Вздор E-Book

Аннотация

Как быть начинающему писателю, если его выдуманный герой, из еще ненаписанного романа, неожиданно становится очень даже реальным, получает имя Майкла Уэбба, начинает жить самостоятельной жизнью, обзаводится друзьями и нужными связями и даже собирается жениться? Возможно прочитать его новомодный трактат «Как важно быть второсортным»? Или же обратиться в возглавляемое им бюро «По обезвздориванию»? Философ, мыслитель и специалист по обезвздориванию Майкл Уэбб находит выход из этой щекотливой ситуации. Взамен за свою свободу он обещает поставлять автору материал для будущего романа, проникнув на виллу одного из крупнейших миллиардеров Америки.

William E. Woodward«Bunk»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W . S O Y U Z . RU

Уильям ВудвордВЗДОР

Я ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ ПАМЯТИ

РЕМИ ДЕ-ГУРМОНА,

ИДЕИ КОТОРОГО, КРИСТАЛЬНО ЧИСТЫЕ И ТВЕРДЫЕ, КАК

СТАЛЬ, ОЖИВАЯ, ВСТАЮТ С ЕГО СТРАНИЦ В ОБЛАЧЕНИИ

КРАСОТЫ И СВЕТА.

B. B.

ГЛАВА ПЕРВАЯКОСМИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

1

У Дэмблов был космический вечер. Это не мой термин. Они сами так называли свои вечера.

Интересная чета Дэмблов проживает на Восточной Шестнадцатой улице, вблизи Стовезэнт-сквера, в старом кирпичном доме, в котором отдаются в наем отдельные квартиры. Снаружи дом окрашен в темный цвет; в вестибюль, выстланный кафельными плитками, ведет стеклянная дверь. Комнаты в доме большие, темные лестницы покрыты коврами, причем повсюду вас преследует затхлый запах. Дэмблы занимают второй этаж, ибо там комнаты больше и выше. Обширные комнаты им нужны потому, что их собрания нередко превращаются в народный форум, куда приглашаются поговорить всевозможные знаменитости.

На космических вечерах Дэмблов можно встретить странную публику. Однажды на их вечере в качестве почетного гостя присутствовал вождь каннибалов, разумеется, цивилизованный. В течение года там появлялись: мирные индусы, косматые люди, прожившие двадцать лет среди эскимосов, тонкие бледнолицые поэты и масса других гостей, весьма много обещающих, но еще себя не проявивших.

Близко я не знаком с Дэмблами. Да и никто другой с ними не знаком. Они появляются на поверхности жизни только для того, чтобы устраивать такие вечера, и когда очередной вечер заканчивается, они спокойно стушевываются до той поры, пока вновь не настанет время приподнять завесу над космосом.

Когда я вошел в комнату, табачный дым был настолько густым, что хоть топор вешай. М-с Дэмбл прошептала:

— У нас сегодня интересная публика.

Шум был оглушительный, все говорили сразу: «М-р М… М… М и м-с Б… Б… Б». Я не мог уловить фамилий.

В этом хаосе, в конце концов, можно было различить людей и обстановку, и я заметил, что говорил главным образом голубоглазый, с тяжелым подбородком человек, сидевший в тени около окна.

— В настоящее время мы проводим обезвздоривающие операции в широких размерах, говорил этот человек. — Это — трудное дело, позвольте вам сказать, но до сих пор мы стояли вне какой бы то ни было конкуренции. Мы начали с маленького приблизительно два года назад и с тех пор значительно развили свою деятельность. «Не слишком разбрасываться, но и не суживать» — вот наш девиз.

— Обезвздоривать? — с явным английским акцентом спросила дама, сидевшая справа от меня. — Каков точный смысл этого слова? Я, конечно, должна была бы это знать и не спрашивать, — прибавила она нерешительно.

— Ну, почему же? Обезвздоривать — значит извлекать из всего вздор, очищать от вздора, отвечал человек с тяжелым подбородком. — Вы слышали, конечно, о дефляции, — о тех мерах, которые применяются для уничтожения ненормального вздутия цен, заработной платы и т.д., словом, для изъятия фиктивных ценностей из торгового оборота. Так вот: обезвздоривание — значит изъятие фиктивных духовных ценностей. Это — осознание действительности. Обезвздоривание — мое занятие. Я хочу сказать, что я профессиональный обезвздориватель.

— А все-таки я не понимаю, что это значит, — прошептала мне молодая дама, но мне стыдно у него спросить… Что же такое вздор?

Представьте себе взрослого человека, который не знает по собственному опыту, что такое вздор! Торопливо и вполголоса я попытался ей объяснить. Я надеялся, что молодая дама меня поняла.

— Моя дорогая, объяснял я ей, — вздор [Неологизм: bunk (так называется роман Вудворда) — производнoe от buncombe, что значит: нонсенс, чепуха, гиль, обман, враки, хвастовство, вздор. Мы остановились на последнем синониме. — Здесь и далее прим. ред.], это — нелепица, пустяки, выдумка, ложь…

— Так это значит лицемерие, притворство, не так ли? — прошептала в ответ молодая дама.

— Не совсем так, — возразил я, — это — своего рода иллюзия. Лицемерие недостаточно сильно. Иллюзия — вот настоящее слово. Иллюзия — великая вещь в жизни. Миллионы людей живут, не имея ничего иного за душой.

Я вновь обратил свое внимание на необычайного специалиста. Он описывал свои методы. — Как раз перед моим уходом на этот вечер я был экстренно вызван, — говорил, он, — но я не мог заняться этим случаем. Нужно немного и отдохнуть. Молодой актер. Это очень плохо, потому что обычно такие случаи имеют роковой исход. Мне передали по телефону, что этот молодой человек раздулся до огромных размеров и начал летать по комнате, как воздушный шар. К утру он, вероятно, лопнет.

— Я полагаю, у вас имеется какое-нибудь учреждение, бюро или вообще какое-нибудь оборудование, необходимое при производстве ваших обезвздоривающих операций? — задал вопрос человек лет тридцати, с прекрасными волосами и веселым взглядом, — человек, в котором я узнал доцента физики, работающего в соседнем университете.

— О, нет, я работаю один, — отвечал джентльмен, сидевший в тени. — Сейчас, рассказывая о своей деятельности, я говорил о себе во множественном числе, но это не что иное как писательское «мы». Естественно, я пользуюсь время от времени, помощью других, но пока у меня нет организации. Вы сами видите — поле деятельности огромно. Для того, чтобы обезвздорить Соединенные Штаты, потребуется постоянная помощь не менее чем полумиллиона людей. Я не пытаюсь создавать крупной индустрии, это моя личная профессия.

— Какая удивительная вещь наука! — прошептала черноглазая дама с ярко накрашенными губами. — А как же вы производите ваши обезвздоривающие операции?

— О, на это трудно ответить, ибо метод варьируется согласно с природой каждого случая. Например, возьмем случай с писателем. В этом случае лечение состоит в том, что писателям читаются вслух день и ночь их собственные произведения резким и отчетливым голосом. Я пользуюсь для этого сиделками. После каждого абзаца сиделка останавливается и спрашивает пациента, что он хотел сказать в том отрывке, какой она только что прочла. Этим способом часто удавалось достигнуть благоприятного результата в течение суток. Все это очень любопытно. Это искусство делает успехи каждый день. Например, я сейчас разрабатываю план для обезвздоривания атмосферы. Я предполагаю это сделать в окрестностях одного из наших больших городов… Вокруг Нью-Йорка вполне возможно извлекать вздор из атмосферы большими кусками — частичное извлечение, вы понимаете?

Во время этой беседы один из гостей, человек средних лет, в очках, с плешивой головой, похожей на пузатый купол русской церкви, расхаживал взад и вперед по комнате, еле сдерживая негодование. Вдруг он остановился и, прерывая разговор, выпалил:

— Одну минуту, сэр! Вам хорошо все это говорить, но, по моему мнению, ваш план — самая наглая вещь, какую я когда-либо слышал. И вы и ваши проекты — угроза общественной безопасности. При этом все, что вы затеяли, сделать невозможно. Знаете вы, что сказал Рош-Фуко? «Celui qui veut entreprendre les grandes choses doit auparavant éprouver ses forces». Это значит: «Кто хочет совершить нечто великое, тот должен сперва испытать свои силы». Я перевел более или менее свободно, но вы, конечно, меня поняли. Уничтожить вздор! Вы боретесь с самой мощной созидающей силой в мире! Как бы могла возникнуть великая война, если бы не существовало вздора? Разумеется, она никогда бы не вспыхнула, и история лишилась бы самых славных своих страниц. Читали вы Шопенгауэра? Или историю Бокля? Наверно, нет. Если бы вы прочли столько же, сколько прочел я, вы знали бы, сэр, что человечество нуждается во вздоре и преуспевает благодаря ему. Посмотрите, что совершили люди под влиянием вздора. Горилла — я не ссылаюсь на pithecantropos erectus, но на pithecant-ropos… м-м… просто на обыкновенного питекантропа, — горилла научилась ходить на двух ногах и пользоваться своими руками. Но она не носит платья, не читает передовиц, не ходит на распродажи. Горилла не знает всего этого вздора, и что же она создала? Решительно ничего. Каждый сколько-нибудь благоразумный человек должен остановиться перед этим фактом и поразмыслить. Вы играете с динамитом, сэр! С динамитом, говорю я!

— Мой друг, Бобби Гамильтон, сидевший рядом со мной, наклонился ко мне, прикрывая рукой рот.

— Этот человек, который так выходит из себя, — прошептал он, — не кто иной как Клэппертон, прославленный автор передовиц из «Evening Standart.

— Во всяком случае, — продолжал Клэппертон, ваша идея не нова. Если бы вы получили такое же хорошее образование, как я, вы бы знали, что давным-давно, еще в 1817 г., известный фон-Гельмут изобрел прекрасный способ извлечения вздора из людей и из нашей жизни, но по соображениям гуманитарным он никогда им не пользовался. Результат был бы слишком жесток. Не обращая на это внимания, без единой капли сожаления вы готовите нам страшную судьбу, вы обрекаете людей на жизнь, лишенную вздора!

— Люди науки, вроде меня, — сказал серьезно человек с железной челюстью, не могут считаться с такими соображениями. Мы обращаем наши лица к свету, цепляемся за нить правды, идущую с ткацкого станка жизни, а там — будь, что будет! Ну, а помимо этого, мистер Клэппертон, если вы даже и не можете со мной согласиться, — волноваться не стоит. Если бы я стал работать ежедневно по шестнадцати часов в сутки и работал бы всю жизнь, я не обезвздорил бы и одного Манхэттен Айленд, не говоря уже об остальном мире. Вы в безопасности.

Клэппертон сидел беспокойно на кончике стула и смотрел во все глаза на оратора.

— Некоторые случаи очень интересны, — продолжал специалист по обезвздориванию. Недавно мы обезвздорили одного крупнейшего финансиста. Случай был не совсем обычный, и хирургическая операция была необходима. Этот финансист был не особенно толст, и тем не менее при помощи операции мы удалили из него здоровенный кусок вздора, — кусок, весивший больше ста фунтов. Кусок был тверд, как медь. Я не понимаю, как этот джентльмен ухитрялся передвигаться, имея его при себе.

— Боже мой, — прошептал кто-то, — что же, он поправился после такой тяжелой операции?

— О, нет, он скончался! Но операция была великолепна. Я знал, что исход должен быть роковым, и предупреждал его компаньонов по делу, но они сказали, чтобы я все-таки оперировал. Это была прекрасная операция. Сейчас мы намерены обезвздорить одну из столичных газет. Я не знаю, каков будет результат, но, судя по предварительному диагнозу, полагаю, что едва ли от бедняжки что-нибудь останется, кроме объявлений о похоронах и известий об отходящих и приходящих пароходах.

Услышав это, Клэппертон надел шляпу, издал какое-то нечленораздельное гневное восклицание и ушел. Этот внезапный уход не произвел особенного впечатления. Споры в салоне Дэмблов часто приводили к тому, что гости с яростными криками выбегали на улицу.

2

Специалист по обезвздориванию распростился с хозяевами, когда еще не было десяти часов, — час ранний для космического вечера. Я предполагал остаться и послушать мнения о нем и о его идеях. Очутившись рядом с м-с Дэмбл, я у нее спросил, как зовут этого знатока по обезвздориванию.

— Да ведь это Майкл Уэбб! — отвечала она. — Я вам представила его, когда вы пришли.

— Не разобрал его фамилии (я боялся, что выдаю свое волнение). Какой это Майкл Уэбб?

— Существует только один, насколько я знаю, — кричала она, — путешественник и философ. Он объехал вокруг света, пропадал десять или двенадцать лет. Он в каком-то родстве с очень известными Уэббами из Новой Англии.

Боже мой! Случалось ли вам когда-нибудь сталкиваться лицом к лицу с кем-нибудь, кого вы считали умершим, проживающим на островах Тихого океана или много лет назад отдавшим весь свой пыл торговле скобяными товарами?

— Да ведь это — мое лицо! — воскликнул я, обращаясь к м-с Дэмбл, с трудом переводя дыхание, спотыкаясь на каждом слове. — Мое потерянное лицо!

— Вы потеряли свое лицо? — нежно спросила м-с Дэмбл. — Он нашел его?..

Быть немножко помешанным — самая подходящая вещь для космического вечера, и я заметил, что м-с Дэмбл сразу стала смотреть на меня, как на интересную личность.

— Нет, нет, м-с Дэмбл, — объяснял я. Действующее лицо из моей книги! Мой герой! Намереваясь написать книгу, я создал главного героя — он был назван мною, Майклом Уэббом-и я отправил его прогуляться по белу свету с тем, чтобы он набрался там опыта… Но до сих пор он не возвращался назад.

— Прекрасно. А теперь он — знаменитость, — сказала она. — Я удивлена, что вы раньше с ним не встретились.

— Три года я пробыл в Мексике. Нет ли у вас случайно его адреса?

— Он очень известен, — продолжала она. И очень интересен, не правда ли?.. Вы найдете его адрес в телефонной книжке. Но подождите! Он у меня имеется здесь.

Она взяла с конторки маленькую в сафьяновом переплете адресную книжку и дала мне адрес и телефон Майкла Уэбба.

— Теперь, когда вы опять нашли вашего героя, вы можете продолжать книгу, не правда ли? — мило сказала она.

Таким тоном говорят взрослые со сконфуженным ребенком.

— О, да. Я решил покончить с моей книгой раз и навсегда. — Если поспешить, быть может, я еще догоню его на улице!

3

Ясно вспоминается мне тот день, когда я в первый раз увидел Майкла Уэбба… В то время каждый, кому не лень, писал романы. Живущие в пригородах писали их во время ежедневных поездок в город. Водопроводчики, трамвайные кондуктора и четырнадцатилетние девочки наводняли своими творениями литературу. И вот однажды я сказал самому себе: почему бы и тебе не написать роман и не стать знаменитостью? Конечно, быть знаменитостью не доставляет никаких хлопот, тем более, что роман, который я хотел написать, был вполне безобидным. Первым делом я купил книгу под заглавием: «Руководство к писанию повестей и романов, в двенадцати легких уроках». Я нашел, что уроки слишком для меня легки. На протяжении ста пятидесяти страниц было сказано: во-первых, выдумайте идею, во-вторых, напишите вашу книгу, в-третьих, сделайте ее интересной… Мне стало ясно, что я плохо поместил свои два доллара. Потом я решил зайти к великому писателю и попросить у него совета.

Я застал его в его библиотеке за чтением писем. Его манеры были какие-то необычные; в нем было нечто от китайского мудреца. Хотя до той поры я никогда не встречал великих писателей, но слышал, что им уже так положено всегда быть необычными, не похожими на простых смертных. Теперь этот великий писатель больше уже не пишет о людях — мое первое свидание с ним было давно. Теперь его темой являются идеи. Он блестяще написал об «Интеллектуальной ориентации» и «Эмоциональной эстетике». В настоящее время он работает над «Социальной динамикой», которая выйдет в свет ближайшей весной. Эта книга говорит о проблемах, встающих изо дня в день перед рабочим. «Моей целью является, объяснял он, — дать этим проблемам надлежащую оценку в экономических терминах». Он предложил мне стул и, после того как я комфортно уселся, стал меня расспрашивать о моем прошлом.

— Вы писатель по профессии? — спросил он ласковым тоном.

— Нет, у меня нет никакого опыта в писательстве. Я думал, что вы будете настолько добры дать мне какие-нибудь указания.

Он был великодушен и обязателен, но его вид повергал меня в смущение.

— Это одна из самых тяжелых профессий в мире. Единственная профессия, где приходится вступать в активное соревнование с покойниками… Вы слыхали о моем соревновании с Теккереем? Нет? Так знайте, у нас была настоящая борьба. Временами я думал, что уже уложил Теккерея, но он снова вскакивал и наносил удары. Эти покойники совершенно не знают, как себя вести. Затем еще — Герман Мелвилл. Уже давно умерший и забытый, он снова начинает жить.

— Я не боюсь соревнования, — сказал я. — Мой роман готов заранее потерпеть финансовое банкротство; для меня важен художественный успех, а потому мне не придется вступать с кем-нибудь в соревнование.

— О! Прекрасно! Это правильное понимание дела, — заметил он. — Какова ваша профессия?

— Я — усталый делец, выпалил я, как из пушки, — и я ничуть этого не стыжусь.

Когда я позже думал об этом разговоре, я боялся, что сделал это заявление тоном, пропитанным напыщенным эгоизмом.

— О, все это очень хорошо, — продолжал он вежливо. — Мне кажется, вы хотите сказать, что, будучи усталым дельцом, вы не понимаете ничего в литературе, но твердо знаете, чего хотите?

Я согласился с этим предположением.

— Усталые дельцы пишут иногда романы — несколько человек написало, — мечтательно произнес он, — но, как общее правило, эти романы оказываются в достаточной степени манерными. Написаны они неумело. Никогда не становитесь скучным; не забывайте вкладывать жизнь в ваше творчество. Во-вторых, продолжал он, — идеи усталых дельцов почти всегда крайне консервативны, реакционны. Эти люди — прошу вас не думать, что я намекаю на отдельных личностей, — эти люди оказываются вне влияния глубоких скрытых течений современности, так что плоды их художественного творчества отзываются произведениями Дизраэли [Дизраэли Биконсфильд — знаменитый английский консерватор государственный деятель Англии XIX в. Автор многих посредственных романов]. Вы должны избежать этого, — сказал он, тряся головой.

— Я последую вашим указаниям и избегну этого недостатка, — сказал я. — Когда я замечу за собой, что становлюсь слишком реакционным и консервативным, я вспомню наш разговор.

— Сейчас либеральный век, — продолжал он. — Некоторые из лучших книг за последнее время были написаны в защиту либерализма. Проза вроде Уолтера Петера [Автор «Мария Эпикурейца», «Ренессанса» и «Воображаемых портретов» — известный эстет, предтеча Уайльда] относится к их числу. Какой замысел вашего романа?

— У меня нет никакого замысла. Мне просто-напросто пришло в голову соединить вместе нескольких действующих лиц и посмотреть, что из этого получится. Я надеюсь, что эти лица будут что-нибудь делать по их собственному соглашению. Если я предоставлю им возможность достаточно долго друг с другом разговаривать, они уговорят друг друга затеять какую-нибудь кутерьму. Так бывает в жизни.

— Но художественное произведение не вполне похоже на жизнь, — сказал он. — Жизнь, это — бесконечный поток, в то время как художественное произведение имеет определенное начало и конец. Это нечто самодовлеющее, целый замкнутый в самом себе мир. Художественное произведение должно быть так же замкнутым, в том случае, если хочет войти в литературу. Предполагаю, что вы попытаетесь написать художественное произведение. Не правда ли?

— О да, художественность — это моя цель, — сказал я. Я хочу стать настоящим писателем.

— В таком случае вы должны твердо запомнить, — продолжал великий писатель, — что художественное произведение должно иметь определенную тему, в нем должно быть вступление, какая-нибудь проблема, эмоциональный конфликт и развязка. Все вы можете окутать иллюзией реальности… И притом каждый должен испытать страдания, прежде чем возьмется за перо. Страдали ли вы?

Я отвечал, что страдал достаточно.

— Это хорошо, — заметил он решительно. — В страданиях узнаешь жизнь.

— Позвольте вас поблагодарить за советы, — сказал я и собрался уходить, но он любезно возобновил разговор с вежливостью людей, которые уже почти выполнили задачу своей жизни.

— Давным-давно, — сказал он, предаваясь приятным воспоминаниям, — в те времена, когда я писал рассказы и романы, у меня был обычный прием, в успешности которого я блестяще убедился: я создавал моих главных героев и потом оставлял их с тем, чтобы они набрались плоти и крови, оставлял иногда на целые годы, прежде чем воспользоваться ими в своей книге.

Он мечтательно постукивал по краю стола красного дерева своими тонкими белыми пальцами.

— Флобер поступал так же, — прибавил он, и в тоне его звучало уважение.

— Вы хотите сказать, что, создав своих героев, я не должен пускать их в книгу раньше, чем они созреют, — сказал я.

— Да, если вы поступите иначе, — рассуждал он, они останутся невыпеченными. Вы можете достигнуть реальности, только дав своим героям созреть, а ведь подлинное художественное произведение есть отражение реальности.

4

Великий писатель дал мне хороший совет. Чем больше я думал об этом, тем яснее сознавал правдивость всего того, что он мне говорил. Я знал, что для книги прежде всего мне нужен хороший, крепкий герой, и сразу создал Майкла Уэбба.

— Майкл, — сказал я, кладя ему руки на плечо, — вы родились до срока, мой мальчик, но я пошлю вас шататься по белу свету, и вы дозреете. Я не хочу, чтобы вы оказались невыпеченным. Это был еще не вполне сформировавшийся, застенчивый юноша двадцати лет, с широкими ступнями ног и большими руками, обычный вид большинства молодых людей этого возраста. Его пыльный измятый синий костюм казался слишком широким в одних местах и слишком узким в других.

— Хорошо, — сказал он покорно, когда, вы думаете, я вам понадоблюсь?

— Сейчас сообразим! Теперь вам двадцать лет… Вы мне понадобитесь через четырнадцать лет, — вычислил я. — Да, совершенно верно! Вам будет тридцать четыре года, когда вы появитесь в книге, так что у вас остается еще четырнадцать лет. Разумеется, вы понимаете, что это — условные четырнадцать лет. Это всего три часа по часам — одна глава романа.

— Я понимаю, — заметил он так, будто действительно вполне понял, хотя я уверен, что он совершенно не понял. — Я понимаю — четырнадцать лет для меня. Только это меня и интересует. Мне нет никакого дела, сколько это будет по часам или в романе.

— Хорошо, рассчитывайте на четырнадцать лет и будьте здесь вовремя. Будет ужасно, если роман затормозится из-за того, что вас нельзя будет найти.

— О, я буду здесь! — сказал он простодушно и тем веселым тоном, к которому прибегают юноши, когда на них возлагают тяжелую ответственность. — Что я должен сделать прежде всего? Вот сейчас?

У него был вид брошенного на произвол судьбы и сосредоточенного на себе человека. Его голова казалась слишком большой для слабого тела. Было что-то трогательное в его расслабленной позе, в его бессильно опущенных, как будто бесконечно тяжелых руках. Даже его маленькая дешевая записная книжка и карандаш трогательно торчали из кармана жилета. Я почувствовал желание дать ему двадцать долларов, но поборол себя. Никогда нельзя сказать что-нибудь определенное относительно таких молодых людей. Вне всякого сомнения, у Рокфеллера был трогательный вид, когда он блуждал в своей юности в поисках работы. Представьте себе, что вы дали ему тогда двадцать долларов? Как бы вы раскаивались потом всю свою жизнь!

— Что вы должны сделать прежде всего? — повторил я. Сообразим! Что вы должны сделать? У меня не было никакого представления о том, что он должен сделать, но мне нужно было хоть что-нибудь сказать, и я, очертя голову, рискнул:

— Я думаю, прежде всего вы должны обзавестись семьей.

— Вы хотите сказать — жениться? — спросил он.

— Нет, в этом нет необходимости. Я хочу сказать, что вы должны достать себе предков, родителей, родственников. Они должны у вас быть.

— Как же я ухитрюсь войти в семью? Мне уже двадцать лет, — сказал он в раздумье. — Они узнают, что я…

— Нет, они этого не узнают, — прервал я его. — Только выберите хорошую семью и вотритесь в ее доверие. У них получится иллюзия реальности, и они будут думать, что вы уже давным-давно были с ними… Я советую вам выбрать хорошую, богатую семью, раз уж на то пошло!

Я пожал ему руку и распрощался.

5

В дальнейшем я слышал очень мало о Майкле, и, наконец, к моему огорчению, он совсем исчез с горизонта, хотя письма, правда, не очень регулярно, приходили от него еще три или четыре года. Письма его были бессвязны; все они походили на следующее:

«Стокгольм, Швеция. Пробыл здесь шесть недель. Дела идут хорошо. Это очень красивый город. Время провожу великолепно. Здесь масса красивых девушек. Еду в Алжир»…

Ему нравилась лаконичность. Когда он не забывал дать своего адреса, я всегда ему писал. В своих письмах я давал ему здравые, трезвые советы и приводил краткие изречения, которые брал из Альманаха Бедного Ричарда [Журнал, основанный Франклином]. Я купил эту чудесную старую книгу специально для этой цели, ибо считал, что нет ничего другого более подходящего для переписки с молодым человеком.

В различные города, отстоящие друг от друга на тысячи миль — в Константинополь, Буэнос-Айрес, Париж и Бомбей, — я посылал ему обрывки мудрости; вот образцы:

Пошутишь — врага наживешь.

Поменьше ешь за ужином — меньше понадобится лекарств.

У самовлюбленного нет соперников.

Собственный опыт — дорогая школа, но глупый в другой ничему не научится.

Прошло уже три года после его отъезда, когда я встретился с одним моряком, который рассказал мне, что он видел молодого человека, по имени Майкл Уэбб, продававшего шоколад матросам на пристани в Вальпараисо. Я узнал, что то был наш Майкл Уэбб, ибо я только что получил от него открытку, помеченную Вальпараисо, в которой он писал:

«Это великолепный город. Салуны [Saloon — бар, трактир] открыты по воскресеньям. Дела идут хорошо». Последнее полученное мною письмо было из Сингапура. Оно заключало в себе только следующие строки:

«Иметь свой путь, вопреки вашему языку и зубам рассудка, — мне слаще венгерского вина, и мое сердце бьется теперь в медовом сосуде, — теперь, когда я отрекаюсь от вас и от всего здравого смысла».

Я узнал в этих строках цитату из старой книги, которая, несомненно, никому не известна, кроме студентов, проходящих курс английской литературы. Я пришел к заключению, что Майкл, наконец, изменил свой образ жизни и отправился в Сингапур изучать английскую литературу, а теперь демонстрирует свою образованность. Я тут же ему ответил так: «Торговлю поведешь — состоянье наживешь», но он больше уже не писал. И я больше о нем ничего не слыхал до той поры, пока не встретился с ним на космическом вечере у Дэмблов, где его принимали, как важную особу.

ГЛАВА ВТОРАЯМАЙКЛ ОСПАРИВАЕТ ПСИХОЛОГИЮ РЕКЛАМЫ

1

Опыт, который я произвел с Майклом Уэббом, не представлял собой чего-либо необычайного. В практике романистов это — обычное явление: их герои либо совсем исчезают, либо попадают туда, куда им совсем не нужно. Иногда эти странствующие герои так больше и не возвращаются и через некоторый промежуток времени поселяются в Чикаго, в Джакунвиле или в каком-нибудь другом месте, обзаводятся громадными семьями и превращаются в самых скучных и пошлых людей. Быть может, вам приходилось слышать, как в публике шепчут про кого-нибудь, кто только что мимо вас прошел: «Какое характерное лицо! Прямо из романа!». В таких случаях все поворачивают в сторону этого джентльмена головы и улыбаются от удовольствия. Я никогда не понимал, что это значит, пока горько не разочаровался в Майкле Уэббе.

Покинув салон Дэмблов, Майкл, погруженный в глубокую задумчивость, пошел вверх по Бродвею. Много спустя он рассказал мне и об этом и о своем забавном приключении на углу Бродвея и Сорок третьей улицы. Был час закрытия театров, когда Бродвей в районе Сороковых улиц превращается в какой-то поток людей и автомобилей. Толпы народа проплывали перед его умственным взором, как плоские фигуры, нарисованные на холсте. Он смотрел на мир, как на панораму идей, и ум его обычно разлагал вещи и людей на их динамические силы.

Убеждение, что все человеческие ценности фальшивы, а жизнь имеет некоторое эзотерическое и неведомое — быть может, непознаваемое — значение, это убеждение совершенно самопроизвольно возникло и укрепилось в его уме. Он так давно в это уверовал, что не помнил, думал ли когда-нибудь об этом иначе. В последние годы он начал подозревать, что эзотерическое значение было не чем иным, как чудовищной шуткой олимпийцев. Как абсолютная философия — это убеждение смертоносно. Оно легко поражает человеческий дух, и после этого поражения все подвиги, как бы благородны и блестящи они ни были, подобны шутовским выкрутасам бродячей водевильной труппы.

В сущности, Майкл Уэбб твердо в этом не был убежден; это было предположение, своего рода предосторожность, которая спасла его от необходимости стать смешным в своих собственных глазах.

«Боги могут шутить над нами, — думал он, — но шутки не сделаешь из ничего; шутки — простые карикатуры на действительность». Он чувствовал, что за грубой, смешной бренностью вещей должно скрываться нечто весомое, нечто, так сказать, фактическое. Если бы он был в состоянии поглядеть за завесу, скрывающую страшный лик истины, подобно тому как исследующая рука проникает в темное помещение, — он бы ухватился за что-то, в непоколебимости и вечности чего он был бы уверен.

В то время как он шел вверх по залитому светом Бродвею, пробираясь среди толпы, его ум метался, как животное, попавшее в западню. Он топтался у щелей, через которые просвечивали слабые лучи истины. Здесь виден был атом, с его электронами, несущимися вихрем в пустоте, а пустота эта была беспредельна и в то же время бесконечно мала. Там виден был струящийся эфир, при помощи которого человек говорил с человеком, находящимся на расстоянии тысячи миль. И тут же виден был сам человек, стремящийся, страстный, глупый и чувственный, храбро идущий в темноту.

Подобно миллиону людей, живших раньше его, Майкл Уэбб пытался взглянуть в лицо непознаваемому, но завеса с нарисованными на ней оскаленными харями двигалась при каждом его прикосновении. Он чувствовал тогда, как чувствовал часто и раньше, что все человечество разыгрывает какую-то грандиозную пародию и что философия, наука и история — не что иное как бессмысленный барабанный бой. Ум инстинктивно отступает перед такими мыслями и содрогается. Так же содрогался и сам Майкл, остановившись и застыв, словно прикованный к земле, в то время как его окружила толпа, хлынувшая из театров.

На другой стороне улицы, на крыше здания, была помещена гигантская реклама о жевательной резинке. Целые снопы яркого света лились с экрана, величиной с военный корабль. Эта реклама являлась одним из чудес современности, причем предполагалось, что она обладает необычайными, магическими свойствами — новыми свойствами, не старыми. Через короткие промежутки времени шесть тонких стилизованных фигур людей появлялись на бархатной черноте громадного пустого пространства. Эти фигуры исполняли какие-то атлетические упражнения своими огненными руками и ногами, в то время как название жевательной резинки исчезало, а затем вновь появлялось, причем свет слепил глаза.

Майкл Уэбб видел эту движущуюся рекламу тысячу раз, но сейчас, когда нервы его были напряжены, он глазел на нее с удивлением маленького ребенка. Прислонившись к стене, он смотрел через головы людей и громко смеялся. Какой-то молодой человек подошел и остановился рядом с ним.

— Я вижу, вы очень заинтересовались этим зрелищем? — сказал он, трогая Майкла за руку и показывая на рекламу. Я работаю в этой фирме и из чистого любопытства хотел бы знать ваше мнение относительно этой рекламы.

— У меня есть на этот счет мнение, отвечал Майкл. — Зрелище хорошее, и оно не раздражает ума, как масса других зрелищ, но пока я не понимаю его космического значения.

— Космического значения? — переспросил молодой человек нерешительно.

— Да, что это значит? Какая здесь идея? — сказал Майкл.

— Таким образом мы рекламируем нашу жевательную резинку, чтобы сбывать наш продукт. Что же иное это может значить, по вашему мнению?

Молодой человек посмотрел на Майкла испытующим взглядом.

— О, да, я понимаю… Но… идея недостаточно ясна. Название вашей жевательной резинки, правда, здесь имеется, но я не думаю, чтобы это могло помочь. Я хочу сказать, — помочь продаже продукта.

— Десятки тысяч людей видят это название каждый вечер, — гордо заявил молодой человек, — вот вам ответ!

— Они могут принять это за предупреждение, — сказал Майкл нерешительно. — Тысячи людей видят знаки на домах, в которых имеются больные скарлатиной, но они отнюдь не бегут туда, чтобы заразиться скарлатиной. Они держатся от этих домов подальше. Разве вы серьезно не можете предположить, что эта реклама удерживает массу людей от покупки вашей жевательной резинки?

— Никоим образом! Неужели вы не понимаете психологии рекламы? У вас вид интеллигентного человека.

— Нет, не понимаю! Вы сейчас сказали, что подозреваете меня в том, будто я интеллигентный человек. Я не оставлю это безнаказанным и бросаю ваше подозрение обратно вам в лицо. Я иду дальше! Я обвиняю вас в том, что вы интеллигентный человек!

У молодого человека был вид несколько ошарашенный.

— В чем вы меня обвиняете? — спросил он и рассмеялся. — Ну, хорошо, я согласен с этим. Что же дальше?

— Раз вы интеллигентный человек, в вашей обязанности объяснить мне психологию рекламы.

— Почему в моей обязанности?

— Потому что вы ее знаете, а я не знаю. Если у вас в кармане имеется тысяча долларов, а умирающий с голода попросит у вас десять центов, не правда ли, вы дадите ему эту монету? Если вы откажетесь объяснить мне психологию рекламы, — я пойду за вами по улице и стану публично обвинять вас в интеллектуальной скупости. Если я расскажу публике, что вы отказали мне объяснить психологию рекламы, будьте уверены, она станет над вами издеваться.

Молодой человек, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, взял Майкла за рукав.

— Посмотрите туда, — сказал он. — Я могу кратко объяснить вам психологию этой рекламы. — Он указал на нее пальцем. Наша цель — привлечь внимание публики этими смешными танцующими фигурами, световыми эффектами и т.д. и в то же время запечатлеть в зрителе название нашего продукта. Каждый вспоминает его по ассоциации с этими фигурами, а эти же самые чудные танцующие люди находятся на наших коробках с жвачкой. Надеюсь, вы понимаете?.. Это всем известный закон ассоциаций.

— Какой закон? — допрашивал Майкл.

— Закон ассоциаций! Это относится к психологии. Представление о нашем продукте ассоциируется с этими фигурами.

Майкл выпрямился и смотрел молодому человеку прямо в лицо.

— О, я чувствую, где здесь собака зарыта, — сказал он резко. — Стоит подумать над тем, что вы хотите навязать публике.

— Я вас не понимаю, — сказал молодой человек.

— Теперь я понимаю все ваши уловки. Да, вы пользуетесь законом ассоциации, — но только совсем не так, как вы говорите. Ваша реклама пытается убедить столь же непреложно, сколь непреложен закон ассоциации, что, если кто-нибудь будет покупать вашу жвачку и жевать, — жевать ее целые месяцы, то он потеряет в весе, станет тоненьким, разовьет мускулы и сможет делать стэнты [Особого рода гимнастические упражнения]. Но ведь этого никогда не будет, не правда ли? И, значит, все ваши притязания на то, что реклама, будто бы, этого достигает, — напрасны.

— У нас вовсе нет таких притязаний, — вспыльчиво заявил молодой человек.

— Нет, они у вас есть! — возражал Майкл. Я побью вас вашей собственной логикой. Вы не выполняете того, что обещаете вашей рекламой. Если вы желаете знать, что я думаю, — так вот: я думаю, что вы довольно хитрый малый! Люди по всей стране жуют в эту минуту, подобно коровам, жевательную резинку, надеясь похудеть, стать гимнастами и хорошими танцорами, как раз потому, что все видели эту рекламу.

— Уверяю вас, у нас вовсе нет таких притязаний!

— Так говорите вы, но ваша реклама этому противоречит. В этом и заключается ваша уловка… Так как никто от жевания вашей жвачки не худеет, вы им говорите, что реклама хочет сказать вовсе не то… Я напишу в газетах по этому поводу.

— Ну, и идите своей дорогой, этакий придира! — сказал молодой человек и повернулся спиной к Майклу.

Он тотчас же отошел, но остановился на углу и что-то сообщил полисмену. Они оба обернулись и посмотрели на Майкла, и полисмен засмеялся. Тогда засмеялся и молодой человек.

3

В то время как разыгрывались эти события, я направлялся в свою холостую квартиру на Мэдисон-авеню, с адресом Майкла Уэбба в кармане. Я был необычайно возбужден.

— Знаменитый Майкл Уэбб! — Так сказала м-с Дэмбл.

Я решил вначале узнать, чем был знаменит Майкл Уэбб, затем отправиться к нему и, наконец, начать наш роман.

ГЛАВА ТРЕТЬЯКАК ВАЖНО БЫТЬ ВТОРОСОРТНЫМ

1

Вспоминаю: однажды, будучи еще совсем мальчиком я прошел с отцом больше десяти миль для того, чтобы мельком взглянуть на члена правительства.

Был удушливый августовский день, а знаменитость была облечена в черный сюртук и цилиндр. Когда этот знаменитый человек проезжал по деревенским улицам, в ответ на приветствия толпы он снимал цилиндр и всякий раз, приподнимая его, утирал свою плешивую голову платком.

В те дни знаменитостью стать было нелегко. Теперь — совсем другое дело. Мир переполнен знаменитостями, рискуешь столкнуться с ними в толпе на каждом шагу.

«…Вы видите вон того человека?» — говорит Джонс, покуривая сигару и цедя слова сквозь зубы.

«Да, вижу», — отвечаете вы.

«Так вот, это — спекулянт Стернфельд. Он только что заработал чистоганом миллион на Уолл-стрит».

«Что вы говорите?»

«О, да, сэр! — продолжает Джонс. — Чистый, кругленький миллион!»

Так как ваша единственная авантюра на Уолл-стрит закончилась потерей восьми ста долларов благодаря вашей страстной вере в то, что «Болдуин Локомотив» никогда не пойдет на понижение, вы пытаетесь дипломатически переменить разговор.

«Прекрасный мартовский день», — замечаете вы бодро.

«Да, прекрасный денечек, — соглашается равнодушно Джонс и наклоняется к вам через стол, чтобы вы могли его лучше слышать. — Знаете, что сделал этот франт Стернфельд? Я вам расскажу, сэр. Он продал свои «Болдуин Локомотив» как раз перед тем, как они стали понижаться. Много было дураков, которые во что бы то ни стало хотели их купить. Они думали, что «Болдуин» никогда не перестанет повышаться. Стернфельд знал лучше: он дальновидный, умный игрок. Продал по самой высокой цене большую партию, которой у него не было на руках, а когда «Болдуин» пал, — великолепно заработал на разнице. Вы видите, каким он теперь стал. Там у входа стоит его Ролс-Ройс. Хапнул миллион!»

«Я вижу… а девушка, которая с ним разговаривает? Она тоже знаменита?»

«О, эта девушка! Да, она» — тоже знаменитость». — Джонс серьезно вынимает пятидесятицентовую монету из кармана и показывает вам.

«Вы замечаете сходство?» — говорит он.

«Вы хотите сказать, что цена ей пятьдесят центов? О, нет, вы к ней несправедливы! Цена ей, по крайней мере два доллара».

«Нет! — говорит он. — Взгляните на эту женскую голову, что на серебряной монете. Правительство, как вы знаете, предложило премию за лучший профиль… Теперь взгляните. Видали ли вы когда-нибудь нос более изящный, чем этот?»

Джонс смотрит на вас торжествующе и кладет монету обратно в карман.

«Я с ней знаком, — хихикает он. — Очень хорошо знаком. И Стернфельда я знаю… Я хочу сказать, что…здоровался с ним за руку».

Вы платите по счету за завтрак и тащитесь домой по залитым светом улицам, с рекламами о Дугласе Фербэнксе в «Ужине за миллион долларов». Наконец, вы прибываете на вашу собственную квартиру, куда вам почтальон только что доставил «Ярмарку тщеславия». Сколько бы вы ни старались, вам невозможно ускользнуть от знаменитостей. Это одна из самых больших неприятностей в жизни.

И вот теперь Майкл Уэбб стал знаменитым! Посмотрим же, как он до этого дошел.

2

Известность Майкла началась с выпуска им в свет увесистого научного труда под заглавием: «Как важно быть второсортным». Книга появилась после двух лет упорной работы. В этот период он был окружен сорока двумя секретарями. Кроме секретарей он пользовался помощью прекрасно оборудованного штаба изобретателей теорий, докторов философии, ученых второго сорта, библиотекарей и машинисток.

Издателю было вручено более шестидесяти тысяч написанных на машинке страниц — приблизительно восемьдесят шесть томов; издатель — человек не особенно высокого полета — счел такое предприятие неосуществимым. Он заявил, что произведение слишком многословно, и вернул автору все шестьдесят тысяч страниц с требованием основательно книгу сократить.

Майкл Уэбб потратил три месяца на то, чтобы с синим карандашом в руках просмотреть эти тысячи страниц, и доложил издателю, что не мог найти ни одного абзаца, который не был бы необходим, и ни одной бессмысленной фразы.

После этого издатель нанял целый штаб пессимистов, чтобы произвести требуемое сокращение. Эти пессимисты прочли весь труд, и мнение их свелось к тому, что в нем имеется только тридцать восемь страниц, представляющих собою какую-либо ценность. Спор Майкла с пессимистами послужил темой для книги в четыреста страниц, которая была опубликована впоследствии, когда наш герой достиг славы.

В конце концов Майкл так удачно поддерживал в споре с пессимистами свою точку зрения, что пятьсот двадцать страниц его рукописи были спасены, и книга вышла в свет.

«Как важно быть второсортным» является в высшей степени значительным философским трактатом. Достойный труд! Не каждый согласится с Майклом Уэббом относительно его взглядов, но самые враждебные критики не отказывают ему в подлинном философском чутье. Книга даже противоречит самой себе и способствует процветанию литературной индустрии, доставляя работу многочисленным комментаторам! Когда она появилась, эти противоречия вызвали достаточно насмешек; но когда идея второсортности стала стремительно распространяться по стране, люди аналитического склада ума начали серьезно изучать книгу. Они подвергали ее исследованию лучами высокой критики и доказали — я думаю, вполне основательно, что эти явные противоречия были только поверхностными и нимало не влияли на существенное в книге.

Автор живо рисовал ход великой второсортной революции, которая уже давно началась и только недавно закончилась полным уничтожением всех туманных первосортных идей и методов. Эта безмолвная и медленно развивавшаяся революция произвела глубокую перемену в цивилизации. Мир вступил теперь в век господства посредственности» — самый славный век в истории человечества.

Что такое второсортность? Такой вопрос вертится на языке. Ответ очень прост.

Второсортность, это — тот же практический здравый смысл. Но Майкл Уэбб идет дальше в своем определении и раскрывает роль второсортности как весьма важного мотива в повседневных делах человеческих. Как все великие философы, он влагает в кристаллически ясные фразы аморфную мысль своего времени идеи, которые бродили у всех уже давным-давно, но которых никто в ужасе перед традицией не решался высказывать.

Он отождествляет нравственность с практическим здравым смыслом. Доказывая, что безнравственность непрактична и невыгодна, он вывертывает затем свои аргументы наизнанку, вроде человека, вывертывающего рукава своего пиджака, и тем показывает, что только практическое может быть моральным. Читатель поймет, что я лишь демонстрирую скелет его теории. Чрезвычайно схематично я излагаю то, о чем он говорит на пятистах страницах философского трактата, подкрепляя доказательства тщательными ссылками на захватанные пальцами библиотечные книги. Я только даю контуры его теории. Он ее доказывает.

Здравый смысл является исключительной принадлежностью только второсортного ума. Первосортные люди во все века были лишены как здравого смысла, так и нравственного чутья. Первые христиане — он это подчеркивает — были первосортными людьми, но у них не было ни капли здравого смысла, и они исключительно по своей вине оказались столь непопулярны, что народ отправлял их в зоологические сады для кормления львов.

Разве это было нравственно с их стороны?

Нет! Это было безнравственно, — заключает, наш автор. — Судьба христианской религии находилась в их руках, но у них не было никакого чувства ответственности. Предположите, что львы сожрали бы их всех? В таком случае теперь не существовало бы христианской религии. Им в голову не пришло подумать об этом. К счастью, по-видимому, не хватило львов.

Христофор Колумб относился к первосортным людям. Он должен был быть одним из них, потому что ни в каком второсортном уме не могла явиться фантастическая идея плыть за океан в погоне за миражем. Правда, он открыл новую часть света, но, в конце концов, что он из этого извлек? Ничего! Статуя на Колумбовском бульваре слишком слабое утешение для человека, который умер в бедности и пролежал в могиле четыреста лет.

Леонардо да Винчи относился к числу первосортных людей (у него было пять разных профессий, в каждой из них он был специалистом) и не мог создать себе мало-мальски сносной жизни. Почитайте его биографию. Он постоянно просил денег у итальянских князей.

Профессор Альберт Эйнштейн является одним из выдающихся первосортных ученых нашего времени. Чего он добился? Ничего! Он живет на свое жалованье — бушель бумажных марок в месяц, что составляет тридцать пять долларов — не больше.

Скоро вы услышите, — пророчествует Майкл Уэбб, — о воззвании какого-нибудь комитета — собрать деньги в пользу Эйнштейна, великого первосортного ученого, чтобы заплатить по закладной за его старый домик.

Во все века первосортные умы пытались стать известными и распространить свои идеи по всему миру. Их теории, писания, мазня, восстания, пророчества загромождают корридоры истории. Иногда им удается обратить на себя внимание систематическим нарушением жизненного уклада — обычно с пагубными последствиями для самих себя. Настоящая новая идея, доказывает наш автор, смертоносна, как динамит, почти неизменно она сносит голову своему творцу. Теперь, к счастью, благодаря окончательному торжеству второсортной революции человечество организовалось, и опасность, которая грозила со стороны первосортной мысли, отошла в область преданий.

Смятение в мире, — говорит Майкл Уэбб, — есть явление главным образом психологическое. Могучие некогда идеи исчезают, но их пустая шелуха остается.

В настоящее время, хотя второсортность является действительно господствующей силой нового мира, у нас имеется всеобщий пусть даже бесплодный — культ первосортного.

Колледжи, газеты, профессиональные оптимисты, лекторы, председатели банкетов все еще наводняют мир бессильными первосортными изречениями.

Тысячи молодых людей ежегодно оканчивают наши колледжи, отравленные духовным опиумом. Их наивная страстная вера в могущество первосортного сравнима разве только с верой заклинателя вуду [Колдуны] в чары костей и коровьей шерсти. Даже воспоминание обо всех наших президентах — а все они второсортны — не производит никакого впечатления на наших молодых людей и девушек. В результате получается потрясающее разочарование!

Но это не все. Иногда яд распространяется даже на опытных деловых людей, и они становятся жертвами первосортных побуждений. А авторы! Как жалки эти их первосортные книги. Завалы на полках книжных магазинов!

«Неужели наш народ навеки осужден пить из этого отравленного кубка? — пишет Майкл Уэбб с драматической выразительностью. — Неужели человечество вечно будет носить этот терновый венец?»

В настоящее время для второсортного ума гораздо легче выдвинуться, чем когда бы то ни было в истории, говорит Майкл Уэбб в своей книге. — Особенно в Соединенных Штатах! Здесь, в Америке, в этой громадной жизнерадостной стране, есть место для каждого, каждый должен знать свое место и твердо держаться за него.

Почему же так мало людей добиваются успеха и власти? Почему? Потому что методы девяти человек из десяти — неправильны! В главе ХV он дает свои неоценимые правила, необходимые каждому, кто хочет добиться успеха. Правила эти следует запомнить и повторять трижды в день — утром, в полдень и ночью, повторять всем тем, кто желает подниматься по лестнице успеха. Если запомнить эти десять правил, тщательно повторять их, согласно указаниям, и неуклонно им следовать, то, по словам автора, успех обеспечен.

Правила эти следующие:

1. Будь уверен в самом себе — ты порядочный человек.

2. Будь уверен в своем ближнем — он порядочный человек.

3. Будь любезным — любезная речь побеждает.

4. Будь скрытным — болтливый язык опасен.

5. Будь осторожным — не делай опытов.

6. Будь состоятельным — откладывай понемножку ежедневно.

7. Будь работником — у трутней не бывает меда.

8. Будь чистосердечным, прямым, щедрым.

9. Будь почтительным — мир существовал раньше, чем ты явился.

10. Будь американцем — властителем зеленого подножья бога.

Эти второсортные изречения, известные под именем «Десяти Уэббовских Будь», были напечатаны одним предприимчивым издателем на молочно-белом картоне, с бордюром из желтых пчел. К каждому экземпляру был прикреплен шнурок для того, чтобы карточку можно было повесить над конторкой. Было напечатано больше пятнадцати миллионов экземпляров, и издатель нажил на этом деле большое состояние.