Erhalten Sie Zugang zu diesem und mehr als 300000 Büchern ab EUR 5,99 monatlich.
- Herausgeber: Strelbytskyy Multimedia Publishing
- Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
- Sprache: Russisch
Небольшая книжка "Воспоминаний очевидца…" увидела свет в 1862-м году, "в полстолетие", словами ее автора, со дня входа французов в Москву. Но имени его на обложке не было. А затем минули годы — более ста пятидесяти — теперь, благодаря ученым, мы знаем, что написал ее московский мещанин А. Рязанцев, который в 1812-м учился в Славяно-греко-латинской Академии, и было ему тогда 14 лет. Цели и задачи, кои Рязанцев поставил себе перед созданием этой книги, сам он вполне ясно обозначил в предисловии, лучше сказать невозможно. Можно добавить лишь — из всех книг воспоминаний тех, кто остался в Москве и пережил французскую оккупацию, эта — наиболее пространная, поистине маленькая энциклопедия той жизни, исполненная как трагическим, так и комическим. Интересно, что ею при написании "Войны и мира" воспользовался сам Лев Толстой, заимствовав для своего романа одно из наиболее ярких упомянутых в ней событий. Как бы то ни было, написанная красочным языком той эпохи, а к тому ж любопытнейшими, случившимися с автором ее приключениями, эта книга, безусловно, не отпустит от себя открывшего ее до самого конца.
Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:
Seitenzahl: 301
Veröffentlichungsjahr: 2021
Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:
Ähnliche
А. Рязанцев
ВОСПОМИНАНИЯ ОЧЕВИДЦА О ПРЕБЫВАНИИ ФРАНЦУЗОВ В МОСКВЕ В 1812-М ГОДУ
Небольшая книжка «Воспоминаний очевидца…» увидела свет в 1862-м году, «в полстолетие», словами ее автора, со дня входа французов в Москву. Но имени его на обложке не было. А затем минули годы — более ста пятидесяти — теперь, благодаря ученым, мы знаем, что написал ее московский мещанин А. Рязанцев, который в 1812-м учился в Славяно-греко-латинской Академии, и было ему тогда 14 лет.
Цели и задачи, кои Рязанцев поставил себе перед созданием этой книги, сам он вполне ясно обозначил в предисловии, лучше сказать невозможно. Можно добавить лишь — из всех книг воспоминаний тех, кто остался в Москве и пережил французскую оккупацию, эта — наиболее пространная, поистине маленькая энциклопедия той жизни, исполненная как трагическим, так и комическим. Интересно, что ею при написании «Войны и мира» воспользовался сам Лев Толстой, заимствовав для своего романа одно из наиболее ярких упомянутых в ней событий.
Как бы то ни было, написанная красочным языком той эпохи, а к тому ж любопытнейшими, случившимися с автором ее приключениями, эта книга, безусловно, не отпустит от себя открывшего ее до самого конца.
Транслитерация и редакция В. Пахомова
ВСТУПЛЕНИЕ
Дела давно минувших лет,
Преданье старины глубокой…
Пушкин
Соотчичи! Вам посвящаю невымышленный, правдивый рассказ мой; примите его во имя истинных, жестоких, претерпенных страданий, душевных возмущений и в воспоминание грустных, тяжелых дней, проведенных мною с семейством в плененной Москве, в эпоху достопамятного для России Двенадцатого года.
Кто из русских не знает, кто не читал о различных событиях в эту бедственную эпоху? Кто из очевидцев не содрогался при воспоминании о том страшном времени, когда неподготовленная к войне Россия, хотя и мужественно встретила на рубеже грозные полчища Наполеона, но по предопределению Божию, наша первопрестольная, наша златоглавая матушка — Москва должна была подпасть под иго неприятеля? Родная — она, самоотверженно превратясь в пепел, мученически искупила наше бедствовавшее отечество от позорного, постыдного мира, и тем покрыла Россию неувядаемою славою, в назидание грядущему потомству и наперекор завистливому Западу.
Много издано сочинений об этой знаменательной, отечественной эпохе; много и подробно в них рассказано, со всею хронологическою точностью, занимательного о политических событиях того времени; но подобные комментарии, как и все древние истории, заявляют одни общие черты и касаются только массы целого народа; в них нет частных описаний, принадлежащих одному лицу, или семейству, а это также необходимо; ибо по частным выводам слагается общая характеристика и времени, и событий; с этою целью, очевидец вознамерился издать свои воспоминания, касающиеся только происшествий его семейства.
Кто из оставшихся после того грозного времени в живых и теперь еще не ужаснется, каким невообразимым страданиям подверглись беззащитные жители плененной и поруганной неприятелем столицы? Невольно скажешь с Грибоедовым:
Свежо предание, а верится с трудом!
В описываемую эпоху, на четырнадцатилетнем возрасте, я был ритором Духовно-Славяно-Греко-Латинской Академии; имея от природы характер предприимчивый, подстрекаемый любознательностью, беззаботно и не рассуждая о последствиях, я старался быть во всех тех опасных местах, где только мог удовлетворить своему любопытству, и подглядеть что либо замечательное, между тем, по возможности, делая и письменные заметки. Спустя года три по освобождении Москвы от неприятеля, мне пришла мысль собрать валявшиеся под толстым слоем пыли, исписанные лоскутки и, приведя их в систематический порядок, некоторые недоконченные дополнив памятью, составить из них «Воспоминания», которые теперь и представляю публике не на осуждение, но на теплое сочувствие к понесенным бедствиям.
Скоро минет полстолетие, со времени, памятной для всех, страшной годины; мало уже остается современников того прошлого грозного времени, которые бы, положа руку на сердце, могли правдиво сказать, как очевидцы, о былых ужасах. Как свидетель плачевной драмы, я передаю мои юношеские впечатления с чистосердечною откровенностью, не увлекаясь ни заманчивыми вымыслами, не украшая их риторическими фигурами и высокопарными выражениями… Я передаю одну чистую истину. И к чему бы послужила тут неправда? Она затемнила бы только сущность происшествий и отняла бы колорит у живых картин, тогда как в бывшую эпоху, каждое событие не могло сравниться ни с каким красноречивым вымыслом.
Рассказ свой я разделил на три отдела.
1-й: О событиях до нашествия неприятеля в Москву,
2-й: О пленении столицы и
3-й: По освобождении Москвы от французов
В заключение долгом считаю присовокупить, что лица, выведенные мною на сцену происшествий, во время неприятеля, натерпевшись страданий и насмотревшись ужасов, в течение времени, один за другим, по воле Божией, уже померли.
ОТДЕЛ I
О событиях до нашествия неприятеля в Москву
ГЛАВА 1
Суждения русских о Франции и Наполеоне
В исходе XVIII столетия, когда Франция обуревалась мятежами, крамолами и междуусобиями, а народ французский, хотя и отличавшийся легковерием, слыл однакоже за нацию образованную и просвещенную. Париж, этот центр и вертеп вольнодумства и разврата сосредоточивал в себе безверие в Бога; отчуждал и уничтожал всякое религиозное в человеке чувство. Прославившиеся философы-атеисты, отвергавшие тройственное тождество Всевышнего Существа, и чуждые повиновения гражданским властям, догматами своего лжемудрия поселили в легкомысленные умы своих соотечественников семена свободы, основанной на ложном понятии общего равенства. Передовые люди, пропитанные учеными, превратными взглядами, развивали подобные же воззрения и в легковерных народных умах. Французы, отуманенные чадом либерализма, резонерством и лжемудрствованием, стремились к водворению всеобщего равенства, отреклись от повиновения властям, вследствие чего и возникли заговоры, бунты, самоуправство; а в заключение, поправ коренные отечественные законы и существовавшее веками монархическое правление, обагрили трон Франции невинною кровью своего Венценосца, и, поправ религиозные обряды христианской веры, воздвигли вместо их народные жертвенники в честь Разума.
Тогда возникло всеобщее безначалие, породившее между последователями либерализма: зависть, смуты, раздоры и кровопролитие; каждый жаждал быть властелином, и никто не желал остаться подчиненным. На площадях появились эшафоты; отворились темницы; подземные склепы, которые со времен феодализма были наглухо замкнуты; в них зазвучали тяжелые оковы мучеников, появилась пытка со всеми ее чудовищными атрибутами, и кровь граждан полилась потоками; мрачные своды темниц огласились воплями и стонами несчастных, невинных узников-страдальцев.
Среди этого-то кровавого хаоса воспрянул всеобъемлющий властолюбивый гений, который, предвидя, что по легковерию французов настало время привести в исполнение свои замыслы; ибо они, утомленные кровавою свободою, готовы будут ринуться даже и не на верное предприятие; составил из народной массы, под эгидою всеобщего равенства и свободы, многочисленные полчища; пропитав их духом славы, и во главе этой буйной либеральной рати, проник завоевателем в чужеземные государства, повсюду одерживая победы, и приобретая себе славу непобедимого вождя.
Нужно ли объяснять, кто был этот могучий исполин? Кто не узнает в нем покорителя полвселенной, Наполеона-Бонапарте?
Французы, сотворив из него кумир славы своего отечества, возвели гения брани в звание первого консула республики, беспрекословно повинуясь его велениям.
Властолюбивый консул, не довольствуясь приобретенным титлом, при расторженных тогда во имя свободы браздах правления, под щитом народной к себе покорности, захватил окровавленный трон Франции и провозгласил себя императором.
Баловень Фортуны — властолюбивый Наполеон — чувствовал однакоже, что, при обладании влиянием над всей Европой, одна Россия беспечно взирала на его победы и завоевания, и могла противиться его нравственному господству над собою; а потому, замыслив возмутить и поработить ее, придумывал различные козни и вероломства, стараясь в русских уничтожить народный дух патриотизма. Российский кабинет долго равнодушно смотрел на гнусные замыслы властолюбца, но когда мера терпения истощилась, тогда раздраженный Северный Орел воспрянув от мирного покоя, развернул мощные крылья и стал готовиться к обороне. Во всех пределах обширной России раздались бранные клики, мирные жители всех сословий превратились в храбрых ратников, и кровавая брань закипела.
Когда весть о войне с Францией достигла до Москвы, тогда между простонародьем распространились разные суеверные слухи и толки; одни утверждали, что французы, оставя христианскую веру, обратились в идолопоклонство, изобрели себе какого-то бога Умника и раболепно поклоняются ему, что этот чурбан-Умник приказал им быть всем равными и свободными, запретив веровать в истинного Бога и не признавать никаких земных властей. Идолопоклонники, послушавшись своего истукана, возмутились, разграбили свои церкви и обратили их в увеселительные заведения, уничтожили гражданские законы, и к довершению своих злодейств, убили безвинного, доброго, законного своего короля. Другие толковали, что французы, предавшись Антихристу, избрали себе в полководцы сына его Аполлиона, волшебника, который, по течению звезд, предугадывает будущее, знает, когда начать и кончить войну; что чародей Аполлион, сверх того, имеет жену-колдунью, которая заговаривает огнестрельные орудия, противопоставляемые ее мужу, от чего французы и выходят победителями.
Носились также слухи, что, когда Наполеон собирался воевать с Россией, то колдунья-жена его неоднократно говорила мужу: «Остерегись, не ходи в Россию, не раздражай Северного Орла; он могуч, крепок и отважен в бою; если попадешь в его острые когти, растерзает как цыпленка».
Многие также объясняли, что храбрость французов происходила от беспрерывных кровавых сражений: они привыкли к убийствам, и смерть считают за ничто, лезут, как шальные, грудью вперед, не страшась и не разбирая никаких преград, имея в предмете, чтоб только исполнить повеление своего полководца.
Мое юное, фантастическое воображение рисовало французов не людьми, а какими-то чудовищами с широкой пастью, огромными клыками, кровью налившимися глазами, с медным лбом и железным телом, от которого, как от стены горох, отскакивают пули, а штыки и сабли ломаются, как лучина. Непобедимого же их вождя, я представлял себе ростом с колокольню Ивана Великого и с длинными, как шесты, руками, которыми он загребал завоеванные государства, как карточные домики.
ГЛАВА 2
Вести о вступлении неприятеля в русские пределы и народные толки о дурных предзнаменованиях
В первых числах июня месяца, со школьною сумкою через плечо, шел я утром учиться в Духовную Академию, в то время находившуюся на Никольской улице, при Заиконоспасском монастыре. Проходя по Ножевой линии Гостиного двора, я заметил собравшуюся толпу купцов, внимательно слушавших, одного из своих собратий, который читал им московские газеты; примкнув к толпе и приставив свое любопытное ухо, я услышал: «Многочисленная французская армия, переправясь чрез Неман, вторглась в пределы России». Слушавшие, грустно повеся головы, набожно крестились; среди толпы, с открытой головой, стоял, как лунь седой, старик; он, обратив взор на образ Спасителя на Спасской башне, произнес: «Царю Небесный! Попущение Твое — вторгнуться неприятелю в наши пределы, есть уже верное предзнаменование Твоего справедливого гнева, ниспосылаемого на нас за наши беззакония. Господи! Умиротвори гнев Твой и спаси погибающих!» Окружающие слушали умилительные слова старика и также молились. После того, один купец, с окладистой черной бородой, сказал старику: «Абрам Терентьич! мы тебя знаем, по благочестивой твоей жизни; ты недаром предсказал о грядущем гневе Царя Небесного, недаром появилась на небе и комета с длинным хвостом, в виде метлы, как бы она не повымела начисто нашу матушку-Москву! Недаром и буйные ветры более месяца дуют с Запада; не нагнали бы нам какой грозной тучи!» Старик, возведя глаза к небу, проговорил: «Православные! Бдите и молитеся, да не внидите в напасть! Больше ничего не скажу вам».
Стоявший в толпе молодой парень, желая вмешаться в разговор, сказал, в свою очередь: «А вот у нас в доме что творится, так Господи упаси! О зимнем Николе будет 10 лет, как живу в сидельцах у Пахома Сидорыча Мешкова; хозяин — человек набожный, перед Божиим милосердием денно и нощно теплится неугасимая лампада и каждое первое число месяца, наш приходский священник служит у хозяина на дому молебны с водосвятием — ну, словом, до сей поры была нерушимая благодать и тишина в доме. Случалось, в лавке день-деньской намаешься, придешь на фатеру, сперва побалагуришь с кухаркой, потом плотно поужинаешь, да и на боковую — к успению на ушко, и проспишь до утра на одном боку. А теперь что? Завелась такая чертовщина, — хоть из дому вон беги, даже страшно и вымолвить, — мороз дерет по коже; домовой до того расходился, что ночью нигде места не найдешь. Вот как улягутся все спать, вдруг потолок начнет трещать, словно дом разрушается. Мы с хозяином лазили и на чердак, думая не подломились ли балки? Ну, нет, — все целы, а треск во весь дом; а в конюшне, да в курятнике, что творится, так страсти Господни! Лошади во всю ночь ржут, храпят и бьются в стойлах до упаду, а к утру, все стоят в мыле, повеся головы, точно, прости Бог, сатана на них валял в тридесятое царство; корова-буренка мычит и бьет рогами в стены, куры кудахтают, собаки на дворе воют, как за язык повешенные, — страсти, да и только! Абрам Терентьич! Право слово, это не к добру». Старик отвечал: «Все в руце Божией, и да будет Его святая воля!»
В эту минуту, в кружок толпы вошел толстобрюхий, краснорожий купец в китайчатом холоднике, подпоясанный ниже живота пестрым кушаком, по всему вероятию торговец маслом, потому что передняя часть его одежды лоснилась, как глянцевая кожа; он, пыхтя, как запаленная лошадь, густым басом проревел: «Позвольте, православные, и мне объявить вам, что опомнясь толковала моя законная жена: будто варившаяся каша в печи вон из горшка вся повылезла; курица-хохлушка запела петухом; пирожная опара вовсе не стала всходить. Сначала подумал, что это вздор — бабьи приметы: но когда сам уже заметил, — как Васька — сибирский кот, мой любимец, целый день загибает лапы за уши и ставит костыли, тут и я, братцы, струхнул, и подумал: ахти не ладно, не зазывает ли серый гостей в Москву. Недаром, бестия, то и дело облизывается, к тому же у меня верная примета: когда Васька начнет загибать задние лапы за уши и охорашиваться, так уж жди, или нагрянуть незваные гости, или кредиторы за уплатой, или покупатели в долг; а главное — то, что меня сбила с толку моя хозяйка, Домна Сидоровна; она у меня такая набожная, держит строго посты, сверх того понедельничает, а по субботам печет блины на помин души родителей; так вот и она, божась, крестясь и творя молитвы, сказала, что ее каждую ночь давит домовой».
Вся толпа разразилась громким смехом от рассказа пузана; но старик, сурово взглянув на всех, сказал: «Любезные братья! Грешно смеяться над тем, чего мы не понимаем; все рассказанные замечания предвещают много нам бед, страданий и слез; слыханное ли дело, чтобы неприятель врывался в наши пределы, напротив, бывало, русское воинство хаживало в чужие земли усмирять беспокойных, и возвращалось всегда с миром и победами». Смеявшиеся, как уличенные в дурном поступке, повеся головы, разошлись в разные стороны.
ГЛАВА 3
Афишки, шпионы и карикатуры
Неприятель уподоблялся баснословному стоглавому, змею, которому в битвах хотя и отсекались головы, но те головы заменялись новыми, и он лез вперед, не смотря на неустрашимую храбрость русских воинов, старавшихся преградить путь внутрь России.
Правительство наше, видя нахлынувшую несметную, неприятельскую рать, желало всеми средствами поддержать в народе дух бодрости, с этою целью по временам вменяло в обязанность Московскому градоначальнику графу Растопчину издавать афиши о военных действиях и политических событиях, с разными вариантами и смешными прибаутками.
Например: в то время, как неприятель вошел в наши пределы, в афише, извещавшей о том, было сказано: «Хотя на святую Русь и нашла грозная туча, но с Божией помощью мы ее раздуем по-свойски — все перемелется, — мука будет».
Когда неприятель приближался к Москве, испуганные жители, покидая домы и имущества, друг перед дружкою в беспорядке спешили удалиться. Градоначальник в предупреждение, могущего произойти смятения в народе, объявил: «Православные! Не торопитесь оставлять Белокаменной; я сносился с Главнокомандующим армиею Кутузовым: он клянется своими сединами, что не допустит злодея-неприятеля в нашу матушку-Москву». Но жители Москвы — все продолжали оставлять ее, так что Главнокомандующий должен был повторить свои, впрочем, ошибочные, уверения. Вслед за приведенной мною афишей была разослана по городу следующая:
«Здесь есть слух, и есть люди, кои ему верят и повторяют, что я запретил выезд из города. Если бы это было так, тогда на заставах были бы караулы и по нескольку тысяч карет, колясок и повозок во все стороны не выезжали. А я рад, что барыни и купеческие жены едут из Москвы для своего спокойствия. Меньше страха, меньше новостей; но нельзя похвалить мужей, и братьев, и родню, которые при женщинах в будущих отправились без возврату. Если по их есть опасность, то непристойно, а если нет ее, то стыдно. Я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет, и вот почему: в армиях 130 тысяч войска славного, 1800 пушек и светлейший князь Кутузов истинно Государев избранный Воевода русских сил и надо всеми начальник; у него сзади неприятеля Генералы: Тормасов и Чичагов; вместе 85 тысяч славного войска; Генерал Милорадович из Калуги пришел в Можайск с 36 тысячами пехоты, 3800 кавалерии и 84 пушками, пешей и конной артиллерии. Граф Марков чрез три дни придет в Можайск с 24 тысячами нашей военной силы, а остальные 7 тысяч вслед за ним. В Москве, в Клину, в Завидове, в Подольске 14 тысяч пехоты. А если мало этого для погибели злодея, тогда уж я скажу: ну, Дружина Московская! пойдем и мы! и выдем сто тысяч молодцов, возьмем Иверскую Божью Матерь, да 150 пушек и кончим дело все вместе. У неприятеля же своих и сволочи 150000 человек; кормятся пареною рожью и лошадиным мясом. Вот что я думаю и вам объявляю, чтоб иные радовались, а другие успокоились, а больше еще тем, что и Государь Император на днях изволит прибыть в верную свою столицу. Прочитайте; понять можно все, а толковать нечего».
За день до вступления неприятеля в столицу граф Растопчин писал к Московским жителям следующее воззвание: «Призываю вас, жители, именем Бога, именем Его Пречистой Матери, на защиту храмов Господних и всей земли Русской, вооружитесь, православные, кто чем может, конные и пешие, запасите хлеба на три дня, подымите хоругви из церквей и с крестным знамением стекайтесь на Три горы, где я буду среди вас! Горе тогда супостату! Перебьем до единого!»
Когда появились неприятельские шпионы в Москве, старавшиеся возбудить жителей к мятежу, рассеивая в народе разные злонамеренные слухи; граф Растопчин, предприняв против их козней строгие меры, с неутомимою бдительностью преследовал незваных гостей, между прочим, объясняя в афише: «Хотя у меня и болел глаз, но теперь смотрю в оба».
Несколько лет жили в Москве два француза, хлебник и повар, хлебник на Тверской содержал булочную, а повар, как говорили тогда, у самого графа Растопчина был кухмистером, по изобличении их в шпионстве, они были приговорены к публичному телесному наказанию. Хлебник был малого роста, худ, как скелет, и бледен, как мертвец, одетый в синий фрак со светлыми пуговицами и в цветных штанах, на ногах у него были пестрые чулки и башмаки с пряжками. Когда его, окруженного конвоем и множеством народа, везли на место казни — на конную площадь, он трясся всем телом и, воздевая трепещущие руки к небу, жалостно кричал: «Батушки переяславные! Ни пуду, ни пуду!» Народ, смеясь, говорил: «Что, поганый шмерц, теперь завыл — не буду, вот погоди, как палач кнутом влепит тебе в спину закуску, тогда и узнаешь, что вкуснее: французские ли хлебы или московские калачи».
Повар был наказан на Болотной площади; широкий в плечах, толстопузый, с огромными рыжими бакенбардами, одет он был щегольски в сюртуке из тонкого сукна, в пуховой шляпе и при часах. Он шел на место казни пешком, бодро, и беззаботно, как бы предполагая, что никто не осмелится дотронуться до его французской спины, но когда палач расписал его жирную спину увесистою плетью, тогда франт француз не только встать с земли, но не мог даже шевельнуться ни одним членом и его должны были, как борова, взвалить на телегу; народ, издеваясь над ним, со смехом кричал: «Что мусью! Видно русский соус кислее французского? Не по вкусу пришелся; набил оскомину!»
На рынках и площадях продавались лубочного оттиска карикатуры на французскую армию, с разными аллегориями и шуточными текстами.
На одной изображался ратник — мужик с бородой, наступивший ногой на живот, лежащему навзничь, французу и, замахнувшись ружейным прикладом, говорил: «Мусью! Вот тебе раз, а другой бабушка даст, что, брат, видно от чужого пива отворачиваешь рыло!»
На другой картине представлен казак с длинной пикой, на которой, как вяленые яблоки на лучине, нанизаны французы, с надписью: «Французы тонки, бока у них звонки и легки, как пух, в семидесяти двух, — один поганый дух».
На третьей, несколько баб в кичках и сарафанах били башмаками неприятелей, приговаривая: «Хранцуз! За чем тебя черт занес на Русь? Заморский гусь, сидел бы, дурак, дома, от скуки глодал бы свои кости, и незваный, не ходил бы в гости».
На четвертой, мужик с вилами, поражая лежащего неприятеля, приговаривал: «Жалко тебя, камрад, вижу, ты и сам не рад; хотел взять сена клок, впустили вилы в бок».
Простой народ, любуясь на замысловатость русского размашистого воображения, в большом количестве раскупал подобные картинки.
ГЛАВА 4
Приезд Государя в Москву
Быстрое вторжение неприятеля в Россию своими последствиями сходствовало с огнедышащим волканом, извергавшим всесокрушающую лаву. Несметные неприятельские полчища, рассеявшись по разным направлениям земли Русской, все встречающееся на пути им, с неистовством грабили, разрушали, и сжигали.
Жители столицы, узнав о приближении неприятеля к Смоленску, впали в отчаянное уныние; всюду только и говорили: «Видно, дело плохо; наша армия отступает, а неприятель по пятам идет в сердце России».
Среди всеобщего страха, вдруг разнеслась радостная весть, что Государь, по Смоленскому тракту, прибудет в Москву. Народ, как бы воспрянув от сна, одушевился бодростью; забыв горе и страх, толпами бросился на Поклонную гору встречать своего возлюбленного Венценосца — Александра Первого; но настали сумерки, а желанный не показывался. Я с толпою вошел в Кремль, где оказалась страшная давка от столпившегося и ожидавшего Государя народа! Кремлевские соборы были растворены и внутри великолепно освещены; духовенство в дорогих, позлащенных ризах, с фимиамом в кадильницах, в преддверии храмов Царя Небесного, ожидало с благоговением Царя земного.
Наступила ночь. В толпе шел разговор: «Видно наш батюшка не будет?» «Вестимо дело, ему теперь не до нас!..» — «Да брат, в нынешнее тяжелое время много найдется забот!» Толпы стали редеть; народ расходился по домам.
Утром Ивановский большой колокол возблаговестил жителям о прибытии Государя в Москву. Народ гурьбами повалил в Кремль к Красному крыльцу, и я протеснился туда же, желая взглянуть на Помазанника Божия. После продолжительного благовеста в один большой колокол, наконец, всеобщий колокольный звон возвестил народу о появлении Императора, его неподражаемая ангельская улыбка, свойственная только Благословенному Александру, привлекала к себе души всех.
Государь, в сопровождении многочисленной свиты, сойдя с Красного крыльца, шел в Успенский собор и кланялся народу на обе стороны; подданные его отвечали громогласным — ура!!! потрясавшим стены Кремля.
Сколько в этих трех буквах: «ура!» хотя не имеющих в себе никакого смысла, заключалось истинных, неподдельных чувств! При возгласах этих — упавший дух заменяется бодростью, отчаяние — надеждою, горе переходит в радость, слабодушие превращается в твердую уверенность, трусость — в храбрость. При криках: «ура!»… пренебрегаются опасности, и даже самая смерть, приобретаются победы и покоряются царства.
Московские жители, насладившись лицезрением Благословенного Царя, возвращались из Кремля бодрыми, веселыми и спокойными, забыв на время близость угрожавшей опасности. Да и могло ли быть иначе, когда подданные знали, что между ними находится ангел-хранитель их, в образе благодушного Александра.
В доказательство безусловной покорности и верноподданнической любви народа к Царю, и любви Царя к своим подданным, как самовидец, привожу следующий пример. В день прибытия Государя в Москву, во время обеда в Кремлевском дворце, Император, заметив собравшийся народ, с дворцового парапета смотревший в растворенные окна на царскую трапезу, встал из за стола, приказал камер-лакеям принести несколько корзин фруктов, и своими руками с благосклонностью начал их раздавать народу. Счастливцы, получившие от Монарха неожиданную, великую милость, в восторге неся на открытых головах полученные фрукты, со слезами радости рассказывали всем встретившимся: «Сам Батюшка-Государь пожаловал собственными своими ручками!»
Государь, в бытность в Москве, сделал воззвание к жителям первопрестольной столицы о пожертвованиях на защиту отечества. Все сословия единодушно спешили заявить свою готовность, кто чем мог быть полезным отчизне: дворяне из своих крестьян и дворовых людей составляли ополчения, и сами становились в их ряды; купечество и прочие сословия жертвовали огромные суммы на содержание войска. Каждый, по манию Царя, был готов принести в жертву на алтарь отечества не только свое достояние, но и самую жизнь.
ГЛАВА 5
Любители политических новостей. — Вербовка
Горестные известия о приближении к Москве неприятеля умножили страх жителей и побуждали многих следить за ходом военных действий. Правительство, желая удовлетворить любопытных, сверх обыкновенных афишек и газет, (которых, правду сказать, в то время издавалось очень мало), ежедневно выдавало из управы благочиния печатные объявления о военных действиях. С раннего утра собирались толпы народа на Никольскую улицу дожидаться раздачи объявлений, толпились перед запертыми дверьми управы, чтобы первым схватить объявления и первым иметь удовольствие сообщить свежие новости другим. Преимущественно в этом деле отличались купцы; они платили деньги тем, кто первый доставлял им объявления, эта каста охотников походила на шпионов, они денно и нощно находились во всех сборищах вмешивались в толпу, в особенности между военными; вслушивались в их речи, ловили каждое слово, относящееся к военным действиям, хотя бы оно вовсе не объясняло ничего положительного, и тотчас разглашали всякий слышанный вздор.
После Бородинской битвы, когда денщики, по приказанию своих офицеров, являлись в Москву для закупки разных вещей, они тотчас были окружаемы охотниками-политиками, предлагавшими им для закупки хороших и дешевых вещей свои услуги, и заводившими вместе с тем разговор о военных действиях. Денщики, не зная ничего, молчали, но наши политики, считая их молчание за нежелание открыть истину, всячески старались выведать хоть что-нибудь, касающееся до военных событий. Денщики божились и клялись, что они, как нефрунтовики, никогда не видали ни одного сражения, а потому ничего не могут сказать, притом объясняя, что их обязанность и служба состоит в том, чтобы чистить сапоги и платье для офицеров, сонливых будить, чтобы не опоздали в наряд, находиться во время сражений в обозе и беречь офицерское имущество; если начальники расположатся на бивуаках, то их обязанность: греть воду для чая и готовить кушанье из небывалой провизии — последняя должность для денщика самая трудная; он в этом случае должен показать все проворство, ловкость и искусство, чтобы свою спину избавить от палок. Но охотники до новостей, не отставая от денщиков, сулили им чай, водку и деньги; денщики, видя доброхотных дате лей, пускались в импровизации и врали, очертя голову, что на ум взбродило. Политики, принимая их россказни за истину, передавали вести другим со своими прибавлениями, — отчего в столице в разных местах носились самые нелепые слухи.
По мере приближения неприятеля, Москва принимала воинственный вид; тихая, безмятежная столица сделалась сборищем военных; в ней формировались ополчения и два конных полка из охотников всех сословий, исключая крепостных людей; первый гусарский полк формировался графом Салтыковым, второй казацкий графом Мамоновым.
Для вербования охотников в кавалерийские полки, на всех народных гуляньях устраивались военные роскошные палатки при арматуре, с музыкой. Новобранцы прямо принимались в унтер-офицеры, и тотчас обмундировывались. Внутренности военных палаток украшались блестящим, симметрически расставленным, оружием: карабинами, саблями и другими военными доспехами, фарфоровыми вазами, наполненными фруктами и бутылками с разными винами. Посредине палатки находился стол, покрытый красным сукном, обложенным по краям золотым галуном и большими кистями; на столе лежала книга в пунцовом бархатном переплете с золотым гербом Российской империи. Молодые люди, вписывали свои имена в эту книгу и с того времени считались принадлежащими к военной службе.
6-го августа на народном гулянье у Новоспасского монастыря, я, находясь подле гусарской палатки, смотрел, как вербовались в военную службу разного звания молодые люди, и между прочими зрителями заметил седовласого старика; правая его нога заменялась деревяшкой, на военном его сюртуке висел длинный ряд разноформенных медалей; судя по знакам отличия, по деревяшке и длинному шраму на лице, можно было определить, что он не из трусливого десятка, окурен порохом и знаком с сабельными ударами. Старик долго, молча, смотрел в задумчивости на веселящуюся молодежь, потом, покачав седою головою и тяжело вздохнувши, сказал: «Эх, молодость, молодость! Как ты легкомысленна, неразборчива, опрометчива! Идешь на службу царскую не с крестным знамением, не с молитвою на устах, а с бутылкою в руках, — не с теплым желанием в сердце служить верой и правдой Государю и отечеству, а с отуманенною вином головою. То ли теперь время, чтобы заниматься веселостями и щегольством?»
В это время на монастырской колокольне заблаговестили к вечерне, старик, сняв с головы фуражку, и набожно перекрестившись, сказал: «Пойду, помолюсь Спасу Всемилостивому».
ГЛАВА 6
Вести о занятии Смоленска. — Раненые русские и пленные французы
В то время, когда зловещая афиша разнесла по столице весть о взятии неприятелем города Смоленска, тогда пораженные страхом жители говорили: «Смоленская крепость взята, — Москве несдобровать!» После сего, жители, потеряв надежду на безопасность, начали выезжать из Белокаменной; дворяне в дальние поместья, купцы прекращали коммерческие дела и вывозили товары в другие города; фабричные и разного рода ремесленники покидали работы и расходились на родину, каждый житель на всякий случай отыскивал убежище подальше от Москвы, а потому слышался везде один разговор: «Вы куда? А вы куда? Да куда глаза глядят лишь бы не попасть в плен к неприятелю?»
Так проходило время, между тем неприятель исполинскими шагами приближался к Москве и явился на Бородинском поле. После жаркой этой битвы, в столице происходили два противоположных движения: в одну сторону, особенно по Владимирскому тракту, тянулись бесконечные ряды экипажей с выезжавшими из Москвы жителями, — с другой, по Смоленскому тракту, ввозились в белокаменную новые постояльцы, раненые под Бородином — защитники отечества, русские воины; оба поезда представляли горестную картину, одни с растерзанными чувствами, оставляя святую родину, проливали слезы; — другие, с помертвелыми лицами и раздробленными членами, оглашали окрестности воплями и стонами.
Оставшиеся в городе жители, движимые чувством сострадания к раненым собратьям, друг перед другом спешили облегчить телесные страдания защитников; одни — запекшиеся уста жаждущих прохлаждали питием; другие, — истощенные силы алчущих укрепляли пищею, жесткие ложа умягчали разною домашнею рухлядью.
Среди печального кортежа общее внимание обратила на себя ехавшая по Поварской улице запряженная в одну лошадь, ветхая рогожная кибитка; в ней на солдатской шинели лежал, лет двадцати, раненый офицер с окровавленными перевязками на голове и укрепленными бинтами на правом плече; как белый мрамор бескровное лицо и посиневшие губы, обнаруживали в нем бесчувственное состояние. Подле кибитки шел, повеся голову, старик в синей куртке с красным воротником; он, управляя лошадью, часто заглядывал в кибитку на раненого и в особенности наблюдал за ним, когда по мостовой ехавшая кибитка сильными толчками сотрясала тело больного офицера, и раненый, открыв томные глаза с выражением страдания, слабым голосом произносил: «Боже мой, скоро ли кончатся мои мучения?» В это время старик, подняв глаза к небу, горько заплакал. Некоторые из зрителей обращались к возчику, и, считая его за денщика, спрашивали: «Служивый! Судя по твоим слезам, верно офицер был для тебя добрый начальник?» Старик, тяжело вздохнувши, отвечал: «Нет господа, я не денщик, а дворовый его человек! Когда он был младенцем, я нянчил его на руках; в юношестве был его дядькой, и по вступлении на службу в армию, находился при нем в услужении». Из числа любопытствовавших один господин в сером фраке, в белой пуховой шляпе с широкими полями и низкой тульей, подойдя к повозке, подставил под заднюю часть своего тела толстую, суковатую палку, и выпятив огромное пузо, гордо спросил старика: «А как фамилия твоего барина? В каком служил полку, и где, в каком сражении ранен?»
Старик, не останавливая лошади, сняв с головы фуражку, учтиво поклонился и отвечал: «С охотою, сударь, удовлетворил бы ваше любопытство, но сами изволите видеть, какой длинный поезд тянется за нами; если я остановлю свою лошадь, тогда весь обоз раненых остановится; между тем как квартиргеры спешат засветло сдать больных в военный гошпиталь; когда вам угодно узнать в точности о моем барине, то пройдитесь со мной; я со всею подробностью перескажу обо всем, касающемся до его жизни?»
Толстобрюхий господин не заставил повторить просьбу и, кивнув в знак согласия головою, пошел рядом с стариком, а я последовал за ними.
Старик начал рассказ:
— Раненого моего барина зовут Аркадий Александрович по фамилии Тр-в. Покойный родитель его, царство ему небесное и вечный покой, был предобрейшая душа; отец своим крепостным и благодетельный начальник служившим под его командой, — он так же почти всю жизнь провел в военной службе; я находился при нем безотлучно, бывал с ним в дальних походах, насмотрелся на разные государства. Не почтите, сударь, мой рассказ за хвастовство: Сысоич лгать не станет, а правду резать считал всегда первою обязанностью христианина.
Господин в белой шляпе, во время его рассказа, только кивал головой. Старик продолжал:
— Итак, покойный мой старый барин в сражениях всегда отличался храбрости, за то и имел более других ран на теле и много знаков отличия за заслуги на груди. Прослужа более тридцати лет на военном поприще, вышел он в отставку с чином генерала и с деревяшкой вместо левой ноги. Отставной генерал, по примеру других военных калек, избрал по своему сердцу барышню и женился. В награду честного супружества, Бог даровал моим господам сына.
Тут старик указал на раненого, продолжая рассказ.
— Старый барин, проживя шесть лет, по рождении сына, волею Божиею помре. Когда Аркадий Александрович вошел в юношеские лета, барыня, вдова, для обучения его разным наукам, отдала к французу в пансион, а меня назначила при нем быть дядькой. Пансионер, имея хорошие природные дарования и ревностное прилежание, скоро вникнул в учение и заговорил на разных иностранных языках. Из пансиона перешел он в здешний Московский Университет и, набравшись там — книжной премудрости, студентом отправился на побывку к своей матушке в деревню, Орловской губернии, в коей жила барыня безвыездно с кончины старого барина.
Барыня не нарадовалась на единородное сокровище — свое детище только, бывало и видишь, что беспрерывно его целует, глядит ему в глаза, да приговаривает: «Аркашенька, друг мой! Не скучно ли тебе в деревне? Ты привык, может быть, к столичному обществу». Он, целуя ее руки, отвечает: «Маменька! может ли быть мне с вами скучно, когда я пользуюсь всеми вашими ласками. С чем может сравниться такое блаженство? Я, бывало, глядя на них, от радости только плачу».
Сверх других добрых качеств душевных, молодой барин был умен, как книга, скромен, как красная девица, благотворителен, как Филарет Милостивый; меня любил и слушался, как отца родного; дворня и крестьяне, видя его добродушие, молились Богу о его здравии и благоденствии. — Давно, сударь, читал я в какой-то умной книге, что нет прочного счастья на земле, на небесах оно; оставлено богам, и смертным не дано; на поверку вышла сущая правда. Блаженство моих господ продолжалось только до тех пор, пока злодей-Бонапарт не ворвался в наше отечество. Тогда верные сыны России на защиту своей отчизны по всем губерниям начали учреждать ополчения; дворяне шли служить в армию с тою мыслью, чтобы победить врага, или со славою умереть за благословенную родину.
Молодой мой барин, соревнуя прочим в любви к отечеству, начал просить у своей матушки родительского благословения на вступление в военную службу. Барыня сначала противилась, объясняя ему, что он у нее один сын — одна надежда и утешение; но сын доказывал, что он дворянин, и что ему стыдно быть лежебоком, когда отечество требует защиты от сынов своих. Барыня, сама сочувствуя общему делу, и видя непреклонное желание сына, хотя и с сокрушенным сердцем, растерзанными чувствами, тяжкими вздохами, слезами и рыданиями, но благословила его на службу в армию; потом, призвав меня в свою образную комнату, со слезами на глазах сказала: «Сысоич! Ты всегда был верный слуга нашего дома; — ты с отцом моего сына переносил все трудности военной службы, бывал в разных походах; поезжай с Аркашенькой в армию!» Тут она, указывая на образ с теплившеюся перед ним неугасимою лампадой, с душевным волнением продолжала: «Поклянись Сысоич! перед лицом Царя Небесного, что ты будешь беречь, хранить моего сына и не оставишь его без призрения в опасности, ты теперь видишь перед собой не госпожу свою, но с растерзанною душою, удрученную глубокою скорбию, мать; прошу, умоляю тебя, будь ему другом и отцом! Знай Сысоич! Всякое случившееся с ним несчастие будет моим гробом?» Окончив речь, барыня горько зарыдала; я, смотря на ее слезы, сам взвыл, как деревенская баба, бухнулся барыне в ноги; потом, обратясь к образу Спасителя, перекрестился и дал клятву беречь своего молодого барина до последнего моего издыхания.
Барин мой определился юнкером в С… гусарский полк. По прибытии на место, в первом же сражении мой юнкер за неустрашимую храбрость был произведен в офицеры; сердце мое от радости так забилось, как бы хотело выскочить из груди, смотря на нового корнета.
В это время из кибитки послышался болезненный стон; старик бросился к раненому, заметя что от тряски по мостовой из-под больного выбилось изголовье, привел все в надлежащий порядок, потом обратясь к господину в сером фраке продолжал: «Вам, я полагаю, не безызвестно, какая жестокая свалка происходила на поле Бородинском; наша и неприятельская армии дрались или, лучше сказать, резались не на живот, а на смерть; каждый шаг земли приобретался или уступался облитый кровью; смерть одним взмахом скашивала жизнь людей тысячами?»
Жирный господин, запыхавшись от ходьбы, вместо ответа, махнул только рукою и выпустив из груди большой запас воздуха, сделал передышку.
Между тем, рассказчик продолжал:
