Глаза хаски E-Book

Antonio Santa Ana

LOS OJOS DEL PERRO SIBERIANO

Norma

Антонио Санта-Ана

ГЛАЗА ХАСКИ

Перевод с испанского Дарьи Синицыной

Москва Самокат

Информацияот издательства

Художественное электронное издание

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 18+

Серия «Недетские книжки»

Дизайн серии и обложка Ляли Булановой

Когда Эсекьелю поставили диагноз СПИД, он остался один, без семьи и друзей — те отвернулись от него. Его жизнь была полна презрительных взглядов и упреков. Единственное, что помогало ему справляться с болезнью, — это его пес хаски Сача, виолончель и внезапное появление младшего брата, давшего ему поддержку, принятие и любовь, в которых Эсекьель нуждался все эти годы…

Эта книга больше, чем история о юноше, который болеет СПИДом и воссоединяется со своим младшим братом. Это история, которая показывает важность доверия в семье и показывает, как все рушится, когда тебя не принимают.

Повесть аргентинского писателя Антонио Санта-Ана «Глаза хаски» вышла в 1998 году и стала классикой латиноамериканской молодежной литературы, пополнив списки внеклассного чтения в школьной программе. Книга стала бестселлером в Латинской Америке и продалась тиражом свыше 1 миллиона экземпляров.

Впервые издается на русском языке в переводе Дарьи Синицыной.

Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

© Antonio Santa Ana, 1998

© Дарья Синицына, перевод, 2023

ISBN 978-5-00167-576-1

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Конечно же, Сандре

Разве не в этом как раз и состоит предназначение литературы — лишать покоя?

Антонио Табукки

Нет ничего хуже, чем понять, что у тебя что-то есть, и сразу же это потерять.

У меня так было с братом.

Моему брату исполнилось бы вчера тридцать один, но он умер пять лет назад.

Он ушел из дому в восемнадцать; мне тогда было пять. Родители так и не простили ему ни того, ни другого — ни что он ушел, ни что умер.

Это было бы даже смешно — если бы не было так ужасно.

А так — нет, не смешно, к сожалению.

Простите, если я сбивчиво изъясняюсь. Хочу сегодня вечером рассказать эту историю целиком.

Завтра я уезжаю.

Может, если у меня получится проговорить всё вслух, хотя бы раз, мне будет легче сесть в самолет.

Но не знаю, получится ли.

1

Мы живем в Сан-Исидро, в особняке начала двадцатого века, возле реки.

Дом огромный, двухэтажный, с просторными комнатами и высокими потолками. На первом этаже небольшой холл, гостиная, столовая с камином, кабинет отца с библиотекой, кухня и кладовки. На втором — спальня родителей, комната брата и моя комната, комната для маминых дел (ее всегда так называли: «комната для маминых дел»; я всю жизнь тут живу и до сих пор не знаю, что это за дела такие) и еще пара комнат, где никто не живет. Ну, и ванные, конечно, тоже есть — по две на каждом этаже.

Дом окружен большим садом. Ближе к дороге растут сосны и один грецкий орех, а в глубине — мамины розовые кусты и травы. Мама заботится о своих травах с любовью и прилежанием, которые нам не передались. Я преувеличиваю, но несильно. У нее растут душица, розмарин, шалфей, базилик, три вида эстрагона, тимьян, мята, майоран, и наверняка я еще что-то забыл.

Весной и летом она пускает их в готовку свежими, а в начале осени высушивает на солнце, закупоривает в склянки и ставит в темном сухом месте.

Не знаю, зачем я вам все это рассказываю, никакого отношения к моей истории и вообще никакого значения это не имеет. Но всякий раз, представляя маму, я вижу, как она в перчатках и соломенной шляпе или платке стоит на коленях, держит садовые ножницы и разговаривает со своими растениями.

В детстве самые радостные минуты у меня были, когда она звала меня с собой в сад. Объясняла, где какое растение, как за ними ухаживать, как избавляться от тли и других вредителей, как подстригать розовые кусты.

Я не слишком интересовался садоводством, но чувствовал себя счастливым просто потому, что она хотела разделить со мной свои любимые старания.

В любую погоду я мог часами стоять, согнувшись над клумбами и грядками, рыхлить землю или подкармливать цветы удобрениями.

Может быть, вы при словах «счастливое детство» вспоминаете какой-нибудь поход или каникулы. Не знаю. Я вспоминаю запах земли и трав. Даже сейчас, столько лет спустя, стоит мне понюхать розмарин — и я уже счастлив. Потому что это напоминает мне: было время, пусть и совсем недолгое, когда мы с мамой друг друга понимали.

***

С отцом отношения были гораздо проще (они и сейчас такие). Я занимался своими делами, а он своими. Точнее, если я получал хорошие оценки, не отлынивал от спорта (плавания и регби), слушался его и уважал, то и проблем не было. А он… ну, он был занят своим бизнесом и всякими другими вещами, про которые он нам не расска­зывал.

Мой отец в свои шестьдесят пять — вполне крепкий мужчина. В молодости он был одним из лучших игроков в клубе «Сан-Исидро», и сорок лет спустя, когда я играл в регби за детскую команду, его там все еще помнили. У него очень тяжелый взгляд; стоит ощутить его на себе — и ты уже раздавлен. Обладатель такого взгляда идет по жизни, свободно топча все, что попадается на пути. И говорить не стоит, что я до ужаса боялся его смертоносных голубых глаз.

Мой брат был его любимцем, его первенцем, да еще и первым внуком в семье. На фотографиях, где маленький Эсекьель вместе с отцом, глаза отца светятся счастьем, спокойствием и нескрываемой гордостью.

Эсекьель родился весом больше четырех кило, у него были мамины черные волосы и папины голубые глаза. Взял лучшее от обоих родителей — правильный овал лица, прямой нос. Прелестный младенец.

Через четыре года мама опять забеременела, но ребенок — девочка — умер при родах. Тогда они решили не заводить больше детей. И были очень удивлены новой беременности. Эсекьель превосходил все ожидания, отлично учился, был образцовым сыном — лучшего и желать было нельзя. Как вы понимаете, на третий раз родился я. Много лет спустя Эсекьель признался, что возненавидел меня с первой минуты. Возненавидел нового ребенка, который получился не большим и не красивым (у меня всё наоборот: я шатен, как отец, с мамиными карими глазами). Возненавидел за то, что я нарушил волшебство, сместил его из центра внимания, где он находился тринадцать лет.

2

Кажется, это мое самое первое воспоминание. Тот день, когда Эсекьель ушел из дому. Я не помню саму ситуацию, но помню, что сидел в своей комнате и мне не разрешали выйти, а в воздухе висела какая-то напряженность.

Потом я не видел брата до следующего семейного праздника. По-моему, это был мамин день рождения.

Когда я спрашивал, где Эсекьель, мне отвечали — учится, или еще как-то отговаривались; в моей семье это хорошо умеют.

Я, конечно, понимал, что он с нами не живет: такое от ребенка, даже пятилетнего, не скроешь. Я тайком осмотрел его комнату, увидел, что одежды нет на месте, и умыкнул его гоночную машинку «Скалетрикс», которую он никогда мне не давал. Шло время, Эсекьель не появлялся и не возмущался, и мне становилось все яснее: что-то не так.

Но меня это — чего уж там — не слишком беспокоило. Просто новая ситуация, не такая, как обычно. И я собирался воспользоваться ею по полной программе.

***

Когда мы жили вместе, я восхищался Эсекьелем, он был моим героем, большим, сильным, все его слушали.

Обращались с ним как с важным человеком. Как со взрослым.

Я не знал тогда, да и сейчас не знаю, что движет детским мозгом. Но, видимо, я решил, что, если уж брата нет на месте, все внимание в доме автоматически достанется мне. И, в общем, был прав: оно и досталось, хоть и не совсем так, как я ожидал.

Я занял новое место, но не благодаря собственному присутствию, а из-за отсутствия Эсе­кьеля.

Родители думали, что ошиблись в Эсекьеле, но уж со мной ошибок не повторят.

***