Безупречный друг E-Book

Книга 1 Безупречный друг

Глава 1. Выпускной

Первая моя встреча с Иваром произошла при весьма печальных обстоятельствах, когда в далеком 1988 году я купался в реке Оби со своим братом. Он был на два года старше меня и намного бесшабашнее. Я рос спокойным неконфликтным ребенком, а Витька постоянно впутывал меня в разные неприятности. В основном это были его разборки с парнями за сердце девушки, которая через пару месяцев становилась бывшей, на смену ей приходила другая, и все повторялось по кругу.

В тот июньский день у Витьки был выпускной. Он окончил десятый класс. Я тоже был выпускником, но восьмого класса.

– Пойдем, поплаваем! – Позвал Витька.

– Не хочу, у меня через час выпускной на «Марсе». – Отмахнулся я.

«Марс» – так назывался уютный ресторанчик, с выкрашенными в красный цвет стенами, на берегу реки. Для такого небольшого городка как Колпашево «Марс» был неким развлекательным центром, где проходили все свадьбы, юбилеи, выпускные и встречи выпускников прошлых лет. Не обходили ресторанчик своим вниманием и поминки.

– Ну, Серый, ты и лопух! Сиди, наряжайся! Брат называется! – Заворчал Витька.

– А что случилось? Разве ты не должен сейчас быть на базе со своим классом? – Удивился я.

– Да пошли эти придурки! Аттестат я получил, а праздновать с этими уродами не обязан!

Он швырнул синюю корочку об окончании школы на диван.

– Ты выпил? – Догадался я.

– А хоть и нажрался! Что с того? Я – взрослый человек! Окончил школу, имею право! Да, что ты понимаешь, мямлей был, мямлей и останешься. Маменькин сынок. – Вздохнул он. – Нутро не переделаешь. Оно вот где! – Он трижды ударил себя кулаком в грудь.

– Ты опять поссорился с кем-то? – Спросил я.

– Поссорился… – Передразнил меня Витька тонким голоском, сильно опустив уголки вытянутого вперед рта. – Представь себе, поругался и даже подрался! А, тебе не понять. Девка в мужском теле.

– Я не виноват, что у тебя тяжелый характер. Ладно, пошли на речку, только быстро. Я не хочу лишиться выпускного из-за того, что ты испортил свой. – Сказал я.

– Испортил! Да для меня это самый лучший день в жизни! Запомни: самый важный день! Еще поймешь…. Мой братишка идет со мной купаться! Дела свои важные отложил! – Витька стиснул меня в крепких объятьях, чем затруднил мне дыхание. – Запомни, Серега, самое главное – это семья! Мы с тобой братья и это навсегда. Других не будет! Семья, понял? – Почти прорычал он.

Я освободился из его рук и кивнул головой. Несмотря на то, что уже миновала середина июня, воздух в тот день был холодный, даже морозный. В сочетании с ветром, погода создавала ощущение скорее середины весны, нежели начала лета. Минут за двадцать мы дошли до речки, разделись и забежали в воду. Словно тысячи ледяных иголок впились в мое тело по всей поверхности кожи. Я съежился и стал непроизвольно дрожать. Витьке же напротив, холод пошел на пользу, он даже слегка протрезвел.

– Спасибо тебе, брат! – Сказал он с улыбкой и хлопнул меня по плечу, от чего сотни мелких брызг разлетелись в воздухе. – Все-таки, ты не безнадежен.

На него это было не похоже. Витька был таким одиноким волком, не принимающим телячьих нежностей, считающим, что весь крутится вокруг него. За это его и любили сверстники. Всех, кто не был союзником, Витька автоматически крестил врагами. Я боялся опоздать на выпускной, но попасть в ряды его недругов боялся еще больше. Ведь назад дороги не было. Предавшего однажды, Витька не подпускал к себе больше никогда. Возможно, для брата он бы и сделал исключение, но рисковать я не решался.

Не чувствуя ног от обжигающего холода воды, я выбежал на берег.

– Витька, вылезай! Простудишься! – Позвал я брата.

Он обернулся, посмотрел на меня с ухмылкой и прокричал:

– Простудами болеют только неженки. За себя переживай!

Я принялся энергично растирать руки и ноги. Согреться не получалось. Я решил подсушить волосы на голове Витькиной рубашкой: ему все равно, он – не неженка, к тому же пьяненький, а я замерз, как сосулька. Стараясь провернуть свою подлянку незаметно, я отвернулся от воды, нагнул голову и принялся натирать волосы рубашкой брата. Он не маячил и не барахтался. Сначала я не обратил на это внимания, ведь Витька любил нырять и делал это виртуозно. К тому же он имел юношеский разряд по плаванию.

Но когда и спустя пару минут он так и не появился на поверхности реки, меня накрыла паника. Я закричал: «Помогите!» Но что было толку, ведь в такую погоду в начале лета на пляже мы были одни. Мне пришла в голову мысль, что Витька мог спрятаться на берегу, чтоб напугать меня. Но мельком осмотрев одинокие кусты, я, все же, прыгнул за ним в речку. Ледяная вода сковала меня больше прежнего. В глазах помутилось. Я решил, что скоро сам пойду ко дну, но не мог бросить брата. Я продолжал барахтаться и кричать в том месте, где видел Витьку в последний раз.

Я уже не звал на помощь, я орал от боли и отчаяния. А потом одновременно обе ноги свела такая судорога, что я едва не потерял сознание. Я посмотрел в сторону берега. До него было не меньше тридцати метров. Я понял, что не выберусь, перестал барахтаться, кричать и, не сопротивляясь, пошел ко дну, хватая последние глотки воздуха, перемешанные с ледяной водой.

Вдруг, на берегу показался крепкий парень. Он разделся, бросился в воду, быстро проплыл мимо меня, и стал нырять там, куда я показывал скрюченным указательным пальцем, норовящим уйти под воду. Потом он вернулся ко мне, и вытащил меня на берег уже в полубессознательном виде.

Я окончательно пришел в чувства, когда уже был на берегу прикрытый своими и Витькиными вещами.

– Его не найти. – Сказал парень.

– Где же он? – Спросил я.

– Думаю, унесло течением.

– Думаешь, он может быть жив?

– Не знаю. Вряд ли. – Ответил парень.

– Это мой брат. – Расплакался я.

– Ты ничего не мог сделать. – Он дружески похлопал меня по плечу.

– Надо, наверное, вызвать милицию и скорую помощь. – Сказал я.

– Беги к посту, объяснишь им все, они сами вызовут спасателей и скорую, а я посторожу вещи. Может и брат твой покажется… – Сказал он.

Я вскочил и быстро начал одеваться. Одежда противно облепила мое тело.

Рядом располагался милицейский пункт. Я помчался туда. Постовые сообщили куда надо и побежали со мной. Ивара на берегу уже не было. Витькины вещи, сброшенные мной впопыхах, лежали на прежнем месте. Здравый смысл подсказал мне умолчать, о присутствии третьего лица на пляже. Брата этим не вернешь, а вот случайно оказавшийся на месте трагедии парень, сбежавший до прихода милиции, мог вызвать ненужные подозрения. Один милиционер подробно опрашивал меня об обстоятельствах пропажи брата, двое других обследовали каждый кустик на берегу. Криминального подтекста этой истории никто не рассматривал, поскольку, несмотря на видимое спокойствие речки, каждое лето здесь тонуло от пяти до десяти человек. В основном это были пьяные отдыхающие или дети. Витька совместил в себе и тех и других, напившись, но, не достигнув еще совершеннолетия.

Через час приехали спасатели. Начали нырять водолазы. Отец нервно курил и ходил из стороны в сторону по берегу. Мать плакала и кричала, недоумевая, зачем мы пошли купаться в такую погоду, и куда я смотрел. В каждом из нас теплилась надежда, что Витька не утонул, а вылез где-то на другом берегу и, возможно, уже вернулся домой.

Его тела так и не нашли. Еще несколько дней водолазы прочесывали речку в радиусе пары километров от того места, где мы вошли в воду, а потом, спасательную операцию было решено свернуть. Нам объяснили, что теперь можно только ждать, что тело брата само где-нибудь всплывет, поскольку за эти дни его могло унести за много километров отсюда. Шансов на то, что он найдется живым правоохранительные органы нам не оставляли, поэтому его предварительно признали утонувшим. Официальное же подтверждение смерти Витьки могло быть дано либо в случае нахождения его тела, либо, через пять лет со дня его бесследного исчезновения под водой.

В тот день я поклялся себе в двух вещах: больше никогда не купаться в открытых водоемах и глубоких бассейнах, и никогда не пить алкоголь.

Таким я запомнил свой школьный выпускной.

Глава 2. Отец

На следующий день я проснулся от крепких потрясываний отца.

– Сережа, выпей лекарство, ты горишь. – Сказал он, протянув мне две белых таблетки и стакан теплого чая.

Я выпил и почувствовал, как теряю сознание. Сквозь туман и гул в моей голове, я слышал, как отец шагал по комнате и убеждал мать позвать врача, а она все плакала и причитала. Меня щупали, целовали в лоб, ставили градусник подмышку, даже растирали уксусом, но по настоянию отца кончилось все приходом фельдшера.

С благословения родителей меня положили в районную больницу, как потом выяснилось, с двухсторонним воспалением легких. Таким образом, я пересидел в больнице первые две недели оплакивания брата. Это меня вполне устраивало. Я боялся идти домой, боялся и докучливых вопросов соседей и людей, которых я мог встретить по дороге. Мне казалось, что все вокруг осуждают меня и винят в случившемся, да и сам я своей вины не отрицал.

То, что Витьку найдут мертвым, также наводило на меня ужас. Пока тело не было найдено, мы не имели сто процентного подтверждения его гибели. И ни один человек на свете не мог отнять у нас надежды на то, что Витька все еще жив. Он жив, пока не доказано обратное.

Тем не менее, стресс ли пережитый мной, болезнь ли, или же больничные мертвецы тому виной, но несколько раз за свое лечение, я видел призраков в своей больничной палате. Первый раз это был мальчик в светлых старинных одеждах, с градусником в руке, проходящий мимо меня. Второй раз – человек с толстой лисьей головой. От него шел сильный холод, и вид его был очень устрашающим. Третьим, посетившим меня призраком или видением, был я сам, только очень высокий с белыми волосами и в кроваво-красном свитере. Мой двойник подошел ко мне ночью и сел рядом со мной. Еще ни разу призраки не вступали со мной в контакт, но этот что-то пытался мне сказать до того, как приземлился на край моей кровати, а я в свою очередь слетел с нее, отброшенный сильным потоком морозного воздуха, словно взрывной волной. Я поднялся, добежал до выключателя и при свете убедился, что в палате нет никого, кроме меня и двенадцатилетнего мальчика, который так крепко спал, что даже не поморщился от света. После этого я боялся оставаться в больнице, но вернуться под гнет вопрошающих взглядов знакомых, я тоже не жаждал. Насколько я помню, именно с этого момента у меня начались проблемы со сном, заключающиеся в изматывающей бессоннице.

Лето восемьдесят восьмого было сущим адом. Гулять меня практически не выпускали, так что я в основном толокся во дворе нашего частного дома, огороженный забором от внешнего мира и под пристальным взглядом матери. Она не могла смириться с утратой. Развесила по всему дому Витькины портреты, которые в те времена еще были черно-белыми и отлично передавали сущность момента. Ее глаза стали красными и опухшими, кожа вокруг них – почти прозрачной, как у глубоких стариков, а ведь ей не было и сорока лет.

Отец держал все в себе. Он мало говорил о Витьке, в свои выходные старался вывести меня на рыбалку или в лес. Я видел, что он страдает, но делает все возможное, чтоб облегчить мои страдания.

Что чувствовал я? Боль, пустоту, отчаяние, вину, одиночество, собственную никчемность и несправедливость мира. А также множество «если…»: «Если бы я отговорил его…», «Если бы я не пошел с ним на реку…», «Если бы я не отвернулся…».

Живя затворником, за лето я растерял всех своих друзей, но не унывал, ведь надеялся найти новых в строительном ПТУ, в которое я поступил.

– Идем на рыбалку? – Спросил отец.

– Да, а который час? – Удивился я.

За окном едва начало светать, а через щели в оконной раме потягивало морозным ночным воздухом.

– Полпятого. Собирайся, – шепотом ответил папа, – а то дядя Миша всю рыбу выловит, пока мы придем.

Я оделся, стараясь не шуметь, чтоб не разбудить маму. Как правило, отец с вечера предупреждал о предстоящей рыбалке, но сегодня, видимо, случилась незапланированная вылазка. Мы вышли и направились к речке. Обычно отец стороной обходил то место, где утонул Витька, но сегодня мы направились именно к нему.

– Ты не будешь против, если мы порыбачим рядом с этим местом? – Спросил он.

– Нет, не буду. – Ответил я.

Мы закинули удочки. На водной глади запрыгали пестрые поплавки. Отец опёр свою удочку на рогатину, и расстелил на берегу покрывало.

– Оставь ее там. Закрепи и иди ко мне. – Сказал он.

Я так и сделал, а потом полулежа разместился на покрывале.

– Как все было? – Отец не уточнял своего вопроса, но этого и не требовалось, все эти дни мы трое думали только об одном.

– Так, как я рассказывал. Витька пришел выпивший и позвал меня купаться. Я отказывался, но он меня уговорил. – Сказал я, сглотнув слюну и глубоко вдохнув пару раз, чтоб пропихнуть застрявший в горле ком. – Потом мы залезли в воду. Она была такая холодная, что все тело стало словно каменное. Я выбрался из воды и стал звать Витьку последовать за мной. Он смеялся надо мной и не собирался выходить из речки. Потом я отвернулся на мгновение, чтобы взять одежду, а когда вновь посмотрел на воду, Витька уже исчез.

– И ты побежал звать на помощь? – Спросил отец.

– Нет, конечно, я бросился искать его сам. Я нырял, заплывал все дальше и звал Витю, но он молчал и не показывался. А потом судорога свела мне обе ноги… – Я расплакался громко и безудержно.

Отец обнял и прижал меня к себе. После нескольких минут рыданий, мне стало значительно легче. Я отодвинулся и посмотрел на папу. По его щекам тоже катились слезы.

Мы, не договариваясь, встали и пошли проверить удочки. На крючке каждой из них висело по одному хорошему лещику. Возможно, сейчас это выглядит как сказка, но в те времена рыба едва не запрыгивала сама в сетку и, попавшись, редко срывалась с крючка. Мы порадовались улову и повеселели. Насадив червей на крючки, мы снова забросили удочки. За лещами последовали сазан, карп и четыре красноперки. Солнце уже поднялось довольно высоко и стало припекать. Мы со своим покрывалом переместились под кустик, который прекрасно укрывал нас от солнца, но, к сожалению, также служил гостеприимным пристанищем для кусачих мошек. Нам пришлось оставить затею с укрытием в тени, и переместиться на свое прежнее место.

Отец достал из сумки термос с чаем, картошку, сваренную в мундирах, вареные яйца, огурцы, помидоры и зелень. Мы отлично пообедали на свежем воздухе, несмотря на назойливое солнце. Впервые после трагедии у нас было действительно хорошее настроение, как мне казалось.

– Ну, так, что там было дальше, после того, как тебе свело судорогой обе ноги? – Неожиданно, как бы между делом спросил отец.

– Я выплыл на берег. – Ответил я.

– С середины реки со сведенными ногами? – Недоверчиво спросил он.

И тут я почувствовал, что тот самый момент, когда я поделюсь с кем-то своими тайными переживаниями, настал. Моя измученная душа давно жаждала этой исповеди. Я начал в подробностях описывать, как появился какой-то крепкий парень, тогда я еще не знал, что его зовут Иваром. Как он нырял, выискивая Витьку, а потом вытащил меня почти в бессознательном состоянии.

– А как его зовут? – Спросил папа.

– Я не знаю, было не до знакомств. Я едва пришел в себя, сразу же побежал за подмогой, а он остался охранять вещи и ждать, вдруг Витя найдется. – Ответил я.

– Так почему же его не оказалось на месте, когда ты пришел с милицией?

– Я не знаю. А что? – спросил я.

Отец тяжело вздохнул и сказал:

– Видишь ли, сынок, тело твоего брата так и не найдено, причины смерти не установлены, поэтому нельзя исключать убийство.

Я раскрыл глаза от ужаса. Отец продолжил:

– Это обстоятельство не стали рассматривать, ведь городок у нас маленький, тебя все знают и понимают, что ты не сделал бы своему брату ничего плохого, но, Сережа, если там был кто-то еще, это меняет дело.

– Нет!

– Витя слишком хорошо умел плавать. – Ответил отец. – Сам бы он ни за что не утонул, ему помогли. Возможно, тот парень.

– Он спас меня и старался спасти Витьку! – В недоумении промямлил я. – Человек сделал доброе дело и его тут же обвиняют в убийстве. Витька сам утонул, на моих глазах.

– Нет, сынок, ты отвернулся….

На этом доброе времяпрепровождение отца и сына закончилось. Отец сообщил новые подробности в милицию. Я умолял его не делать этого, чтоб не навлекать на бедного парня неприятности, но это было бесполезно. Точно так же, как отец сначала обрел смысл жизни в том, чтобы максимально сблизиться со мной, единственным оставшимся сыном, теперь он стал одержим поисками убийцы своего любимого первенца. С того дня отец ежедневно требовал от меня все новые и новые подробности нашего последнего купания. Я рассказывал все то немногое, что сам знал, без утайки. Я не мог на сто процентов поручиться за Ивара, поэтому иногда даже желал, чтоб его нашли. В какой-то момент, отец стал по нескольку часов к ряду допрашивать от меня, максимально подробно разбирая внешность спасшего меня парня. Таскал меня по каждому поводу в милицию, снабжая мой рассказ деталями и домыслами, которых и близко не было в моем рассказе.

За две недели он так меня достал, что я готов был сбежать из дома и вообще из города. Если быть честным, то я даже собрал кое-какие вещи, выбрал направление и набросал первоначальный план соей дальнейшей жизни в скитаниях. Так же я не исключал возможности утопиться в той же реке, чтобы меня оставили в покое. Однако утопление я оставил, как последний козырь, на случай не удавшегося побега или возникший в его ходе непреодолимых проблем. В день, когда я был в шаге от побега, перед нашей калиткой показался тот самый парень. Я припомнил, как он вытащил мое почти бездыханное тело из воды, как в такой холод нырял в поисках Витьки. А также представил, что будет с ним, когда отец доберется до него. Задыхаясь от ужаса, я выбежал навстречу Ивару.

– Беги и больше не приходи! Тебе нельзя здесь показываться! Отец вбил себе в голову, что ты утопил Витку! – Громко шептал я.

– Да знаю я. Приходи на то место, поговорим. – Ответил он, шлепнув меня по плечу, словно передав эстафету, и убежал.

Я предупредил маму, что прогуляюсь до училища, уточню группу и расписание на первое сентября, и пошел к речке на «то самое» место. Ивар уже стоял на берегу и смотрел на воду.

– Привет. – Окликнул я.

– Привет! Меня Ивар зовут, кстати. А тебя как? – Спросил он, поворачиваясь ко мне.

– Меня Сергей. Что за странное имя, Ивар? Ты – иностранец, что ли?

– Имя как имя, славянское. А я – такой же русский, как и ты.

– Ясно. – Я пожал плечами.

– Ну, спасибо тебе, Сергей, за то, что объявил меня во всесоюзный розыск. – Улыбнулся он.

– Прости, случайно вышло. – Промямлил я.

– Да? И как же? – спросил Ивар, все еще улыбаясь.

– Отец позвал сюда на рыбалку, мы отдохнули, наловили рыбы и я разоткровенничался. До этого я никому не говорил, что был не один….

– Да, ничего не скажешь, отцы умеют дать под ребро. – Сказал он.

– Он испортил не только отдых, но и наши отношения. Мы теперь как чужие. Не просто чужие, а следователь и подсудимый. Хотя, нет, скорее – уже осужденный. – Сказал я и на глаза навернулись слезы.

– А с чего ты взял, что его утопили, он же сам утонул? – Спросил Ивар.

– Это отец так считает.

– Странный он у тебя. Все ведь произошло на твоих глазах? Ты же никого не видел? – Удивился Ивар.

– Я отвернулся… – Ответил я и заплакал.

– Я ведь тоже никого не видел. Если бы там кто-то был, он должен был бы доплыть до берега и выйти незамеченным. – Пожал плечами Ивар.

И тут я заплакал во всю душу и кинулся к нему на шею. Под гнетом отца я почти поверил, что Ивар мог быть причастен к смерти Витьки. Меня очень угнетали мысли, что человек, спасший меня, убил моего брата. А тут меня осенило:

– Ты был сухой!!! Ты был сухой!!! Ты был в одежде, в сухой одежде!!!

– И что такого? – Удивился Ивар. – Я просто шел мимо.

– Во-первых, брат был пловцом и любителем подраться, без боя ты бы его не утопил. Во-вторых, чтобы доплыть до берега, вытереться и одеться нужно время. К тому же у тебя такая копна волос, что ее и сейчас сушить не меньше часа, а тогда было очень холодно, а у тебя были сухие волосы, я это точно помню, потому что обратил внимание на твою пышную прическу. Не мог ты за доли секунды утопить Витьку, переодеться и высушить волосы! Я скажу об этом отцу, и он поймет, что ты непричастен!

– Он поймет, что мы встречались. – Ответил Ивар. – Если человека заклинило на чем-то, его простыми доводами не убедить. Лучше не говори, что видел меня, а то он еще больше начнет тебя доставать, подумает, что ты знаешь, где меня найти.

– Точно. – Сказал я.

– Ладно, Серега, мне пора.

– Мы еще увидимся? – Спросил я.

– Конечно! Раньше, чем ты можешь себе представить. – Засмеялся Ивар и ушел.

Я долго смотрел ему в след, счастливый, что вспомнил его одуванчик на голове.

Дома опять ждал отец – следователь, но меня это больше не беспокоило. Теперь у меня был друг, с которым можно было поговорить по душам, сходить на речку, и который все знает. Смерть Витьки представлялась мне как какая-то тайная заразная стыдная болезнь, отделяющая меня от нормального общества. Что-то типа проказы, о которой лучше никому не рассказывать, а если и расскажешь – хорошего от этих откровений не жди. А Ивар был человеком, который знал болезнь, присутствовал при ее появлении, помогает с ней смириться и вообще, сам такой же больной.

Отец оббивал пороги милиции, время от времени таскал меня с собой в участок, угрожал жалобами в вышестоящие органы. Но однажды, где-то в середине августа, все изменилось. Отец пришел тихим и очень подавленным.

– Сынок, похоже, моя слепая ярость навлекла на нас неприятности. В милиции заявили, что если я настаиваю на версии убийства, то подозреваемым может быть только один человек – тот, кто там был. Сережа, тебя вызывают завтра в милицию для дачи показаний. – Отец развел руками.

Его взгляд был таким же неуверенным, как мой при второй встрече с Иваром. Было ясно – его убедили в том, что я убил своего брата, и он боится, что это известие выйдет за пределы немногочисленных посвященных.

– Папа, это не я. И не Ивар! У него волосы были сухими и одежда, как он мог нырять и тянуть Витьку за ноги, а потом выйти сухим из воды? – Чуть ли не кричал от радости я.

Лицо отца изменилось. Оно вновь приобрело противный ненавистный вид.

– Ивар?! – Заорал он и треснул кулаком по столу. – Ивар?!

Его всего трясло, лицо стало красным, глаза на две трети выпятились из глазниц, а на лбу вспухли жгуты вен. Обильные капли пота проступили над дрожащей верхней губой, казалось еще чуть-чуть и его хватит удар.

– Я подмазываю следователя, взятку ему предлагаю, чтоб тебя от колонии откупить, в ногах у него валяюсь, как последний бродяга, а ты, оказывается, знаешь убийцу?!

Отец кричал так, что, наверное, слышно было на другом конце города. Мать плакала и пыталась вступиться за меня. Никакие доводы об одежде и сухих волосах Ивара отец не слушал. Он с силой схватил меня за руку и поволок прямо домой к участковому. Тот открыл дверь и утомленно вздохнул.

– Иван Викторович, мы же с вами договаривались на завтра в участке. – Сказал он.

– Да, знаю я, – раздраженно ответил отец, – только малец утаил кое-какую важную деталь – он знает убийцу!

– Да? – Попятился под напором отца участковый. – И кто же это?

– Говори! – Ткнул меня в спину отец.

Я молчал.

– Говори, если не хочешь сгнить в тюрьме! – Заорал он, повторно ткнув меня в спину.

– Это Ивар. – Тихо ответил я. – Только он не убийца. Он меня вытащил и брата пытался найти. Когда Витька уже скрылся под водой, Ивар пришел с берега, и на нем была одежда. Он разделся и поплыл ко мне. Я обратил внимание на его пышные волосы. Они были сухие, значит, он не мог нырять и топить Витю. Потом я стал тонуть, и он вытянул меня на берег. Там лежала его сухая одежда. Не мог же он потопить Витьку, выйти из воды, обсохнуть, одеться, высушить густую копну волос за какие-то две минуты?

– Это разумно. – Сказал следователь. – Давай сделаем так: ты приведешь своего друга в участок, и он расскажет, как все было. Ведь, если человеку нечего скрывать, он будет рад помочь нам понять, что же действительно там произошло.

– Хорошо. – Ответил я и пошел домой.

Отец еще некоторое время доказывал участковому, что нужно прямо сейчас хватать этого Ивара, иначе тот сбежит. А милиционер объяснял отцу, что его рабочий день закончен и у него тоже есть семья. В конце концов, отец оставил его в покое и поспешил за мной.

Ночью я почти не спал. Мне было стыдно, что я сдал своего друга, как только он представился мне по имени. Я не представлял, как можно предупредить его и вообще где его найти. Это было и плохо и хорошо. Да, он не узнает, что его имя известно милиции, но зато и следователь не узнает, где его искать.

Когда мы пришли в участок, следователь отвел отца в сторонку и сказал жестким тоном:

– Буду откровенен. В сказки о супер мальчике с пышной копной волос я не верю. Еще одно слово, и я упеку твоего отпрыска в колонию для малолетних убийц. Хочешь правды – ты ее получишь! Я две недели терплю твои ежедневные визиты, но терпение мое кончилось. Не один детектив в мире не найдет не существующего мальчишки, и я его искать не буду. Я проверил информацию в паспортных столах Колпашево и близлежащих районов, нет никакого Ивара! Только из уважения к твоему покойному отцу я не рассматривал версию насильственного характера смерти твоего старшего сына, чтоб уберечь твою семью от окончательной гибели. Ты меня понял?

Я оторопел. Был просто уверен, что отец убежит из кабинета, поджав хвост, но жажда мести, видимо, была сильнее любви к оставшемуся в живых отпрыску.

– А теперь ты меня послушай! Ты отбрасываешь важные улики в деле об убийстве моего сына, игнорируешь свидетеля преступления и не объявляешь убийцу в розыск! Так, что это я тебе даю последний шанс закончить это дело, либо я сообщу в вышестоящее ведомство, и ты не только полетишь с работы, но и сядешь в тюрьму, которой пугаешь Сергея! – Сказал, вернее, сквозь зубы прошипел отец.

А вот участковый, действительно, поджал хвост, сел на место и начал допрос. За это время мы составили фоторобот и детально разобрали обе наши встречи. Отец предложил проверить меня на детекторе лжи или под гипнозом. Участковый поддержал эту идею, так как на сто процентов был уверен в недостоверности моих показаний. Что же до моего отца, то я так и не понял, верил ли он мне так безоговорочно, или решил, во что бы то ни стало посадить убийцу своего любимого сына, кем бы он ни оказался.

Глава 3. Дознание

– Ну, что? – Спросил отец у участкового, когда мы вышли из кабинета.

– Ксения Сергеевна сказала, что Сережа говорит правду. – Выдохнул тот.

Ксения Сергеевна – это Томский криминальный гипнотизер. Она приехала по просьбе своего отца – начальника нашей милиции. Она побеседовала со мной наедине, а потом, в присутствии участкового пересказала вкратце наш разговор. Под гипнозом я все подтвердил.

– Участковый развел руками. Ваня, я сожалею, твой сын действительно говорит правду – Ивар существует не только в его воображении. Однако, есть два «но»: во-первых: Сергей сказал, что Ивар шел со стороны остановки, когда Витя уже утонул, а его одежда и волосы были сухими, и во-вторых: я понятия не имею, где искать этого Ивара.

Но отец его уже не слушал. Он обнимал меня, говорил, что мы сделали это, смеялся. Потом отец поблагодарил участкового и сказал, что готов признать, что это был несчастный случай. Тогда я удивился, но спустя время, я понял, чего он добивался – он искал не убийцу, а доказательства моей невиновности. Когда он их нашел, то успокоился, и наша жизнь пошла по другому пути: в семье воцарился покой, и мы вновь стали стараться быть счастливой семьей.

Дорога из участка домой была радостной и символичной. Она была настоящей дорогой домой, дорогой к нашей прежней жизни, которая, безусловно, никогда не будет прежней, но она будет нашей жизнью, а не охотой за призраками.

– У тебя не было выпускного, поэтому, думаю, будет справедливо, если ты вернешься в школу, в девятый класс. – Сказал отец, когда мы вошли во двор нашего дома.

Я не стал возражать и на следующий же день забрал документы из ПТУ и вернул их обратно в школу. Я был рад такому предложению отца, поскольку уже не хотел быть ни рядовым строителем, ни прорабом, ни проектировщиком, короче ни кем, чей трудовой путь связан со строительством. На меня сильное впечатление произвела работа нашего участкового Михаила Романовича. Он отнесся с пониманием к нашей ситуации, поведению отца, моему молчанию, с сочувствием к нашему горю. Я взрастил в себе уважение к этому терпеливому стражу порядка и решил стать таким, как он, стать милиционером.

Глава 4. Следствие

Первого сентября началась моя новая жизнь. Я пришел в восьмой класс. Большинство моих одноклассников были теми, с кем я провел бок о бок восемь прекрасных лет в школе, но были и новенькие.

Первым был Андрей Остапкин – рядовой зубрила, ничем не примечательный, кроме непослушных красно-рыжих волос и конопатин по всему телу. Даже кончики его пальцев были усыпаны мелкими светло-бардовыми брызгами, и нельзя сказать, что такая кожа не имела отталкивающую природу. Думаю, уже из описания понятно, что мы с ним не сдружились.

Второй – Денис Крестов – смуглый брюнет с правильными чертами лица и как две капли воды, не внешне, конечно же, а по характеру, похожий на моего утонувшего брата Витьку. Или мне просто так казалось…. Он-то и стал моим лучшим школьным другом на два следующих года, то есть до конца школы. В первый же день после учебы он позвал меня к себе в гости, и я с радостью согласился.

Его родители были на работе, старший брат жил отдельно со своей семьей, поэтому дом был полностью в нашем распоряжении. Судя по обстановке, жили они не богато, слегка ниже среднего, как и моя семья. Стенка во весь зал, шерстяные ковры на стенах, фарфоровый сервиз и хрустальная посуда в серванте, наверняка купленные по знакомству и благодаря экономности хозяйки дома, выглядели абсолютно идентичными предметам в моем доме, так что я чувствовал себя в своей тарелке. А в комнате Дениса стояло пианино – точно такое же, как в моей комнате. В нашей с Витькой комнате. Витькино пианино.

Первым желанием было сбежать оттуда, настолько больно мне было видеть напоминание о погибшем брате. Но куда? В, теперь уже, мою комнату, с таким же пианино. Осиротевшим инструментом, оставшимся без хозяина. Денис заметил мой интерес и сел за пианино. Как он играл! Слезы градом катились у меня из глаз, да я их и не сдерживал. Можете считать меня излишне сентиментальным, но я и в хорошие времена, бывало, пускал слезу, настолько меня могла растрогать виртуозная игра Витьки. Он вкладывал в музыку столько чувств, как будто в том мире, выраженном нотами, кто-то умирал или рождался. А иная музыка звучала как расставание любимых навсегда. В какой-то еще его игре звучала война, впервые покорялся космос, решались проблемы мирового голода, двое влюблялись с первого взгляда, путешествовали во времени, находили лекарство от смертельной болезни…. Такая игра вытаскивала чувства наружу и давала им выход. Это было прекрасно. Это было более реально, чем наша повседневная жизнь. И я не слышал этого уже два с половиной месяца.

При жизни, Витя играл каждый день. Каждый божий день. Хоть больной, хоть подавленный – никаких исключений. Никогда. И вдруг музыка затихла. Я каждый день оставался с его музыкальным инструментом наедине. Похорон Витькиных не было, а лакированный деревянный гроб с клавишами стоял посреди комнаты и ежеминутно молча поминал брата. Я боялся этого пианино. Я ненавидел его. Я бил его по клавишам. Я обнимал его. Я разговаривал с ним и плакал вместе с ним….

Вот и теперь, я плакал вместе с ним, и мне становилось легче.

Денис знал мою историю, как и все вокруг, и не удивлялся.

– Хочешь научиться? – Наконец спросил он.

– Не думаю, что смогу. – Ответил я.

Мы еще несколько часов просидели, болтая о вечном, что в нашем юном возрасте было довольно необычно. А потом Денис спросил:

– Ты не допускаешь мысли, что он все еще жив?

– Уже поздно, я пойду. – Ответил я.

Он кивнул головой и я вышел. Еще было светло, как днем, но птицы, разлетающиеся по гнездам, советовали прохожим последовать их примеру.

Я шел, не видя дороги. Как на автопилоте, ноги сами несли меня домой, а голова была где-то далеко. «Ты не допускаешь мысли, что он все еще жив?» – эхом повторялось в моей голове вновь и вновь. «Жив….». Ну и где же он тогда? Куда исчез?

Я, отец, милиция, соседи, учителя, ученики, продавцы магазинов – все признавали, что Витка умер, но только не мама. Она запрещала говорить о своем любимом сыне в прошедшем времени. Для мамы он был жив.

– До тех пор, пока он не найден – никто не может быть уверенным, в том, что с ним произошло. – Сказала она очень спокойно спустя несколько дней после пропажи Витьки.

– Милая, мне тоже больно, но… – отец замялся и глубоко вздохнул, – но мы знаем, что произошло. К несчастью, мы знаем.

– Да что ты можешь знать, Ваня? – Улыбнулась она. – Я – мать, и я чувствую, что Витя жив, и если бы это было не так, поверь мне, я бы почувствовала.

С тех пор она больше не плакала, не причитала, не винила меня в смерти брата. Она успокоилась и просто ждала. Ждала его возвращения.

– У тебя красные глаза. – Заметила мама, когда я вернулся домой. – Неприятности в школе?

– У меня новый друг. – Ответил я. – Новенький в нашем классе. Он играет на пианино.

– Замечательно. – Улыбнулась она. – Можешь пригласить его. Пусть сыграет на Витином пианино. А то я давно не слышала музыки. В доме стало так тихо….

– Ладно.

Я пошел в комнату, которую еще недавно делил с братом и посмотрел на пианино. Что-то магическое исходило от него. Я обошел инструмент со всех сторон, будто ища тайный смысл в картине известного художника. Пианино не стояло, подпирая угол или одну из стен комнаты, как в домах тех немногих моих знакомых, которые были счастливыми обладателями этого громоздкого инструмента. Витька не допускал такого отношения к нему. Он боготворил музыку, поклонялся ей. Именно игру на пианино он считал звуками души, ее словами, языком, доступным каждому, имеющему уши.

– Скажи, что я тебе говорю? – Спрашивал Витька, начиная неистово играть.

– Ты говоришь, что хочешь выманить мою шоколадку. – Отвечал я, зная, что он давно уже прикончил свою.

– Нельзя плавать так мелко, но, если не догадаешься, о чем я тебе играю, она моя! – Смеялся он и продолжал перебирать клавиши.

И я, без сомнения, знал каждое слово его обращения, словно, разговаривал с ним на языке музыки. Это всегда был надрыв, буря, стихийное событие вселенского масштаба. А перед смертью, перед тем, как уйти под воду навсегда, он играл штиль. Никогда я еще не слышал от него такого мягкого и спокойного исполнения. Как будто путник, окончивший путь. Как лягушка, которая барахталась в молоке и вдруг успокоилась. Но вот что произошло в тот момент, когда она перестала барахтаться? Утонула ли она или выпрыгнула из кувшина, опёршись на взбитое масло?

А что, если это было Витькино послание? Что говорил он мне такой безоблачной симфонией? Закончил путь? Но Витька не был лягушкой, которая сдалась бы. Он был сильным и твердым. Учителя пророчили ему великое будущее. Директор школы, и по совместительству историк, прочил Витьке карьеру политика. А вот директор музыкальной школы, вручая диплом своему лучшему выпускнику, требовал от моего отца отдать молодого гения в консерваторию. Отец улыбался, кивал головой и резко осуждал его настойчивость.

– Это не мужская судьба! – Говорил он маме, как только она заикалась о таланте Витки. – Будь он девочкой – да, пусть играл бы на уроках музыки свои гаммы. Но он – парень! Отличник! С его головой нельзя хоронить себя в деревянном гробу фортепиано. Из Витьки выйдет прекрасный врач. В Колпашево как раз не хватает хороших врачей. Представляешь, какое будущее его ждет?

– А если он не хочет такого будущего? – Робко интересовалась мама.

– Он – ребенок. Он вряд ли знает, чего хочет. – Отрезал отец, и на этом разговор заканчивался.

Я кружил как стервятник над пианино, ища в нем подсказку. Я открыл верхнюю крышку и заглянул вовнутрь. В темноте, между струнами торчал кусок бумаги. Я потянул за уголок и достал его. Это было письмо. Последнее послание Витьки. Сердце вырывалось из груди. Я уселся на кровати поудобнее. Дрожащими от нетерпения руками, я развернул сложенный вчетверо тетрадный листок. На нем Витькиным каллиграфическим почерком было написано несколько строчек: «Никогда не сдавайся! Верь в себя! Иди за мечтой! Цель оправдывает средства! Все ради конечного результата! Ты в ответе!»

Что это было? Набор фраз для мотивации, заставляющих Витьку каждый день доводить свою игру на пианино до совершенства или предсмертное послание? А что, если это был не несчастный случай? Что если это был запланированный уход, вдруг это был Витькин выбор? Что если он посчитал, что закончил здесь?

Было ли это посттравматической депрессией или еще чем-нибудь, но я вовлекся. Я больше не скучал по Витьке и не винил себя в произошедшем. Я начал расследование. Раз уж я решил стать милиционером, почему бы не начать с дела, в котором больше вопросов, чем ответов, и которое так важно для меня. Я стал расследовать «Дело об исчезновении Понамарева Виктора». Я его так и назвал. Завел толстую общую тетрадь, подписал ее и приклеил на первую страницу Витькину записку. Начало было положено. С этого дня «Дело» стало чем-то вроде моего личного дневника, в который я записывал все свои размышления, независимо от степени их важности для расследования. Я знал, что время стирает улики и притупляет память, поэтому фиксировал каждую мысль, мелькнувшую у меня в голове. Не хотел, чтобы то, что сейчас кажется неважным ушло в небытие до того, как будет выяснена его истинная значимость.

Для успеха предприятия хорошему следователю, по моему мнению, был необходим план. И я его составил. Впоследствии я частенько дополнял и изменял его, но первоначальный план выглядел так:

1. Поминутное описание последнего дня Виктора моими глазами.

2. Последние дни жизни Виктора от мамы и папы.

3. Последняя неделя Витьки в школе.

4. Тщательный допрос Ивара.

5. Подсказки в личных вещах (записи, дневник? рисунки, ноты, номера телефонов, адреса, контакты, вырезки из газет….)

Теперь мне предстояло выяснить, не мог ли мой брат покончить собой добровольно.

Что я мог сделать для своего списка? Как минимум описать свой последний разговор с Витькой. Я вспомнил, что брат был выпившим, сказал, что поссорился с кем-то и позвал меня купаться. Я записал это и ушел в себя. Когда я вернулся в сознание, то обнаружил, что машинально нарисовал на развороте тетради пляж, себя на берегу, отвернутого от речки и Витьку в воде, наши вещи, пункт милиции, дорогу, несколько кустов, которые я запомнил. Этот рисунок я назвал «Картой места преступления».

Я гордился собой. И решил при встрече показать карту Ивару, чтоб он показал точно: откуда он пришел, куда ушел и что видел. Надо было дополнить рисунок его изображением.

На следующий день, выбрав удобный момент, я спросил у мамы:

– Ты не замечала ничего странного в последнее время в поведении Вити?

Она отказывалась верить в то, что ее любимый сын утонул, поэтому не оплакивала его и легко шла на такие разговоры.

– Кое-что было. Он стал каждый день говорить, что любит меня, и играл намного больше: и утром и вечером. Папа даже ругался, говорил, что голова болит от постоянного бренчания, помнишь?

Я помнил. И отец помнил тоже. Думаю, он чувствовал себя виноватым за свою раздражительность в эти последние дни.

– Теперь воцарилась тишина, а его голова болит больше прежнего. – Вздохнула мама. – Витя сказал перед уходом в школу, что наступил самый главный день его жизни.

– Ага. – Кивнул я, задрав кверху указательный палец правой руки, и удалился в свою комнату.

Это было важно. Мне он тоже в тот день говорил, что это самый главный день в его жизни и еще просил запомнить, что семья – это самое важное. Я срочно записал все, что вспомнил и узнал от мамы в «Дело об исчезновении Виктора Понамарева». Тетрадь заполнялась, история обрастала новыми фактами. На очереди был осмотр берега и точное нанесение кустов на карту, а также общение с Иваром и одноклассниками Витьки. Последним и, возможно, самым информативным шагом дела был обыск его части комнаты.

Я чувствовал себя счастливым, разумеется, лишь на столько, насколько это было возможно в нынешней ситуации. Я уже не был одинок в нашей с Витькой комнате, со мной всегда был мой верный молчаливый друг – «Дело». С ним я делился своими соображениями, строил гипотезы, советовался и молчал.

Опросить всех одноклассников Витьки не представлялось возможным, поскольку все они уже окончили школу, и большинство из них разъехались на учебу в более крупные города или же ушли в армию. Те немногие, до кого я добрался, отрицали даже малейший намек на конфликт и, как один, утверждали, что Витька в тот день был очень счастливым и доброжелательным.

– Он обещал вернуться на праздник. – Сказала Зина – Витькина подруга. – Мы его уговаривали остаться, но он сказал, что не сможет нормально отдыхать, пока не занесет свой аттестат домой. Поднял руку с аттестатом над головой и громко так заявил: «В этой корочке моя судьба! Вы меня еще узнаете!» А потом ушел. Это все. Я, правда, тебе сочувствую….

– Не надо. Спасибо. – Сказал я и, усевшись на уединенную скамейку на школьном стадионе, быстро записал Зинкины показания. Не было похоже, что Витька собирался утопиться, но может что-то случилось по дороге от школы до дома? Может он поссорился не с одноклассниками, а с кем-то еще?

В тот же день мне по плану предстоял обыск Витькиных вещей, но этому не суждено было сбыться. Подходя к дому, я встретил соседских мальчишек, которые сообщили мне, что в реке нашли утопленника. Они бежали к тому месту, я последовал за ними. Толпа зевак заполонила берег. Многие из них знали меня в лицо и понимающе расступались, давая пройти к телу, предположительно принадлежавшему моему брату. Труп прибился к берегу в том самом месте, где утонул Витька.

Наконец я выбился в первые ряды. Тело утопленника лежало на куске брезента, и было прикрыто им же. Я вырвался из толпы и подбежал к трупу. Еще до того, как кто-либо успел что-нибудь понять, я с силой одернул покров утопленника и ахнул. Моему взору предстал такой кошмар, от которого я не мог оправиться следующие несколько месяцев. Утонувший был явно молодым парнем, но на этом все: по лицу нельзя даже было определить цвета его кожи. Голова была ярко синюшной, даже в каком-то смысле черной, щеки и губы – опухшими, веки полностью закрывали выпученные глаза. От черно-синего лица вниз к груди, словно паутина, спускалась черная венозная сетка, она захватывала плечи и струилась вплоть до живота. Кожа в складках шеи и на руках отстала от тела и облезла, все еще держась тонкой пленкой в отдельных местах. Над локтями и по бедрам также отчетливо красовался сине-черный сосудистый рисунок. В остальном, это было тело невысокого слегка полноватого брюнета со слезающей повсеместно кожей, как при сильном солнечном ожоге, и со сморщенной кожей кистей и пяток. Никаких опарышей, выраженных трупных пятен, жуткого зловония и следов укусов обитателей реки не было.

Милиционеры с криком набросились на меня. Один оттащил меня от тела, а другой быстро прикрыл утопшего брезентом. Меня впихнули в толпу и приказали всем расходиться. Между тем, как я открыл брезент и тем, как меня оттащили оттуда, прошло не более пяти секунд, однако я запомнил каждую деталь. Намертво запечатлел ее в своем мозге. После этого я неоднократно видел во сне этот момент, с той разницей, что утопленник вставал и тянул ко мне свои сморщенные руки. Я просыпался от собственного крика и потом до утра не мог уснуть.

Итак, мне не пришлось быть экспертом по криминалистике, чтобы определить, что утопленнику не более месяца. Ну не мог он пролежать в воде все лето и не разложиться как следует. К тому же темные волосы, как и небольшой рост покойника, говорили в пользу непринадлежности его моему почти двухметровому тощему брату. Витька был увлеченной натурой. Он забывал поесть и поспать. Ему нужно было двигаться. В его сутках было в два раза больше времени, чем в моих. И, видимо, образовывалось это дополнительное время в основном за счет обеда и отдыха, столь необходимых мне.

Да и вообще, мы с Витькой были очень разными и внешне и внутренне. Внешне я походил на добродушного бурого мишку, плотного, но не толстого. Росту во мне к тому времени было около ста семидесяти пяти сантиметров, и, забегая вперед, отмечу, что я все-таки подрос до ста восьмидесяти двух сантиметров впоследствии. Волосы мои были черными, как у индейца, лицо широкое, круглое, улыбчивое, кожа смуглая. А вот брат мой был бледнокожим арийцем с голубыми глазами. Его, длинные для парня, светлые волосы были в постоянном бардаке. Я так и не понял, то ли они вились, потому что он был кудрявым, то ли просто хаотично спутывались, создавая видимость природных завитков. Но больше всего в Витькиной внешности с первого взгляда привлекал его орлиный нос. Это был выдающийся греческий профиль, острый с горбинкой. В купе с тяжелым пронзительным взглядом и взъерошенными назад волосами, этот нос делал Витьку похожим на птицу: мокрого воробья или охотящегося коршуна – по ситуации.

– Сережа! Сережа! Это он? – Услышал я голос, пробирающейся сквозь толпу матери.

– Нет! Не он! – Радостно ответил я, как будто это могло означать, что Витя жив.

– Ты уверен? – Уточнила она, приблизившись.

– Да. – Ответил и обнял ее. – Этот едва выше тебя.

Еще какое-то время все стояли, перешептываясь и переглядываясь, и вдруг относительную тишину разорвал душераздирающий женский крик. Я посмотрел туда, откуда он исходил, и увидел склонившуюся над уже неприкрытым телом женщину, очевидно, мать утонувшего.

– Пойдем отсюда. – Внезапно задрожав, сказала мама и потянула меня домой.

В каком-то смысле это была наша победа. Парень, пропавший восемь дней назад, всплыл, а Витька – нет. Что могло помешать ему всплыть, в случае утопления? Ведь к его ногам не был привязан груз, а рядом не было никого, кто мог бы придать его исчезновению насильственный характер…. Безусловно, я внес все эти события и мысли в «Дело об исчезновении Понамарева Виктора».

Говорят, неопределенность – хуже всего. Не знаю для кого это действительно так. Возможно, отец хотел бы, чтоб все это поскорее закончилось. Нам же с мамой легче было считать Витьку исчезнувшим без вести, нежели опознать его в распухшем трупе утопленника, лежавшего сейчас на берегу.

С того дня ничего особо не изменилось в нашем укладе, кроме того, что я начал играть на пианино. Каждый день после уроков Денис учил меня новым пьесам (гаммы я освоил довольно быстро). Как выпускник музыкальной школы, он авторитетно заявил, что у меня талант, и если я продолжу свое обучение, то за пару лет освою семилетнюю программу.