Как быть нормальным E-Book

I

― Я ненавижу свою мать.

– Простите, не уверен, что я правильно услышал, что Вы сказали.

– Я сказал, что я ненавижу свою мать.

– Эмм, мне кажется, Вы забежали слишком далеко вперед по сценарию.

– По какому еще сценарию? У Вас есть какой-то сценарий для меня?

– Нет, Алексей Игнатьевич, простите, я несколько некорректно выразился. Я имел в виду, что, как психотерапевт, очень ценю, что Вы сразу же, по сути, с порога выказываете мне подобное доверие, и достаточно открыты, чтобы поделиться таким личным фундаментальным фактом, но по всем законам жанра ему должны сопутствовать долгие вдумчивые беседы и месяцы психотерапии прежде, чем Вы смогли бы прийти к подобному открытию.

– Это да, конечно. Но я уже все знаю. Я могу присесть?

– Конечно, устраивайтесь, как Вам удобно.

– Так вот. Я читал книги. Много книг по психологии, по психотерапии, в частности. В том числе книги Ваших родителей, знаменитой четы Грайворонских.

– Это достойно похвалы. Раз Вы знакомы с теорией и имеете опыт в специальной литературе, то я смогу говорить с Вами напрямую, как специалист со специалистом. Но позвольте мне спросить, зачем Вы пришли на прием, если уже имеете точное представление о своем случае?

– Да, пожалуйста, терпеть не могу все эти ваши психологические уловки. Я их уже наслушался, и теперь чую за версту. А пришел я, собственно, потому, что Вы, как дипломированный психотерапевт, должны подтвердить это.

– Если Вам будет удобнее, можем перейти на «Ты».

– Извините, но нет. Я бы предпочел на «Вы», Борис Олегович. Мы совсем не знакомы.

– Хорошо, как Вам будет удобнее. Итак, Вы хотите, чтобы я подтвердил Вашу догадку о том, что Вы ненавидите свою мать. Верно?

– Да, все верно.

– Хорошо. Ваша мысль мне понятна. Но я хотел бы узнать, что будет, если я ее опровергну?

– Это невозможно.

– Почему? Дипломированный психотерапевт тут я, Вы сами это отметили.

– Да, верно. Но, знаете, это не первый мой сеанс; с Вами, понятно, что первый, но я бывал раньше у других докторов. Мы как раз и занимались тем, что я долго и медленно разматывал свой клубок воспоминаний и переживаний. А они в основном молчали, это, видимо, ваша основная отличительная особенность. Только не обижайтесь.

– Ну что Вы, все верно подмечено.

– Так вот, я же, когда все проговариваю, слушаю себя, пытаюсь понять, для этого же люди и ходят к психотерапевтам, чтобы понять себя? Верно?

– Вы ждете ответ?

– Да.

– На ваше предположение, что люди хотят понять себя?

– Ну да.

– Я не могу согласиться полностью с таким утверждением. Кто-то – несомненно, хочет понять и разобраться, другие – уже все знают, просто хотят выговориться и услышать поддерживающий совет и сопереживание.

– Ну вот, я скорее отношусь ко вторым. Только советы и поддержка мне не требуются.

– Хорошо. Допустим, Вы поведаете мне свою предысторию и причины, из-за которых Вы пришли к данному выводу. Я подтвержу, что ваша гипотеза верна. Что Вы планируете делать дальше?

– Дальше, согласно книгам, я должен пройти курс, при котором сделаю определенные операции, чтобы высвободить свой гнев и обиду на свою мать, и зажить нормальной жизнью.

– Позвольте узнать, почему Вы не сделали все эти операции уже, если Вы полны уверенности, что это так?

– Потому что ни один психоаналитик, к которому я ходил, не подтвердил мне, что это действительно так. А наводить напраслину на маму я не хочу.

– Уточните, пожалуйста, что Вы понимаете под «наводить напраслину»?

– Ну как же? Вы должны понимать, что после того, как мне всё подтвердят, то я должен буду высказать ей всё, что я о ней думаю. А это станет ударом для моей мамы.

– Вы слышали о технике, когда можно написать ей письмо, обычное бумажное письмо от руки, но не отправлять?

– Да, конечно, слышал. Это стандартный прием.

– Почему Вы не воспользовались им?

– Потому что это – та же напраслина, как Вы не понимаете? Как только я освобожу свою ненависть к ней, то все непременно материализуется. Мама меня учила, что мысли материальны, и если ты действительно чего-то хочешь, то все так и случится.

– Понимаю. Получается, Вы не можете высвободить свою обиду и гнев на Вашу маму, потому что тогда мысли материализуются, и это причинит ей боль?

– Да, все верно. Вы гораздо более понятливый, чем Ваши коллеги. Некоторым мне пришлось это объяснять чуть ли не месяц.

– Спасибо. Мне приятна Ваша похвала. Но при этом Вы сами говорите, что ненавидите ее. Разве эти мысли, которые Вы транслируете, не могут материализоваться?

– Нет, эти мысли только мои, и я, если и делюсь ими, то только на частных приемах. Поскольку никто еще не подтвердил, что они правдивы и не требуют освобождения, я не собираюсь их выпускать и что-либо делать с ними. По-моему, это очевидно.

– Позвольте еще вопрос: если Ваше предположение верное, то Вам, как я понял, в любом случае надо будет высвободить свой гнев и обиду на свою маму. Но разве в таком случае, это не станет ударом на нее?

– Станет, разумеется. Но в таком случае, я буду уверен до конца, что поступаю правильно, и она это заслужила. К тому же, у Вас наверняка найдутся советы и рекомендации, как это сделать корректнее, чтобы, так сказать, подсластить пилюлю.

– Я Вас услышал. Прежде чем мы начнем, я могу узнать, что говорили специалисты, с которыми Вам приходилось иметь дело ранее? Конечно, Вы вправе ничего не рассказывать, однако таким образом я смогу избежать ошибок, которые совершали мои коллеги, и помочь Вам быстрее.

– Быстрее? Впервые вижу психоаналитика, который хочет быстрее помочь пациенту и не высасывать из него кучу денег. Это радует.

– Справедливости ради, я должен заметить, что в большинстве случае психотерапия довольно длительный процесс, так как, даже если специалисту понятна проблематика пациента после первого приема, никогда не является целью, чтобы вывалить все на голову пациента сразу, потому что…

– Да-да-да, я все это знаю. Надо аккуратно подвести пациента к проблеме, помочь ему самому увидеть ее, потом вместе проработать, и также поддерживать на первых шагах в новой жизни. Я же говорил, что читал много книг. Кстати, хочу отметить, что мне очень понравилось, как излагают мысли Ваши родители. Я прочитал три самых известных труда: «Фрейдомарксисткая теория и ее применение для счастливой жизни Советского человека», «Гармония бытия в условиях коллективного хозяйства» и «Проблематика обретения свободы». Поэтому я Вас и нашел, хотя это было не так-то просто. Психотерапевт Борис Олегович Грайворонский – не самый популярный специалист в городе.

– Спасибо на добром слове. Насчет популярности – Вы правы, мне есть куда расти. Мои родители имели большое влияние. Но мы немного отвлеклись. Сможете поделиться, что говорили о Вашем случае другие психотерапевты? Раз Вы пришли ко мне, как я понимаю, никто из них не подтвердил Ваше предположение.

– Ой, если честно, они говорили прямо ну полный бред. Слава Богу, я до этого прочитал всю литературу, а то еще, чего доброго, поверил бы им.

– Можете поделиться конкретным примером?

– Вот взять последнего доктора: вроде умная женщина, с дипломами, голос приятный, кабинет богато обставленный, кушетка словно облако, едва не уснул, честно скажу, обстановочка была побогаче Вашей, но она и берет за сеанс, конечно, соответствующе ― чуть ли не в два раза больше. Прихожу, значит, к ней, это было в прошлом месяце, начинаю рассказывать, ну естественно про детство, о чем вы еще можете спрашивать? Про первые воспоминания, про детсад, про школу. Пять сеансов рассказывал, рассказывал. Ничего ей в начале не говорил, как Вам, думал, сама догадается, но ничего подобного. Она внимательно слушала, слушала, записывала у себя что-то в блокнотике, и вдруг говорит: «Мне ясна Ваша проблематика». И начинает, так аккуратно подводить к тому, что я, господи помилуй, фанатично люблю свою мать, и более того, не просто люблю, а испытываю к ней сексуальное влечение. «Уж простите», ― говорю я ей: «Но это полный бред!». Если честно, я даже не так ей сказал ― я был возмущен настолько, что вскочил с этой ее кушетки, и сказал, что она может засунуть все свои дипломы себе в задницу, и идти трахаться со своей матерью сколько ей угодно, а свою я ей трогать не позволю! И такую бредятину выслушивать не намерен! Развернулся и ушел. Оставил даже отзыв ей в интернете, что она шарлатанка, и чтобы остальные люди не велись на ее дипломы. Просто уму непостижимо! Как можно нести подобную чушь?!

– Вижу, Вы взволнованы. Хотите стакан воды?

– Нет, не хочу я никакой воды. Представляете, прошел целый месяц, а меня до сих это выводит из себя, стоит только вспомнить!

– Да понимаю, действительно крайне неприятно услышать подобное. Но неужели Ваш предыдущий психотерапевт так прямо всё это на Вас вывалила?

– О нет, конечно, нет. Вы же ничего в открытую не заявляете. Но я и так все понимаю из этих ваших наводящих вопросов.

– Что же, полагаю, Вы действительно хорошо осведомлены о принципах работы в психотерапевтической сфере.

– Естественно. Могу уже и сам книги писать. Там в принципе ничего сложного, всегда один и тот же посыл. Кого-то не любили в детстве, или наоборот ― любили чрезмерно, и как потом жить с этим дальше.

– Думаю, нам стоит вернуться к истокам, если позволите. Как Вы могли бы описать свое детство?

– Хорошее детство. Мама уделяла мне все свое время ― сколько, конечно, могла, играла со мной, обучала. Жили мы небогато, в маленькой однушке, но она все равно смогла меня вырастить, одеть и обуть. Пахала на двух работах для меня. В общем, я безумно ей благодарен за все.

– Приятно слышать, что у вас были настолько крепкие и хорошие отношения с Вашей мамой. А что касательно отца?

– Отца я не знал, он ушел до моего рождения, понятия не имею, кто он.

– Вы не предпринимали попыток разузнать о нем у своей мамы? Кем он был? Почему его нет рядом?

– Ну я, конечно, спрашивал в детстве. Она весьма корректно о нем отзывалась, что будто обстоятельства не позволили быть им вместе. Я сделал вид, что принял ее слова, но сразу понял, что он был просто, простите, мудаком, который нас бросил.

– Вы ощущали нехватку отца в детстве?

– Никогда! Мама смогла полностью компенсировать его присутствие.

– Алексей Игнатьевич, раз Вы читали литературу, то должны быть в курсе, что в полной мере заменить отеческое присутствие матерью невозможно.

– А вот у нее получилось! Я никогда не скучал по нему, у меня и не было нужды, потому что вся любовь мамы доставалась мне. Да, иногда появлялись типа отцы для меня в разные периоды и на разное время, кто-то даже задерживался у нас, некоторые даже хорошо ко мне относились. Но я все равно ненавидел их всех, и вместе с ними ненавидел свою мать.

– Вы понимаете, за что ненавидели мужчин Вашей матери, и за что ее саму?

– Конечно! Ее я ненавидел за то, что она выбирала всех этих уродов. Все они – грязь по сравнению с ней. Я видел, как они приходили к нам домой, как она им улыбалась, как покорно готовила им ужин, пока они топорно пытались со мной говорить или играть, помню их запах пота, их было много, но каждый пах одинаково, словно отпрыски одной огромной мерзкой свиноматки. Видел, как они тискали ее украдкой своими грязными лапами, считали, раз они принесли бутылку коньяка и мне горсть вшивых леденцов, то теперь они здесь хозяева. Видел, как мать с благодарностью принимала это. Слышал, как они хрипели и стонали по ночам, как скрипели старые пружины ее кровати. Тихонько, чтобы я не услышал. Но я-то все слышал! Я чувствовал гадкий запах их дешевых сигарет, что тянулся через форточку. Он оставался в моей комнате всю ночь. И я не мог спать, лежал с открытыми глазами и слушал их храп через стенку. Только с рассветом мне удавалось заснуть. Я лежал на старом жестком диване на кухне и ненавидел их просто за то, что они существовали, ненавидел ее за то, что она принимала их существование. За то, что впускала их в нашу жизнь, когда мы могли бы быть просто вдвоем. Нам же было так здорово вместе. Я не понимал, зачем они нужны.

– Вы можете вспомнить, как чувствовали себя в те периоды, когда в вашем доме не было посторонних мужчин?

– Разумеется. Когда мы были вдвоем – это было самое прекрасное время. Она уделяла мне все свое внимание. Зачастую она старалась порадовать меня походом в какие-нибудь интересные места, типа зоопарка или планетария. Потом заходили в кафе, где она обязательно покупала мне что-нибудь из сладкого. Возвращались домой уставшие и довольные, включали телек и засыпали вместе под какой-нибудь фильм. Чудесные времена.

– В какой момент вы перестали жить вместе?

– О, это случилось практически сразу после моего окончания института. Я хорошо помню этот день. В то время к нам перестали приходить все эти ее ухажеры, и мы довольно долго жили только вдвоем. Когда еще учился, я подрабатывал ночным сторожем, чтобы как можно реже пересекаться с этими выродками. Но во время написания диплома мне пришлось прекратить работать по ночам, сил совсем не хватало. Я учился по специальности «Машиностроение» ― приходилось много чертить, а на вахте совершенно не получалось ― то и дело дергали. Поэтому я закончил с подработками на пару месяцев и проводил почти все время дома. Слава богу, тогда к нам никто не приходил, все было хорошо, я чувствовал себя спокойно, мама тоже была с виду радостной. Не знаю, выгнала ли она всех, или просто так получилось. Я у нее не спрашивал. Старался сосредоточиться на учебе.

Все прошло хорошо, защитился с отличием. Я немного отдохнул и принялся искать себе работу. Нашел довольно быстро ― позвали инженером на небольшой завод по производству сельскохозяйственной техники. Конечно, не самые большие деньги, но сразу после института, да и еще и по специальности – я был бесконечно рад. И мама сказала, что очень гордится мной.

Вот тогда и наступил наш последний день, хотя еще с утра такого и предположить было невозможно. Наверное, в этом вся суть ― последние дни всегда приходят неожиданно. После обеда мы с мамой пошли выбирать мне рубашку для первого рабочего дня. Специально отправились в огромный торговый центр, долго и упорно искали, я просмотрел где-то с полусотни всяких. В итоге все-таки нашли ― красивую такую, голубую с белым воротничком. Недешевая, правда, была, но как только я ее примерил – сразу понял, что моя. Мама сказала, что я в ней будто молодой миллионер. Да я и сам чувствовал себя в ней лучше всех. После покупки мама настояла, чтобы мы зашли в кафе, хотя обычно мы так себя не баловали в то время. Но был повод. И настроение было такое, что казалось, что с этого момента все у нас будет хорошо. Не знаю почему, всего лишь рубашка и первая работа через пару дней, но у меня была мысль, что ничего плохого уже произойти не может. У Вас было такое чувство?

– Да, я понимаю, о чем Вы говорите.

– Так вот. Мы зашли в кафе, даже помню, что заказал себе пасту и кусочек торта «Наполеон». Мама взяла себе чай, сказала, что не голодна. Я был ей так благодарен, что хотел и ей что-то подарить, чем-то порадовать. Но она, конечно, сказала, что ничего ей не нужно, главное, чтобы я был доволен. Она все отнекивалась и отнекивалась, но я не мог просто так это оставить. Я сказал, что отлучусь в туалет, а сам побежал и купил ей букет из трех роз. Она удивилась, говорила, зачем, но я видел, как она была счастлива. Я ни разу не видел, чтобы хоть кто-то из ее мужчин принес ей цветы хотя бы раз.

Когда мы вернулись домой, было уже довольно поздно. Я упал на диване в зале без сил. Но мне совсем не хотелось идти спать к себе на кухню, не хотелось заканчивать этот чудесный вечер. Мама поставила цветы в вазу, потом сделала чай и села возле меня. Помнится, мы даже не говорили, просто сидели разморенные длинной прогулкой и прихлебывали чай. Включили телек, а там как раз начался старый дурацкий боевик со Стивеном Сигалом про террористов на корабле, прямо из моего детства. Мы начали его смотреть и как-то совершенно неожиданно уснули.

Разбудил нас среди ночи крик ― неожиданно заявился один из ее прежних сожителей, которого я уже забыл, когда видел в последний раз. Оказывается, мать дала ему дубликат ключей на кой-то черт. Он исчез на несколько месяцев хрен знает куда, а именно в ту ночь решил заявиться, будто все только и ждали его возвращения. Он орал что-то вроде: «Какого хрена этот сопляк спит с тобой? Что за долбанный извращенец? Откуда цветы? Это какой-то новый ебарь тебе принес?» и прочую ересь. Мать пыталась его успокоить, раболепно обнимая. И ровно в тот момент я почувствовал такую злобу и обиду, такую горечь, прожигающую меня насквозь. То, что эта сцена происходила после такого прекрасного вечера, только усиливало эффект. Будто с самой вершины счастья меня сбросили на самый низ, обратно в самые глубины ада. И я не выдержал. Схватил хрустальную вазу, в которой стояли цветы, и со всей силы заехал ему по голове. Этот урод отлетел к стенке, у него пошла кровь. Я думал, что теперь он уберется и больше никогда не вернется к нам. Но мать бросилась к нему, успокаивая и утешая, приложила к голове полотенце и уложила на кровать. Мне она не сказала ни слова, даже не посмотрела на меня. Я так и стоял в центре комнаты, сжимая разбитую вазу в руке. После чего я сбежал из квартиры. Ту ночь провел на вокзале, а потом меня приютил товарищ по институту. Позже забрал вещи, хотя какие у меня там вещи, всего ничего. И все. Мать просила меня остаться, говорила, что выгнала этого товарища, что он уже никогда не вернется. Но я просто не мог уже там оставаться, я больше не верил ей.

– Какие сейчас у Вас отношения с матерью?

– Нормальные отношения. Навещаю ее несколько раз в год.

– Как Вы себя чувствуете во время этих визитов?

– Не знаю, нормально себя чувствую. Но иногда бывает, что подкрадываются воспоминания детстве в этой квартире, а вместе с ними появляется и чувство ненависти к ней. Тогда я сразу начинаю собираться и быстро ухожу.

– Сейчас Ваша мама живет одна?

– К ней вроде все еще заходят всякие знакомые, не знаю, не могу сказать наверняка. Я сейчас живу далеко от нее. Да и так хватает дел и без нее: работа, жена. Не особо интересуюсь, как она там. Но думаю, ничего не изменилось в ее жизни.

– Если я правильно понимаю, повзрослев, Вы не изменили свое отношение к ней?

– Нет, это чувство навсегда осталось во мне. Я, конечно, благодарен ей за все, что она для меня сделала, но это ничего не компенсирует.

– Вы упомянули, что Вы женаты. Как протекает Ваша семейная жизнь?

– Какое это отношение это имеет к теме вопроса?

– Напрямую никакого. Но чем большим количеством информации Вы поделитесь, тем картина Вашей ситуации будет полнее для меня. Вы вправе не отвечать на вопросы, если считаете нужным.

– Ну уж нет, я отвечу. Если я откажусь, Вы решите, будто я что-то скрываю. А скрывать мне абсолютно нечего! Хорошо протекает моя семейная жизнь. На той своей первой работе я встретил прекрасную девушку, она работала в отделе кадров. Сначала я ее даже не замечал, она очень скромная и не любит выделяться. Но как-то во время ежегодного инструктажа по технике безопасности мне выпал шанс познакомиться с ней ближе: у нее тихий голос, очень добрая улыбка. Я долго не решался позвать ее на свидание, стеснялся. Но в конце концов набрался сил, позвал на прогулку в парке. Вот с тех пор мы вместе, пятнадцать лет как уж. И я очень доволен: она добрая, хозяйственная, души во мне не чает, с ней спокойно и легко. Я ее люблю.

– Алексей Игнатьевич, приятно слышать, что в семейной жизни у Вас все так прекрасно. По описанию, Ваша жена прекрасный человек. Но я заметил, что ее черты, что Вы отметили, во многом пересекаются с описанием Вашей матери. Как Вы сами думаете, у Вашей жены есть какие-нибудь схожие черты с Вашей мамой?

– В смысле? Что Вы имеете в виду?

– Вы когда-нибудь проводили параллели между ними? Общие или наоборот, кардинально разные черты?

– К чему Вы клоните?

– Я ни к чему не клоню. Просто интересуюсь Вашими мыслями по данному аспекту. Если Вы не хотите об этом говорить, то…

– В смысле, если я не хочу говорить об этом?! Думаете, мне есть что скрывать? Думаете, я представляю свою мать, когда ночью в постели с женой? Вы что ли все с ума посходили?!

– Алексей Игнатьевич, пожалуйста, успокойтесь. Я ничего подобного не имел в виду.

– Ты меня что ли за дурака держишь? Я же сказал, что знаю все ваши психологические уловки! Жена – это жена, мама – это мама. Жену я люблю, как женщину, мать я люблю, то есть ненавижу, как человека. И уж точно никогда я не испытывал никаких сексуальных позывов. Это же очевидно! Почему вы везде выискиваете тему секса? Какого черта я плачу пять тысяч за час, чтобы доказывать очевидное, и чтобы еще при этом меня выставляли каким-то сраным извращенцем? Знаете что? Идите к черту, доктор! Да вообще какой доктор? Очередной шарлатан! Родителям за тебя было бы стыдно! Я ни минуты здесь находиться не собираюсь!

– Пожалуйста, успокойтесь, Алексей Игнатьевич! Дайте мне объяснить! Время сеанса еще не закончилось, у нас еще есть время.

– Плевать! Не собираюсь тут больше сидеть. Деньги можешь оставить себе, клиентов у тебя все равно не будет с такой работой все равно не будет!

II

Алексей Игнатьевич стремительно покинул кабинет, от души хлопнув дверью на прощание. Из-за этого со стены упал диплом Грайворонского о высшем образовании в области психологии. Борис встал с кресла и поднял его ― от удара сломалась рамка и треснуло стекло.

«Символично», ― подумал Грайворонский. Но сразу осекся: «Что в этом символичного-то? Просто упал от удара дверью». Он уже давно старался останавливать свою мысль ровно в тот момент, когда она только-только цеплялась за какое-либо ничтожно малое наблюдение. Потому что прекрасно знал, что если не сделать этого вовремя, то мысль укоренится, начнет развиваться, и повлечет за этим долгий и изнурительный поиск всех возможных смыслов и значений для этого наблюдения.

Разумеется, данное самоограничение применялось им только в свободное от пациентов время. На сеансах все-таки эта черта является неотъемлемой частью арсенала любого уважающего себя доктора, потому что только с ее помощью можно разгадать уловки психики и увидеть причину проблемы обратившегося за помощью человека.

Это фундаментальные заветы классической школы психотерапии – наблюдать пристально и терпеливо, дожидаясь, пока легкое, ничем не примечательное на первый взгляд движение руки, нервное покашливание или неуместный словесный оборот себя проявят; зацепиться за них и, если повезет, вытянуть на поверхность куда более массивную материю забытой травмы или подавляемого чувства. Конечно, не все направления современной психотерапии используют эту технику для лечения. Но сам Грайворонский применял ее в практике, зачастую довольно успешно, поскольку именно примечание и раскрытие подобных мелких деталей становились отправной точкой в изменении самоощущения пациента.

В профессиональной практике эта техника, несомненно, приносила реальную пользу, а вот в обыденной жизни ― зачастую лишь головную боль. Все потому, что эти проявляющие себя символы требуют трактования, а это занятие в крайней степени неблагодарное, и даже вредное. Не из-за того, что Грайворонский постоянно ошибался— это можно было бы списать на теорию непостижимости хаоса и собственную самонадеянность. Тогда все было бы проще, и эти мыслительные упражнения были бы просто бессмысленной забавой, жевательной резинкой для мозга. Куда хуже получалось, когда он оказывался прав, но его правда отличалась от правды окружающих. А когда сталкиваются две правды, то никакого общего согласия найти не получится. Это касается как людского мира, так и всей Вселенной в целом. Только Вселенная ничего не станет истерически оспаривать ― она просто спокойно и без самодовольной улыбки покажет свою правду, а вот людской мир обязательно устроит скандал, да еще и сопроводит это нелицеприятными высказываниями и общим настроением испорченного вечера.

Поэтому, как только пациент выходил из двери его приемного кабинета, Грайворонский натренированным усилием воли заставлял замолкать свою детективную часть сознания, как нарекла эти мыслительные процессы его бывшая жена, и старался не придавать смысл отдельным проявлениям и всему хаосу в целом, насколько бы он ни был детерминирован по некоторым теориям. Пытаться понять каждое событие – это надо быть сродни Богу, а таковым он точно не являлся. Опять же по словам его бывшей жены.

Держа в руках разбитую рамку, Грайворонский задумчиво огляделся по сторонам. Разъяренный пациент все-таки был в чем-то прав ― действительно не самый выдающийся у него кабинет. Достаточно маленький. У окна стоял массивный деревянный стол, за которым он практически никогда не сидел. Стол перешел ему по наследству из кабинета отца, поэтому чувство, что это место не его, и что, как только он за него сядет, его тут же выгонят, как зарвавшегося мальчишку, до конца никогда не отпускало. Но он не мог и помыслить, чтобы избавиться от стола. Во-первых, это настоящая реликвия, ставшая свидетелем множества свершений и открытий в области советской психологии. А во-вторых, он просто выглядел внушающим доверие. В те моменты, когда Борис чувствовал, что его высокого роста и очков недостаточно, чтобы убедить пациента в своей точке зрения, он вставал и как бы невзначай облокачивался на стол. У пациента сразу же складывалось впечатление, что человек, у которого есть такой внушительный предмет интерьера, точно знает, о чем говорит. По всем заветам жанра в центре помещения располагались кресло и кушетка из черной кожи, специально подобранные из одного комплекта мебели. Они были повернуты лицом друг к другу, так чтобы пациент в любой момент мог посмотреть в глаза своему доктору. Согласно учебникам, это способствует налаживанию терапевтической связи. У стены разместился книжный стеллаж, заполненный армадой медицинской литературы. Рядом висели несколько дипломов в рамке. В дальнем углу стояла пара монстер в кадках бирюзового цвета, которые в свое время принесла в кабинет его бывшая жена со словами, что эти растения должны добавлять уюта и располагать на доверительную беседу. Он никогда не понимал, почему именно монстеры являлись символом диалога, но послушно оставил их в кабинете и не трогал даже после развода.

Грайворонский положил свой диплом на стол, подошел к зеркалу, поправил очки, ладонью пригладил волосы, задумчиво вздохнул и неохотно вышел из кабинета, прекрасно понимая, какой разговор его сейчас ожидает. За дверью располагалась зона ресепшена, где обычно сидели пациенты в ожидании, когда их пригласят на прием. В этом же помещении было рабочее место Марфы Ивановны, его верного секретаря, которая еще работала при практике его родителей. Это была женщина, чей облик не менялся последние лет тридцать: она была крепкого телосложения, с твердой осанкой и всегда одинаково безукоризненно уложенными в пучок медными волосами. Марфа Ивановна была равнодушна к косметике, но для своего возраста выглядела очень достойно. В гардеробе она предпочитала деловые костюмы, впрочем, иногда могла разбавить их каким-нибудь аляповатым аксессуаром. Грайворонский знал ее, сколько себя помнил. В детстве он провел с ней чуть ли не столько же времени, сколько со своими родителями, дожидаясь, пока те закончат свои рабочие дела. На протяжении тридцати лет она наблюдала, как он превращается из непоседливого мальчишки, который с трудом мог усидеть несколько минут на одном месте, в сутулого уставшего взрослого мужчину, который был готов сидеть часами в кресле за деньги. С другой стороны, Борис также стал свидетелем превращения молодой студентки с огромным сердцем, жаждущим помогать всем несчастным, в женщину предпенсионного возраста, которая все еще была не чужда сострадания, однако круг тех, к кому оно проявлялось, сократился со всего мира до количества пальцев на одной руке.

– Это уже третья хлопающая дверь за месяц. Борис, ты хочешь, чтобы я осталась без работы? – вращаясь в кругу психотерапевтов почти всю свою сознательную жизнь, она так и не переняла их манеру уклончивой обходительности, всегда отдавая предпочтение прямым вопросам.

– Всего лишь вторая, Марфа Ивановна. И меньше всего в жизни я хочу, чтобы Вы остались без работы.

– Тогда почему после первого приема клиенты хлопают дверьми?

– Гнев – это естественный признак сильного отрицания, явления достаточно частого в психотерапии, и иногда необходимо…

– Борис, я все это прекрасно понимаю, все-таки в этом бизнесе побольше твоего. И по моему личному опыту, лишь в очень редких случаях после хлопнувшей двери случается следующий раз с кротко открываемой дверью. А если нет кротко открываемой двери – нет и денег за прием. А если нет денег за прием – нет и зарплаты для Марфы Ивановны. Понимаешь, Боря, к чему я веду?

– Кристально ясно, Марфа Ивановна.

– Я же сидела в приемной у твоих родителей, упокой Господь их душу. У них было гораздо меньше хлопающих дверей.

– Да, я помню, тоже достаточно времени там провел. Хлопающих дверей было действительно меньше.

– Вот и я об этом. И благодаря этому, я достойно жила, купила квартиру, оплатила операцию и похороны мужа, согласна нерентабельная была инвестиция, но все же, а сейчас оплачиваю обучение детей за границей. А если хлопающие двери продолжатся, то голландские университеты я точно не потяну.

– Я прекрасно Вас понял, Марфа Ивановна. Но сейчас другое время. Раньше люди не позволяли себе такого. Во времена работы моих родителей люди кротко открывали двери по умолчанию. А сейчас каждый мнит себя специалистом и приходит лишь бы убедиться в своей правоте. Вы же видели его анкету?

– Да видела, очевидно, что хочет трахнуть свою мать. Тут не надо заканчивать университеты, чтобы это понять.

– Ну да.

– Ну что «ну да»? Зачем ему это было озвучивать?

– Я ничего не озвучивал. Он начитался книг по психологии, и любое поползновение в сторону персоны его матушки сразу воспринимает в штыки. Горячится, выбегает и хлопает дверью.

– Понятно. Но может стоило растянуть на пару сеансов, прежде чем совершать поползновения? Дать ему рассказать все, предоставить свою точку зрения?

– Может быть и стоило.

– Но теперь уже поздно. Ты в курсе сколько у тебя на сегодня еще приемов назначено?

– Вроде бы два.

– Ноль, Борис, ноль. Был один, но и тот отменили. А знаешь сколько на завтра?

– Точно два.

– Нет, Борис. Ноль.

– Вроде же был кто-то… Ладно, значит, я свободен до послезавтра.

– Скоро все мы будем свободны с такими тенденциями на очень долгое время.

– Марфа Ивановна, хотя это и противоречит врачебной этике, я обещаю, что впредь буду куда более учтивым и, даже если случаи будут простецкими и пустячными, приложу все усилия, чтобы растянуть их проработку на как можно большее количество сеансов. Ровно на такое, чтобы Ваши дети успели закончить университет и найти себе высокооплачиваемую работу.

– Спасибо. Осталось найти клиентов.

– Уважаемый Алексей Игнатьевич не преминул упомянуть, что моя практика не самая популярная в городе.

– Борис, я тут подумала, с такой статистикой нам нужна дополнительная реклама.

– Какая еще реклама, Марфа Ивановна? Сайт у нас есть, телефон тоже доступен.

– Да, правда я уже забыла, когда по нему кто-то записывался. Может какие маркетинговые фишки придумать?

– Маркетинговые фишки? Серьезно?

– Да. Я же тут вообще-то, когда мне нечего делать, не кроссворды разгадываю, я изучаю рынок и тенденции.

– Я в этом совершенно ничего не понимаю.

– Да тебе и не надо. Я займусь этим. А ты помни, что ты именно психотерапевт, и перед тобой живые люди, а не ходячие головоломки. Не надо выпаливать свои догадки сразу же, какими бы блестящими они тебе не казались. Просто постарайся, чтобы клиенты со своими проблемами оставались на то время, которое потребуется, и решали их по итогу. Последнее очень полезно для отзывов и привлечения новых клиентов.

– Хорошо, Марфа Ивановна. Вы не могли бы в перерыве между изучением рынка и его тенденций найти мне рамку для диплома?

– А что случилось?

– Упала и разбилась от удара дверью.

– От, паразит! В наших текущих условиях тебе понадобится самая крепкая рамка.

– Само собой. Спасибо, тогда я пойду, надо дочь забрать.

– Конечно, иди, иди. Алисоньке привет передавай. А стой!

– Да?

– Как думаешь, трахнет ее или нет?

– Кто? Кого?

– Ну этот мать свою.

– Господи Боже, Марфа Ивановна!

– Ну что? Я за тридцать лет на своем месте столько всякого наслушалась, что такие заскоки для меня как детские шалости. Так что?

– Нет, он боготворит ее настолько, что никогда не сможет даже прикоснуться, не то, что осквернить.

– Ну и хорошо. А после того, как та отдаст Богу душу?

– Марфа Ивановна, ну честное слово!

– Что? Я знала и такие случаи. Ладно, все, молчу.

III

Вечером, наконец, настал тот момент, которого Грайворонский действительно ждал с нетерпением, в отличие от большинства остальных моментов в его жизни ― он мог провести целый вечер со своей дочерью. Перед такими встречами он всегда немного волновался, стараясь придумать развлечение для Алисы: будь то поход в кино, аттракционы или еще на какое-нибудь мероприятие, что могло бы понравиться ребенку. По этому поводу приходилось консультироваться с бывшей женой, так как он хотел, чтобы ребенку было действительно интересно, а сам он был плохо осведомлен, чем сейчас интересуются пятилетние девочки. По другим вопросам с женой он практически не контактировал, разве что стандартные текстовые поздравления на День рождения.

Но в этот раз план с развлечениями придумывать не пришлось, поскольку девочка на днях переболела простудой. В этот вечер она уже чувствовала себя хорошо, но еще не настолько, чтобы таскать ее по людным местам. Это вызвало еще больше волнения у Бориса – теперь надо будет развлекать ребенка своими собственными силами, а в этом у него не было большого опыта. С женой они развелись, когда Алисе только-только исполнилось три года. У жены довольно быстро появился новый ухажер, с которым они стали жить вместе спустя пару месяцев. Борис отнесся к этому стоически ― разумеется, ему не нравилось присутствие постороннего мужчины в доме, который он когда-то считал своим, но Кирилл, новый мужчина его жены, по рассказам дочери очень хорошо к ней относился. А чем больше окружающих людей любят ребенка, тем лучше. Бабушки и дедушки по отцовской линии у Алисы уже не было. Она даже не успела их запомнить ― они скончались с разницей в неделю, всего спустя полгода после того, как девочка появилась на свет. Старики были очень рады ребенку, строили планы, как будут брать ее на выходные на природу в загородный дом. Но у рака поджелудочной и инфаркта были свои планы. Да и загородного дома больше не было – его пришлось продать, чтобы Грайворонский смог позволить себе квартиру в далеко не таком престижном районе, где располагалась его приемная. Двушка же на Садовой, где он провел свое детство и начало настоящей взрослой жизни, отошла в полное распоряжение жене и дочери.

И вот он вновь стоял перед дверьми подъезда с витражным остеклением, который был ему бесконечно знаком, набрал по памяти код от домофона, поднялся на третий этаж и нажал на звонок. За дверью послушались приближающиеся шаги и мужской голос.

– Привет, Борис! Алиса почти готова, надевает свитер. ― дверь открыл Кирилл. Он всегда был приветлив и вежлив с Грайворонским, прекрасно осознавая, какое место занимает. У Бориса даже при всем желании не получалось ненавидеть его ― Кирилл ни разу не был замешан в чем-то отрицательном или постыдном, что жена, что дочь отзывались о нем исключительно положительно. Беглый психоаналитический анализ при периодических встречах тоже не выявил каких-либо отклонений. Так что Грайворонский воспринимал его просто как данность жизни, отдавая себе отчет, что все могло быть гораздо хуже.

– Привет, Кирилл. Как здоровье Алисы? – Борис машинально пожал протянутую ему руку. У Грайворонского никогда не получалось отвечать Кириллу на той же дружелюбной ноте, как бы он не старался. А Кирилла, казалось, это нисколько не тревожило – он всегда отвечал ослепительной улыбкой на любую колючую фразу. Он являлся ходячим воплощением физического и ментального благополучия: высокий, красивый, белокурый, подтянутый, всегда дружелюбный и открытый, с хорошей родословной и высокооплачиваемой работой. Если бы все люди были такими, то Грайворонский давно остался бы без работы.

– У нее уже практически все прошло. Температуры нет. Чувствует себя хорошо, играет. Остались немного сопельки, но так, остаточные явления.

– А где Марианна?

– Марианна сегодня отдыхает.

– В смысле «отдыхает»? От чего она успела устать?

– Она целыми днями сидела с болеющим ребенком, так сегодня она пошла немного проветриться. Ушла менее часа назад.

– То есть не могла подождать, чтобы передать мне Алису лично? Я пришел вовремя.

– У нее же тоже планы есть. Да и в чем проблема? Девочка же не осталась одна.

– Ладно.

– Как твои дела, Борис? Как практика?

– Все в порядке, Кирилл, спасибо.

– Если честно, никогда не понимал, зачем люди ходят к психотерапевту.

– Что же, тогда можно сказать, что ты счастливый человек.

– Думаю, что так оно и есть. А то, что это говорит, дипломированный психолог делает это заявление еще более правомерным.

– Человеку не нужен психолог, чтобы правомерно подтвердить, что человек счастлив.

– Папа, привет! – в дверях показалась Алиса. Девочка с двумя заплетенными косичками и рюкзачком через плечо смотрела на отца своими большущими голубыми глазами снизу вверх.

– Привет, Лисюнь! – Борис присел и поцеловал дочь. Ее носик действительно был еще немного красным, но выглядела она вполне здоровой.

– Ты завтра отвезешь ее в садик? – спросил Кирилл на прощание.

– Да, как обычно – Грайворонский взял дочь за руку, и они вместе зашагали по ступенькам вниз.

– Пока, Алисонька!

– Пока, Кирилл! – попрощалась девочка уже с пролета ниже.

Отец и дочь дошли до машины. Грайворонский усадил ребенка в детское кресло после чего протянул ей подарок – новую куклу, которую ему впервые пришлось выбирать без чьих-либо подсказок, разве что консультанта в магазине, который упомянул, что это сейчас самая популярная игрушка среди девочек дошкольного возраста. Сам Грайворонский скептически относился к куклам, поскольку предпочитал игрушки, которые развивали мышление или фантазию ребенка, но в этот раз пришлось выбрать самый простой вариант.

– Спасибо, такая у меня уже есть, Кирилл подарил, ― девочка с улыбкой приняла подарок.

– Ну отлично, будут близняшки. Сможешь выбрать какая из них будет злобной, – Борис пытался скрыть досаду за шуткой, которая вряд ли подходила для пятилетних.

– Почему какая-то из них должна быть злобной? Почему они обе не могут быть хорошими?

– Вообще, конечно, могут, Лисюнь. Пусть обе будут хорошими.

– Вот у нас в садике есть близнецы, Саша и Маша.

– Их родители явно не страдают от недостатка фантазии.

– Почему?

– Извини, просто мысли вслух. Так что там с Сашей и Машей?

– Они близняшки. Правда Маша – девочка, а Саша – мальчик. Но они все равно очень сильно похожи. Разве что у них одежда разная. Не будет же Маша ходить в мальчиковой одежде.

– Само собой.

– Так они оба добрые. Маша мне разрешает играть с ее игрушками, а Саша, мне его игрушки не интересны, он отдает мне свои конфеты иногда, так как ему запрещают много есть сладкого.

– А тебе разрешают?

– Мама мне тоже не разрешает, но, когда Саша приносит мне конфету, я всегда ее беру. Потому что он хороший, и потому что мне нравятся конфеты.

– Лисюнь, маму тоже надо слушать, она же не будет тебе рекомендовать плохое. Поэтому, когда в следующий раз Саша будет предлагать тебе конфету вежливо откажись или, чтобы он не обижался, отдай кому-нибудь еще, кому родители не запрещают есть сладкое. Умение отказывать мальчикам тебе еще пригодится в жизни.

– Почему?

– Потому что мальчики не всегда будут давать тебе конфеты просто так.

– А что им от меня будет нужно? Сейчас вот мальчишки не играют с нами.

– Потом начнут.

Грайворонский терпеть не мог выражения «Вырастешь – поймешь», и всячески старался его избегать в беседах с дочерью. Потому что истины, если их вовремя не донести отчетливо и понятно, никогда не запомнятся, и не пригодятся в последующем. В принципе, это же работает и со взрослыми.

– Что-нибудь хочешь послушать, пока едем? Что тебе сейчас нравится?

– Мне нравятся песни из сказки про мальчика-волшебника.

– Гарри Поттера?

– Кого?

– Что за мальчик-волшебник?

– Это мультик про мальчика, который попадает в волшебную страну с зачарованным лесом, и помогает другим героям с их проблемами.

– Похоже на мою жизнь, ― задумчиво произнес вслух Грайворонский, выруливая на оживленное шоссе.

– Почему? Ты тоже был мальчиком-волшебником?

– Нет, Лисюнь, волшебником я никогда не был. К сожалению. Было бы намного проще. Так, песен про зачарованный лес у меня нет. Агата Кристи вряд ли тебе понравится, хотя…

– Кто?

– А так, музыкальная группа раньше была одна. Давай посмотрим, что играет по радио.

– Давай.

Грайворонский принялся переключать радиостанции, но ничего подходящего не находил. Поп-хиты, джаз, новостные дайджесты и скучнейшие диалоги. В конце концов он наткнулся на детское радио с песенками из старых советских мультфильмов.

– Ты знаешь эти песни, Алис? Мне родители ставили их в детстве.

– Да, слышала, ― ответила девочка без особого энтузиазма.

– Оставить или поискать еще что-нибудь?

– Можно оставить.

Из динамиков заиграли Бременские музыканты, Грайворонский сосредоточился на дороге, а его дочь, вполуха слушала песню, наблюдая в окне за вереницей уличных огней.

Через полчаса они добрались до места. Квартира Грайворонского располагалась в ближайшем замкадье – маленькая двухкомнатная квартира в старом пятиэтажном доме, площадью ровно в два раза меньше, чем та, из которой пришлось уехать. Убранство было спартанским, только все необходимое, что нужно для жизни. Из излишеств можно было выделить только акустическую гитару, висевшую на стене, артефакт из творческой юности, но Грайворонский к ней практически не прикасался, разве только для того, чтобы протереть пыль раз в месяц. На фоне остальной квартиры только маленькая спальня выделялась своим уютом – именно она и предназначалась для визитов дочери. В ней были и зеркальце, и красивые занавески, покрывальца и подушки, в углу аккуратно были расставлены игрушки, которые Алиса оставляла после своих визитов. После того, как Борис отвозил дочь в садик на следующий день, то не трогал ничего в комнате, сохраняя внутри маленький беспорядок, что оставляла Алиса, просто ради того, чтобы как-нибудь вечером открыть дверь в спальню, и посмотреть на нее без какой-либо цели или смысла. Только в вечер накануне следующего приезда дочери он готовил комнату для постоялицы: прибирался, менял белье на кроватке, аккуратно собирал игрушки.

Борис с дочерью зашли в квартиру. Она сразу отправилась в свою комнату для инспекции, а Борис в это время быстро оглядел остальную квартиру в поисках того, что следовало бы спрятать от маленькой девочки. Но в этой квартире прятать было нечего, ни от кого. Алиса, удовлетворенная состоянием своего уголка, вернулась в прихожую.

– Ты голодная? – спросил Грайворонский.

– Да, немного.

– Как насчет моей фирменной картошки с курицей?

– Хорошо.

– Тогда скорее же пойдем на кухню, а то лично я умираю с голоду.

Пока Борис резал ломтиками картошку и куриное филе, Алиса за обеденным столом разыгрывала сценку знакомства своих кукол-близняшек. Словно они были разлучены в детстве и сейчас, снова встретившись, выясняли, что нравится им обеим. Удивительно, но нравилось им одно и то же: котята, конфеты, мягкие игрушки и солнце. И делать они умели они одно и то же: лазить по деревьям, считать в уме и разгадывать загадки. Грайворонский вспомнил случай из еще университетской практики, когда разбирали случай двух близнецов, только одному досталось все: талант, умения, внимание, удача, а другому оставались лишь объедки, отсюда рождалась патологическая зависть, которая сохранялась на протяжении всей жизни. Случай был исключительный, поскольку обычно этот сценарий может иметь при братских связях с некоторой разницей в появлении на свет. Но у тех близнецов разница была в полчаса. Биологически эта разница объяснялась положением плодов в утробе и неравномерностью их питания, тем самым развития. Потом в голове сразу же возникла явная библейская отсылка. Пытаясь, вспомнить, что случилось согласно преданиям с Каином после всем известных событий, Борис чуть не отрезал себе палец.

Высыпав все на сковородку и щедро справив маслом, Грайворонский снова повернулся к дочери. Та знакомила остальных своих игрушек со вновь обретенной сестрой: представила ее фиолетовому бегемоту по имени Сергей, совенку и рыжему котенку без хвоста. «Довольно необычный набор игрушек», ― отметил про себя Грайворонский. Его очень порадовало, что бегемот, которого он принес ей на четвертый День рождения, был все еще с ней, и даже был удостоен чести быть представленным первым. И имя, которое Грайворонский ляпнул, не задумываясь в момент вручения, держа в уме одного крупного и трудно раскручиваемого пациента, все еще при нем. Бегемот Сергей крайне благосклонно воспринял пополнение в своем дружеском кругу, по крайней мере, Алиса изобразила, что он встал за задние ноги и начал приплясывать. А вот настоящего Сергея в свое время вырвало на кушетку, после чего он ревел целый час, когда наконец его терапия дала реальные плоды.