мэтти. Дочь повернулась к Хэдли, ее взгляд словно бросал ей вызов: скажи что-то. Но Хэдли продолжила молчать, и Мэтти унеслась прочь.

– Что за черт? – повторил Фрэнк. – Почему ты позволяешь ей так ходить?

Хэдли ничего не ответила, кровь бешено застучала в висках. Она всегда напоминала Мэтти стереть макияж и снять серьги до того, как ее увидит отец. Но сегодня она отвлеклась: сначала на ненависть дочери, потом на паука, потом на Скиппера. Всегда ведь напоминала: «Мэтти, папа дома. Не забудь умыться и снять украшения». Украшения – вежливый эвфемизм для ее причудливой сережки.

Фрэнк с ума сходил, когда Мэтти покрасила волосы. Он разбушевался, схватил ножницы, пригрозил в наказание обрить ей голову. Единственное, что его остановило, это Хэдли, умолявшая не делать этого. Она буквально стояла в их спальне на коленях, блокируя дверь, а потом долго ублажала его, и только поэтому Фрэнк не стал брить дочь. Воспоминания о том, что ей пришлось тогда сделать, вызывали у Хэдли отвращение. Так она защищала свою дочь. Она снова почувствовала боль кожей головы, когда вспомнила, как он дергал ее за волосы, когда она делала это, жгучую боль от того, что ее волосы вырвали с корнем, и еще более острую боль от жестоких слов, сказанных Фрэнком. И она молила, чтобы Мэгги никогда не услышала этих слов.

Конечно, Мэтти ничего об этом не знала. Она считала Хэдли ужасной матерью, которая ничего не делает, чтобы заступиться за нее. Она была права насчет первой части: ни одна хорошая мать не допустила бы, чтобы все зашло так далеко.

Хэдли перестала резать салат и прислонилась к стойке, нож задрожал в ее руке. А теперь Скиппер уходит. Мэтти невдомек, что именно Скиппер защищал ее.

Да, Фрэнк орал, говорил ужасные слова, был вспыльчивым и бросал вещи. Возможно, он даже зашел бы так далеко, что отрезал волосы Мэтти. Но он никогда не причинял ей физической боли – милость, дарованная Скиппером просто самим фактом его существования.

Вскоре после того, как Скиппер пошел в начальную школу, его учительница вызвала Хэдли и Фрэнка, потому что была обеспокоена тем, что рассказал ей Скиппер – странной историей о тренере.

Он запер кого-то по имени Блю в ванной и не выпускал наружу. Тренером, конечно, был Фрэнк, а Хэдли – Блю, но учительница не могла этого знать.

Фрэнк выпутался из этого, виня во всем ночной кошмар и гипертрофированное воображение четырехлетнего ребенка, но достаточно испугался, чтобы понять, что, в отличие от Мэтти и Хэдли, Скиппер не будет молчать, его бесхитростность была такой же частью его личности, как и цвет волос.

С того дня Фрэнк ограничивал свое насилие супружеской спальней, куда дети не допускались, что во многом спасало Мэтти от худших проявлений его гнева.

Когда позвонила Ванесса, первой мыслью Хэдли было: Нет! Ты не можешь его забрать. Как я буду защищать Мэтти? Она тут же поправила себя, поняв, насколько это было неправильно. Она была той, кто должен был защищать Мэтти, но просто не представляла, как справится без Скиппера.

А потом, внезапно, как будто ангел-хранитель услышал ее, появился шанс, о котором она молилась. У Ванессы изменились планы. Единственный вопрос: хватит ли у Хэдли смелости ухватиться за этот шанс?