Эпифания Длинного Солнца E-Book

Джин Вулф

• Herausgeber: fanzon
• Kategorie: Fantasy und Science-Fiction
• Serie: Брия. Книга Длинного Солнца
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 1332

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Откройте врата в иной мир — завершение великой саги «Книга Длинного Солнца» от мастера интеллектуальной фантастики Джина Вулфа. Впервые — два завершающих романа эпической тетралогии: «Кальд Длинного Солнца» и «Прощание с Длинным Солнцем». Перед вами — не просто фантастика, а тщательно выстроенный мир, где религия, мистика, политика, тайны древних технологий и философские размышления переплетаются в уникальный гобелен повествования. Книга, которую нельзя однозначно отнести к фэнтези или научной фантастике. Патера Шелк — священник, пророк и политик поневоле — продолжает свой путь к Просветлению, раскрывая заговоры, сталкиваясь с богами и богинями и принимая на себя роль, к которой он никогда не стремился. В этих двух романах судьба целого мира — гигантского звездолета, ставшего домом для сотен поколений людей — висит на волоске. Джин Вулф складывает слова так, как художник инкрустирует мозаику: тонко, богато, многослойно, с скрытыми символами и мощным посылом. Его проза — вызов и награда для внимательного читателя.

Leseprobe

Джин Вулф Эпифания Длинного Солнца

Gene Wolfe

EPIPHANY OF THE LONG SUN

Calde of the Long Sun

Copyright © 1994 by Gene Wolfe

Exodus from the Long Sun

Copyright © 1996 by Gene Wolfe

© Д. Старков, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Кальд Длинного Солнца

Тодду Комптону, антиковеду и рок-музыканту

Боги, персоны и звери, встречающиеся в тексте

N.B.: В Вироне именами для биохимических мужчин служат названия животных либо продуктов животного происхождения. Имена сего типа носят Макак, Маттак, ООЗИК и ПОТТО. Именами для биохимических женщин служат названия растений (чаще всего цветов) либо продуктов растительного происхождения: МУКОР, Крапива, РОЗА, Ломелозия. Химические персоны (хемы), как мужского, так и женского пола, именуются названиями металлов, камней либо иных минералов: Моли, Сард, Сланец. Имена главных героев выделены в данном списке ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ.

сержант Аксолотль – старший из подчиненных Маттака.

А-лах – один из забытых богов (возможно, одно из альтернативных имен ИНОСУЩЕГО).

Алоэ – набожная, благочестивая жительница Квартала Солнечной Улицы.

Астра – одна из учениц старшей (отроческой) группы палестры.

Асфоделла – одна из учениц младшей (детской) группы палестры.

Бабирусса – подмастерье кузнеца, один из добровольцев МЯТЫ.

Бактриан – носильщик.

Бедро – старший (причем изрядно) брат НАКОВАЛЬНИ.

бригадир Беркут – командующий Четвертой бригадой виронской городской стражи (некогда – стражи кальда).

майтера Бетель – рослая, смуглая сибилла с сонным взглядом, примеченная ШЕЛКОМ во время ниспосланного ему просветления.

Бивень – ученик, наказанный РОЗОЙ за подражание ШЕЛКУ.

Бизон – чернобородый человек немалого роста, главный заместитель МЯТЫ.

патера Бык – протонотарий КЕТЦАЛЯ.

Ворсинка – маленький мальчик, ученик палестры из класса МРАМОР.

Гаур – один из шайки заключенных, возглавляемой Зубром.

капитан Геккон – один из штабных офицеров ООЗИКА.

Гелада – один из шайки заключенных, возглавляемой Зубром; лучник, стрелявший в СИНЕЛЬ.

Георгина – в далеком прошлом ученица палестры из класса МРАМОР.

ГИАЦИНТ – девушка исключительной красоты, живущая на вилле КРОВИ, уговорившая ЖУРАВЛЯ передать ШЕЛКУ азот.

Горал – конюх без места, один из добровольцев МЯТЫ.

Горностай – владелец самой дорогой, роскошной гостиницы в Вироне.

Грач – один из заместителей МЯТЫ.

советник Долгопят – один из членов Аюнтамьенто.

Дриадель – дочь Орхидеи, в которую вселялась МУКОР; убита СИНЕЛЬЮ.

капитан Елец – хозяин рыбацкой лодки, угнанной СЦИЛЛОЙ.

Жен-щина – собирательный образ всех женщин вообще.

доктор ЖУРАВЛЬ – тривигантский шпион, убивший советника ЛЕМУРА, ныне покойный.

Зорилла – столяр-краснодеревщик, один из заместителей МЯТЫ.

Зубр – бывший подручный ЧИСТИКА, осужденный на заточение в ямах.

Иеракс – второй по старшинству сын Эхидны, бог смерти.

Илар – летун, сбитый орлицей МУСКУСА.

ИНОСУЩИЙ – бог сломленных и униженных, властвующий вне Круговорота.

Калужница – хозяйка извозчичьего двора.

Кассава – набожная старуха, жительница Квартала Солнечной Улицы.

патера КЕТЦАЛЬ – высокопоставленный виронский авгур, глава Капитула на протяжении тридцати трех лет.

Киприда – богиня любви, первой из богинь вселившаяся в СИНЕЛЬ.

Кошак – исполин, спасенный от смерти ЧИСТИКОМ.

Крапива – одна из старших среди учениц палестры в классе МЯТЫ.

КРОВЬ – богач, сколотивший состояние на торговле наркотиками и женщинами, порой безвозмездно оказывающий определенного рода услуги Аюнтамьенто.

Лев – самый крупный кот среди рысей МУКОР.

советник ЛЕМУР – глава Аюнтамьенто, убит ЖУРАВЛЕМ.

Лиана – одна из подчиненных Зориллы.

Лиатрис – одна из учениц старшей (отроческой) группы палестры.

Лилия – мать ЧИСТИКА, ныне покойная.

Лиметта – главная заместительница МЯТЫ.

Линзанг – возлюбленный Лианы.

Ломелозия – одна из учениц палестры в классе МРАМОР.

советник ЛОРИ – глава Аюнтамьенто, преемник погибшего ЛЕМУРА.

Мазама – дальний родственник МЯТЫ.

Макак – один из учеников старшей (отроческой) группы палестры.

Мамелхва – спящая, арестованная вместе с ШЕЛКОМ в подземельях под городом.

Мандрил – двоюродный брат Гелады, бежал из Вирона.

Мара – один из учеников старшей (отроческой) группы палестры.

Мартагон – прославленная художница.

корнет Маттак – сын ООЗИКА, юный кавалерийский офицер.

мастер МЕЧЕНОС – одноногий учитель фехтования.

Моли (уменьшительное от Молибден) – утраченная возлюбленная МОЛОТА, горничная.

капрал МОЛОТ – солдат, впервые (вдвоем с сержантом Песком) арестовавший ШЕЛКА в подземельях под городом. СИНЕЛЬ зовет его «Мол».

Мольпа – вторая по старшинству дочь Эхидны, богиня ветров и изящных искусств.

майтера МРАМОР – сибилла, наставница младшей (детской) группы палестры.

Муж-чина – собирательный образ всех мужчин вообще.

МУКОР – девочка лет пятнадцати, хозяйка спальни, в которую вторгся ШЕЛК, тайком проникнув на виллу КРОВИ.

МУСКУС – подручный КРОВИ, юный садист и убийца, обладатель недурного тенора, страстный любитель хищных птиц.

патера Мурена – авгур, убитый Аксолотлем.

майтера МЯТА – Меч Эхидны, сибилла, наставница старшей (отроческой) группы палестры, именуемая среди восставших генералиссимой МЯТОЙ.

патера НАКОВАЛЬНЯ – черный механик, починивший и перепрограммировавший МОЛОТА.

Окорок – хозяин харчевни, где ШЕЛК ужинал с ЧИСТИКОМ.

Окунь – плешивый здоровяк, вышибала из заведения «У Орхидеи».

Олень – юный мирянин из мантейона ШЕЛКА.

полковник ООЗИК – командующий резервной бригадой городской стражи.

ОРЕВ – птица, приобретенная ШЕЛКОМ для жертвоприношения, но так и не принесенная в жертву.

Орхидея – «мадам» борделя, принадлежащего КРОВИ.

Остролист – одна из учениц старшей (отроческой) группы палестры.

Очин – ученик из палестры, сын неимущих родителей.

Пас – Отец Богов; супруг Эхидны, породивший СЦИЛЛУ, Мольпу, ТАРТАРА, Иеракса, Фельксиопу, Фэа и Сфингу.

сержант Песок – командир взвода МОЛОТА.

Плавун – конюх, один из добровольцев МЯТЫ.

советник ПОТТО – член Аюнтамьенто, вместе с Песком допрашивавший ШЕЛКА после второго ареста.

патера РЕМОРА – коадъютор и предполагаемый преемник КЕТЦАЛЯ.

майтера РОЗА – сибилла, наставница старших (отроческих лет) мальчишек в палестре, ныне покойная.

патера Росомаха – аколуф ШЕЛКА.

майтера Роща – старшая из сибилл в мантейоне на Кирпичной улице.

Генерал Саба – командующая тривигантским воздушным кораблем и силами, доставленными им в Вирон.

Сард – процентщик, хозяин одного из крупнейших ломбардов на Седельной улице.

СИНЕЛЬ – самая рослая из девиц в заведении «У Орхидеи».

генералиссима Сийюф – командующая вооруженными силами Тривиганта.

капитан Скап – хозяин рыбацкой лодки, нанятый ЖУРАВЛЕМ для слежки за Паломничьим Путем.

Склеродерма – толстуха, державшая коня МЯТЫ, жена мясника из Квартала Солнечной Улицы.

рядовой Сланец – солдат из взвода Песка.

Сохатый – один из шайки заключенных, возглавляемой Зубром, приручивший и выдрессировавший пару подземных богов.

Сурок – чернорабочий без места, один из добровольцев МЯТЫ.

Сфинга – младшая из дочерей Эхидны, покровительница Тривиганта, богиня войны.

СЦИЛЛА – первородная, старшая из чад Эхидны, покровительница Вирона.

Сцинк – предводитель восставших, в начале вечера иераксицы предпринявший попытку решительного наступления на Палатин.

ТАРТАР – старший из сыновей Эхидны, бог ночи.

лейтенант Тигр – помощник ООЗИКА по оперативным вопросам.

патера Тушкан – авгур мантейона на Кирпичной улице.

патера Устрица – аколуф патеры Тушкана, учившийся в схоле в одно время с ШЕЛКОМ.

Фельксиопа – третья по старшинству дочь Эхидны, богиня познания, а следовательно, магии и ведовства.

Фетида – одна из меньших богинь, указующая верный путь заплутавшим странникам.

Фиалка – красавица-брюнетка из заведения «У Орхидеи», подруга СИНЕЛИ.

Фэа – четвертая по старшинству дочь Эхидны, богиня трапезы и исцеления.

майор Циветта – офицер, застреливший доктора ЖУРАВЛЯ при попытке освободить ШЕЛКА.

Цинцибер – одна из учениц старшей (отроческой) группы палестры.

Чебак – вор, поднесший в дар Киприде белого козла во время последнего жертвоприношения РОЗЫ.

кальд ЧЕСУЧА – предшественник ШЕЛКА, предательски убит Аюнтамьенто (патера Чесуча, предположительно нареченный в честь кальда – член круга черных механиков, возглавляемого НАКОВАЛЬНЕЙ).

Чешуя – один из заместителей Бизона.

ЧИСТИК – дюжий вор-домушник, преподавший ШЕЛКУ основы домушнического ремесла; капралом МОЛОТОМ удостоен обращения «боец».

майтера Чубушник – сибилла из мантейона на Солнечной улице, ныне покойная.

Шахин – старший брат ЧИСТИКА, ныне покойный.

кальд ШЕЛК – авгур мантейона на Солнечной улице.

Шерсть – один из заместителей МЯТЫ.

рядовой Шихта – солдат из взвода Песка.

патера Щука – престарелый авгур, чьим аколуфом стал ШЕЛК по завершении обучения в схоле, ныне покойный.

Элодия – бывшая любовница Гелады.

Эхидна – Матерь Богов, могущественнейшая из богинь.

I Рабы Сциллы

Ни в коей мере не встревоженный ни сотрясавшими город волнениями, ни яростью бури, с каждым порывом ветра грозившей смести с лица земли крылокаменные стены, а глинобитный кирпич разметать, разбить в прах, вновь превратить в породившую его глину, Его Высокомудрие патера Кетцаль, Пролокутор Капитула Сего Священного Нашего Града, Вирона, пристально изучал увядшие, землистые черты собственного лица, отраженные полированным брюшком серебряного чайника.

Как и каждый день в этот же самый час, он повернул голову вправо, внимательно изучил свой практически безносый профиль, столь же внимательно осмотрел его с другой стороны, поднял подбородок, пригляделся к длинной, на удивление морщинистой шее. Лицу и шее он со всем тщанием придал форму и цвет сразу же по пробуждении, верша ежеутренний туалет, однако к десяти утра что-либо вполне могло (пусть вероятность сего и ничтожна) пойти насмарку – отсюда и это вызывающее улыбку, но весьма скрупулезное самосозерцание.

– Поскольку я – человек обстоятельный, – пробормотал он, делая вид, будто разглаживает тоненькую, поседевшую добела бровь.

Последнему его слову вторил раскат грома, сотрясший Дворец Пролокутора до основания. Все светочи в комнате вспыхнули в полную силу, оконные стекла задребезжали под натиском ливня и града.

Патера Ремора, коадъютор Капитула, серьезно, без тени улыбки кивнул.

– В самом деле, Твое Высокомудрие, в самом деле. Внимания и обстоятельности тебе… э-э… не занимать.

Однако возможности промаха это вовсе не исключает…

– Но я старею, патера, а годы не щадят даже самых обстоятельных из людей.

На длинном костлявом лице коадъютора отразилась немалая скорбь.

– Увы, Твое Высокомудрие, – вновь кивнув, вздохнул он. – Увы, не щадят.

– Как и многое прочее, патера. Как и многое прочее. Наш город… да что там – сам круговорот стареет на глазах. Юные, мы замечаем лишь то, что молодо, подобно нам самим. Свежую травку на древних могилах. Молодую листву на старых деревьях.

Вновь приподняв подбородок, Кетцаль еще раз смерил выпуклое отражение собственного лица пристальным взглядом из-под тяжелых, набрякших век.

– Такова уж она, золотая пора красоты и… э-э… элегической поэзии, Твое Высокомудрие, – поддакнул Ремора, вертя в руках изысканный, тонкой работы сандвич.

– Ну а видя приметы зрелого возраста в себе самих, мы замечаем их и в круговороте. Много ли хемов, видевших человека, видевшего человека, помнящего день сотворения круговорота Пасом, отыщется в наши дни? Считаные единицы!

Слегка ошеломленный стремительным экскурсом в столь давнее прошлое, Ремора снова кивнул.

– Воистину, Твое Высокомудрие, воистину считаные единицы, – подтвердил он, украдкой вытирая пальцы, испачканные вареньем.

– С годами все чаще обращаешь внимание на повторы, все яснее осознаешь цикличность природы мифа. Получение посоха открыло передо мною возможность ознакомиться с множеством древних документов, и я прочел каждый со всем вниманием. Завел обыкновение посвящать сему по три иераксицы ежемесячно. Только сему, не считая неизбежного отправления погребальных обрядов. Строго-настрого наказал протонотарию не назначать аудиенций на эти дни. Рекомендую подобную практику и тебе, патера.

Новый раскат грома сотряс комнату от пола до потолка; за окном огненноглавым драконом сверкнула молния.

– Пожалуй, я… мм… восстановлю этот разумный обычай немедля, Твое Высокомудрие.

– Немедля, говоришь?

Приняв решение при первом же удобном случае припудрить подбородок, Кетцаль оторвал взгляд от серебряного чайника.

– Ну что ж, если хочешь, ступай к юному Наковальне, распорядись. Распорядись сию же минуту, патера. Сию же минуту.

– Боюсь, это… э-э… неосуществимо, Твое Высокомудрие. Патера Наковальня отослан мною с… мм… неким поручением еще в мольпицу и до сих пор… мм… не вернулся.

– Понимаю. Понимаю.

Дрожащей рукой подняв чашку, Кетцаль коснулся губами золоченого ободка и опустил ее, но не так низко, чтоб выставить на обозрение подбородок.

– Мне нужен говяжий бульон, патера. Вот это нисколько не прибавляет сил. Нужен крепкий говяжий бульон. Будь добр, позаботься.

Давным-давно привыкший к этой просьбе, коадъютор Кетцаля поднялся на ноги.

– Приготовлю своими руками, Твое Высокомудрие. Займет это… э-э… всего… мм… глазом моргнуть не успеешь. Вскипятить воду… мм… залить крутым кипятком… Твое Высокомудрие может вполне на меня положиться.

Провожая взглядом пятящегося к двери Ремору, Кетцаль неторопливо опустил чашку из тонкого фарфора на блюдце и даже пролил из нее пару капель: человек обстоятельный обстоятелен во всем, вплоть до этаких мелочей. Негромкий, сдержанный шорох затворяемой двери… хорошо. Щелчок задвижки… прекрасно! Теперь никто не войдет к нему без шума и некоторой задержки: механизм задвижки он сконструировал сам.

Не покидая кресла, он извлек из ящика комода у противоположной стены пуховку и нежно нанес на крохотный, заостренный, тщательно вылепленный с утра подбородок новый слой пудры телесного цвета, снова, то хмурясь, то улыбаясь, повертел головой из стороны в сторону, пригляделся к собственному отражению в чайнике: ну-с, каков эффект? Прекрасно, прекрасно!

Проливной дождь хлестал в окна с такой силой, что струйки студеной воды, сочась внутрь сквозь щели оконных рам, скапливались манящими лужицами на подоконниках из молочного кварца, каскадами текли вниз, пропитывая ковер. Да, и это тоже прекрасно! В три пополудни ему предстоит возглавить личное жертвоприношение – двадцать один серый конь в яблоках, дар советника Лемура (ныне, увы, посмертный), по одному жеребцу всем богам разом за каждую неделю, миновавшую с тех пор, как поля Вирона в последний раз окропило благодатной, живительной влагой дождя хоть сколько-нибудь существеннее мелкой мороси. Что ж, теперь жертва может быть – и будет – объявлена благодарственной, вот только… Узнает ли к тому времени паства о кончине Лемура?

Кетцаль надолго задумался, размышляя, благоразумно ли оповещать паству о сем факте, буде они до сих пор пребывают в неведении: вопросец-то немаловажный… Наконец он – хоть временное, да облегчение! – извлек из потайных гнезд в нёбе шарнирные клыки, с радостью, прислушиваясь к негромким щелчкам, вставил каждый в свою лунку, ликующе осклабился и подмигнул собственному отражению, искаженному выпуклым серебром. Очередной удар грома заглушил лязг задвижки почти целиком, но не зря же Кетцаль бдительно приглядывал за ней краем глаза!

Задвижка брякнула вновь, громче прежнего: единоборство с неудобной, норовистой железной ручкой по ту сторону двери, поворот коей, будучи завершен, высвобождал из гнезда массивную, тугую защелку, стоил Реморе изрядных трудов.

Кетцаль словно бы невзначай промокнул губы салфеткой, а едва он вновь расстелил ее на коленях, его клыки исчезли, как не бывало.

– Да, патера? – брюзгливо осведомился он. – Что у тебя еще? Уже пора?

– Бульон, Твое Высокомудрие, – напомнил Ремора, водрузив на стол небольшой поднос. – Позволь… мм… нацедить тебе чашечку? Для сей цели я… э-э… разыскал чистую.

– Будь добр, патера. Будь добр, нацеди, – с улыбкой ответил Кетцаль. – В твое отсутствие я размышлял о природе смешного. Случалось ли тебе задумываться о том же?

Ремора опустился в кресло.

– Боюсь, что нет, Твое Высокомудрие. Нет, не случалось.

– А что стряслось с юным Наковальней? Ты ведь не ожидал, что его отлучка настолько затянется?

– Не ожидал, Твое Высокомудрие. Я послал его в Лимну, и…

Высыпав в чашку несколько ложек бульонного порошка, Ремора залил порошок кипятком из небольшой медной кастрюльки, принесенной с собой. Над чашкой заклубился невесомый, полупрозрачный пар.

– И, надо заметить, несколько… мм… обеспокоен. Прошлая ночь не обошлась без толики… мм… беспорядков, э? – продолжал он, энергично размешивая бульон. – Увы, этот… э-э… сопливец, Шелк… патера Шелк. Я с ним знаком…

– Да, протонотарий меня обо всем известил, – вспомнил Кетцаль, с едва заметным кивком принимая курящуюся паром чашку, – но, думаю, в Лимне должно быть спокойнее.

– Вот именно, Твое Высокомудрие. Я рассудил точно так же.

Осторожный глоток… На миг задержав горячую, солоноватую жидкость во рту, Кетцаль с наслаждением пропустил ее сквозь сложенные клыки.

– Отправлен он был на поиски… мм… э-э… одной особы. Особы… э-э… водящей знакомство с пресловутым патерой Шелком. Кстати, самого патеру разыскивает городская стража, э? Не говоря уж кое о ком еще. О прочих… э-э… заинтересованных сторонах. Насколько мне известно. Кроме того, с утра я, Твое Высокомудрие, отправил своих людей по следам юного Наковальни, однако столь… мм… необходимый всем нам ливень изрядно затруднит поиски, причем всем до единого, мм?

– А скажи-ка, патера, ты плаваешь?

– Я, Твое Высокомудрие?.. То есть, в… мм… в озере? Нет. По крайней мере, не предпринимал подобных купаний вот уже много лет.

– Я тоже.

– Однако, – заговорил Ремора, нащупывая суть вопроса, пока что оставшуюся загадкой, – подобные упражнения весьма, весьма на пользу тем, кто… мм… тем, кто не удлиняет срок жизни при помощи всевозможных устройств, э? Не угодно ли Твоему Высокомудрию принять горячую ванну перед жертвоприношением? Или… а-а, вот оно! Источники! Целебные источники близ Урбса. Оздоровительные купания… Быть может, пока обстановка здесь столь беспокойна… э?

Кетцаль встряхнулся. При этом по его телу обычно пробегала зыбкая дрожь, свойственная толстякам, однако в тех нескольких случаях, когда Реморе выпадала повинность укладывать его на кровать, тело Кетцаля неизменно оказывалось на удивление легким и гибким.

– Служение богам…

Сделав паузу, Кетцаль улыбнулся.

– Разумеется, Твое Высокомудрие, служение богам превыше всего. О всемерной… э-э… защите интересов Капитула я позабочусь сам, лично, э? – зачастил Ремора, откидывая со лба непослушные пряди поредевших черных волос. – Каждый обряд, свершенный с… мм…

– Не сомневаюсь, ты помнишь эту историю, патера, – покачиваясь из стороны в сторону, быть может, мысленно усмехаясь, перебил его Кетцаль. – Муж-чина и Жен-щина, в саду, точно кролики. И эта… как, бишь, они называются?

В качестве пояснения он поднял перед собою тонкую, в извивах синеватых вен, сложенную горстью ладонь тыльной стороной кверху.

– Кобра, Твое Высокомудрие?

– И кобра, уговорившая Жен-щину съесть плод с ее древа, чудесный плод, наделяющий всякого вкусившего мудростью.

Ремора кивнул, гадая, каким бы образом вернуть разговор к источникам.

– Да, аллегорию я… мм… припоминаю.

Кетцаль закивал – с одобрением, энергично, будто мудрый наставник, удостаивающий похвалы смышленого малыша.

– Обо всем этом есть в Писании. Или почти обо всем. Бог по имени А-лах изгнал Жен-щину с мужем из сада.

На время умолкнув, он глубоко задумался, погрузился в себя.

– Кстати заметить, А-лаха мы, кажется, совсем позабыли. Упустили из виду. На моей памяти жертв ему не приносили ни единого раза. Мало этого, никто даже не задается вопросом, чего ради кобра соблазнила Жен-щину съесть этот плод.

– Из чистой… э-э… злокозненности, Твое Высокомудрие? Я с детства полагал именно так.

Кетцаль посерьезнел, закачался из стороны в сторону чуть быстрее.

– Дабы Жен-щина влезла на его дерево, патера. И ее муж тоже. И рассказ о них не завершен, ибо вниз они не спустились. Вот отчего я спрашивал, случалось ли тебе размышлять о природе смешного. Патера Наковальня – хороший пловец?

– Э-э… я… мм… представления не имею, Твое Высокомудрие… а что?

– Ты ведь считаешь, будто тебе известно, зачем женщина, на поиски которой ты его послал, отправилась к озеру за компанию с нашим проказником, Шелком, чье имя я уже не раз видел на стенах.

– Э-э… Твое Высокомудрие… мм… невероятно проницателен, как всегда, – слегка втянув голову в плечи, пролепетал Ремора.

– Не далее как вчера я заметил его нацарапанным на высоте пяти этажей, – словно не слыша лепета коадъютора, продолжал Кетцаль, – и притом изрядно растянутым в ширину.

– Какой позор, Твое Высокомудрие!

– Не забывай о почтении к нашим ризам, патера. Сам я плаваю неплохо. Не так хорошо, как рыба, но очень, очень неплохо. По крайней мере, некогда пловцом был неплохим.

– Рад слышать, Твое Высокомудрие.

– Шутки богов весьма длинны в пересказе. Вот отчего тебе надлежит посвятить иераксицы вдумчивому чтению древних хроник, патера. В скором времени выучишься мыслить по-новому, куда лучше прежнего. Сегодня как раз иераксица. Благодарю за бульон. Ступай.

Ремора поднялся на ноги и поклонился.

– Как будет угодно Твоему Высокомудрию.

Его Высокомудрие, вновь погрузившись в раздумья, устремил взгляд ему за спину.

– Я не раз уже замечал, – решившись на отчаянный риск, заговорил Ремора, – что твой собственный образ мыслей значительно… э-э… отличается от общепринятого… что мыслишь ты… мм… много тоньше, изящнее большинства.

Ответа не последовало. Ремора сделал шажок назад.

– А уж осведомленность Твоего Высокомудрия в любых… э-э… материях, какие ни возьми, поистине поражает… мм… воображение.

– Постой, – приняв решение, распорядился Кетцаль. – Мятежи. Что Аламбрера? Пала?

– Что-что, прости?.. Аламбрера? Э-э… нет, Твое Высокомудрие. Сколь мне известно, нет.

Негромко вздохнув, Кетцаль потянулся за чашкой с бульоном.

– Значит, сегодня вечером… Сядь, патера. Вечно ты прыгаешь, скачешь, на месте не усидишь. На нервы, надо заметить, действует. Не доведет тебя непоседливость до добра. Лемур мертв. Об этом ты знаешь?

Ремора, со стуком захлопнув невольно разинутый рот, опустился в кресло.

– Не знаешь. Хотя по службе обязан держаться в курсе событий.

Ремора пристыженно склонил голову, признавая за собой упущение.

– Позволь осведомиться, Твое Высокомудрие…

– Каким образом о сем узнал я? Тем же самым, каким узнал, что женщина, за которой ты послал Наковальню, отправилась к озеру Лимна вместе с патерой кальдом. С Шелком.

– Твое Высокомудрие!

Кетцаль вновь одарил Ремору безгубой улыбкой.

– А не боишься ли ты, патера, что меня арестуют? Бросят в ямы? Вероятнее всего, Пролокутором в таком случае станешь ты… а ям я не боюсь.

Удлиненная, без единого волоска, голова Кетцаля мелко закачалась, запрыгала над чашкой.

– Бояться ям, в мои-то годы… Ничуть, ничуть!

– И тем не менее молю, Твое Высокомудрие, будь… э-э… осмотрительнее.

– Отчего город не пылает от края до края, патера?

Захваченный врасплох, Ремора бросил взгляд за ближайшее из окон.

– Глинобитный кирпич, крылокаменные стены. Деревянные брусья, поддерживающие верхние этажи. Солома либо черепица кровель. Минувшей ночью сгорели пять торговых кварталов. Отчего же сегодня огнем не охвачен весь город?

– Ливень, Твое Высокомудрие, – призвав на помощь всю храбрость, предположил Ремора. – Обильные… э-э… осадки с раннего утра.

– Именно, именно. В мольпицу патера кальд, Шелк, отправился с некоей женщиной в Лимну. В тот же самый день ты отправил туда Наковальню на поиски особы, «водящей с патерой знакомство». Также женщины, поскольку уточнений ты всячески избегал. Ну а за час до обеда со мной говорил по стеклу советник Лори.

Ремора напрягся всем телом.

– Он-то и сообщил Твоему Высокомудрию, что советника Лемура более нет среди нас?

Кетцаль покачал головой вправо-влево.

– Напротив, патера: он сообщил мне, что Лемур жив. Жив, невзирая на слухи о его смерти. Каковые он и просил меня опровергнуть сегодня, после полудня.

– Но если советник… э-э… Лори уверяет, что…

– Значит, Лемур, вне всяких сомнений, мертв. В противном случае он побеседовал бы со мною лично. Либо показался бы в Хузгадо. Либо и то и другое.

– Но пусть даже так, Твое Высокомудрие…

Возражения коадъютора, словно поддержав нетерпеливый взмах узкой ладони Кетцаля, оборвал очередной раскат грома.

– Сумеет ли Аюнтамьенто одержать верх без него? Вот в чем вопрос, патера, вот в чем вопрос! Мне нужно твое мнение.

Дабы заручиться хоть каким-нибудь временем на раздумья, Ремора потянулся к собственной чашке, отхлебнул давно остывшего чаю.

– Помимо Аламбреры, немало оружия и боеприпасов… э-э… так сказать, мускулов всякой распри, хранится в… э-э… расположении расквартированной в городе стражи.

– Это я знаю сам.

– Ну, а Аламбрера, Твое Высокомудрие – сооружение весьма… мм… внушительное. По моим сведениям, одна ее наружная стена достигает двенадцати кубитов… э-э… в поперечнике… однако Твое Высокомудрие полагает, что нынче вечером она сдастся? Могу ли я узнать, из каких источников Твое Высокомудрие почерпнул сии сведения, прежде чем высказать мнение?

– Ни из каких, – буркнул Кетцаль. – Просто-напросто размышляю вслух. Если Аламбрера продержится еще день или около, патера кальд Шелк проиграл. Таково мое мнение. Теперь я хочу услышать твое.

– Твое Высокомудрие оказывает мне великую честь. По-моему, тут следует принимать в расчет также… мм… спящую армию. Несомненно, советник Лемур… э-э… Лори не замедлит призвать ее… э-э… под ружье, буде сочтет положение… мм… угрожающим.

– Твое мнение, патера.

Чашка Реморы задребезжала о блюдце.

– Пока… э-э… верность городской стражи остается… мм… безукоризненной, Твое Высокомудрие… – Осекшись, Ремора шумно перевел дух. – На мой взгляд, хотя я, разумеется, в делах военных… мм… не специалист, пока городская стража верна властям, патере кальду… э-э… мм… победы не одержать.

Казалось, Кетцаль слушает только грозу: часы в форме гроба, стоявшие у дверей, успели оттикать не менее пятнадцати раз, а комнату все это время наполняло лишь завывание ветра да хлесткий стук дождя в стекла окон.

– Ну а, допустим, тебе сообщили, что часть стражи уже перешла на сторону Шелка?

Ремора невольно вытаращил глаза.

– У Твоего Высокомудрия?..

– Не имеется никаких резонов так полагать. Вопрос мой – чисто гипотетический.

Прекрасно знакомый с «гипотетическими» вопросами Кетцаля, Ремора вновь перевел дух.

– Тогда я, Твое Высокомудрие, сказал бы, что в столь злосчастном положении… при столь плачевном стечении… мм… обстоятельств наш город окажется в… мм… весьма опасных водах.

– А Капитул?

Ремора удрученно поник головой.

– И Капитул также, Твое Высокомудрие. В той же степени, если не хуже. Будучи авгуром, Шелк вполне… э-э… вполне может объявить себя не только кальдом, но и Пролокутором.

– Действительно. Почтения к тебе, коадъютор, он не питает?

– Отнюдь, Твое Высокомудрие! Совсем… э-э… наоборот!

Кетцаль молчал, прихлебывая из чашки бульон.

– Неужели Твое Высокомудрие… э-э… намерен поддержать сторонников… мм… патеры кальда силами Капитула?

– Поручаю тебе, патера, составить и разослать циркуляр. В твоем распоряжении почти шесть часов, и этого более чем достаточно, – распорядился Кетцаль, не отрывая взгляда от чашки с неподвижной, густой бурой жидкостью. – После службы в Великом Мантейоне я его подпишу.

– Наказ всему клиру, Твое Высокомудрие?

– Подчеркни особо: наш священный долг – утешение раненых и Прощальная Формула для умирающих. Намекни также – намекни, избегая определенности в утверждениях, что…

Осененный новой идеей, Кетцаль умолк.

– Да, Твое Высокомудрие?

– Что смерть Лемура положила конец былым притязаниям советников на власть. С патерой кальдом, с Шелком ты, говоришь, знаком?

– Да, Твое Высокомудрие, – кивнул Ремора. – И не далее как вечером сциллицы имел с ним… э-э… довольно-таки продолжительную беседу. Касательно финансовых… мм… неурядиц его мантейона и… э-э… различных других материй.

– А я – нет, патера. Лично я с ним не знаком, но прочел все донесения из его досье – и от наставников, и от его предшественника. Отсюда и мои рекомендации. Прилежен, деликатен, умен, благочестив. Нетерпелив… обычное дело для его возраста. Почтителен, что подтверждаешь ты сам. Неутомимый труженик, что при всякой возможности подчеркивал его наставник по теономии. Мягок, сговорчив. В течение последних дней снискал немыслимую популярность. Преуспев в свержении Аюнтамьенто, вероятно, останется прежним этак около года, а то и намного дольше. Хартийное правительство во главе с юным авгуром, которому, дабы сохранить за собою власть, потребуются опытные советчики…

Ремора истово закивал.

– В самом деле, Твое Высокомудрие, в самом деле! Вот и меня осенила та же… э-э… светлая мысль!

Кетцаль качнул чашкой в сторону ближайшего из окон.

– Как видишь, мы претерпеваем перемену погоды, патера.

– И… мм… на удивление основательную, Твое Высокомудрие.

– К ней надлежит приспособиться. Вот отчего я спрашивал, умеет ли юный Наковальня плавать. Сможешь связаться с ним, передай: пускай гребет смело, не жалея сил. Все ли ты понял?

Ремора вновь закивал.

– Я… мм… приложу все усилия, чтоб беззаветная поддержка… э-э… законной, священной власти со стороны… мм… Капитула сделалась очевидна каждому, Твое Высокомудрие.

– Тогда ступай. Ступай и займись циркуляром.

– Но что, если Аламбрера не… э-э… а?

Увы, если Кетцаль и услышал его, то никак сие не проявил. Поднявшись с кресла, Ремора попятился к выходу и, наконец, затворил за собою дверь. Тогда Кетцаль поднялся на ноги тоже, и сторонний наблюдатель (случись таковой поблизости) изрядно удивился бы, увидев, сколь он, сухощавый, сморщенный, высок ростом. Плавно, словно бы на колесах, скользя по ковру, Пролокутор приблизился к окну, выходившему в сад, рывком распахнул широкие створки, впустив внутрь проливной дождь и шквал ветра, подхвативший, развернувший его шелковично-лиловые ризы за спиной, точно хоругвь.

Какое-то время он стоял у окна без движения, не обращая внимания на косметику, телесно-розовыми и тускло-желтыми ручьями струящуюся с лица, в задумчивости любуясь тамариндом, посаженным по его приказанию под окном двадцать лет тому назад. За два десятилетия тамаринд вырос, вытянулся к небу выше множества считавшихся высотными зданий, а его глянцевитые, омытые ливнем листья касались оконного переплета и даже, пусть лишь на ширину детской ладошки, заглядывали в спальню, подобно множеству пугливых сибилл, не сомневающихся в хозяйском радушии, но, по обыкновению, застенчивых, робких… ну а породившее их дерево, взращенное личными стараниями Кетцаля, достигнув более чем достаточной величины, служило ему источником непреходящей радости. Надежное укрытие, память о родном доме, торный путь к свободе…

Вновь скользнув через комнату, Кетцаль накрепко запер дверь и сбросил насквозь промокшие ризы. Дерево даже в такую грозу куда безопаснее, хоть он и умеет летать…

Громада утеса скользнула навстречу, нависла над головой, укрыла сидевшего на носу Чистика от непогоды одновременно с последним посвистом ветра, еще разок, на прощание, хлестнувшего в лицо ледяным дождем. Окинув взглядом отвесную скалу, Чистик направил иглострел на авгура, дежурившего у фала.

– Гляди у меня, больше не балуй. Ишь, понятливый какой стал!

Гроза, разразившаяся еще на ростени, даже не думала униматься.

– Правь вон туда! – рявкнула Синель, указывая курс рукой.

Ледяные водопады, струившиеся с ее слипшихся, обвисших малиново-алых локонов, сливались в реку меж полных грудей, устремлялись к обнаженным чреслам.

Старый рыбак-рулевой коснулся фуражки.

– Слушаюсь, о Сцилла-Испепелительница!

Из Лимны они вышли ночью, на исходе мольпицы. С ростени до затени солнце перечеркивало струей белого пламени слепящее глаза небо; свежий и крепкий поутру, ветер со временем переменился, ослаб, сменившись прерывистыми, легчайшими дуновениями, а к часу закрытия рынка унялся вовсе. Большую часть того дня Чистик прятался в тени паруса, а Синель – под галфдеком, но без толку: и он, и она, не говоря уж об авгуре, жутко обгорели на солнцепеке. К ночи над озером вновь поднялся ветер, но, как назло, встречный.

Управляемые старым рыбаком, под окрики вселившейся в Синель великой богини, велящей держаться еще, еще круче к ветру, они лавировали, лавировали, лавировали без конца, и Чистик с авгуром, то и дело одолеваемые тошнотой, лихорадочно отчерпывали воду на каждой смене галса, лодка кренилась так, что планширь едва не уходил под волну, а топовый фонарь бешено раскачивался из стороны в сторону, с грохотом бился о мачту, стоило лодке изменить курс, и с полдюжины раз угасал, заставляя троих донельзя усталых людей на борту замирать, вздрагивать в страхе напороться на кого-нибудь в темноте либо самим угодить под таранный удар чужого форштевня.

В один прекрасный момент авгуру вздумалось выхватить из-за брючного пояса Чистика иглострел. Пришлось задать ему трепку, пнуть раз-другой под ребра и вышвырнуть за борт, в буйные волны озера, после чего старому рыбаку едва-едва, благодаря поистине чудесному сочетанию смекалки с везением, удалось выловить его багром. Ростень привела с собой новый, юго-восточный ветер, да не просто свежий – прямо-таки штормовой, одну за другой гнавший перед собою бессчетные косые пелены проливного дождя, рассекаемые вспышками молний.

– Парус долой! – завизжала Синель. – Трави, идиот, трави! Майна рей!

Авгур поспешно принялся травить фал. Годами десятью старше Чистика, с далеко, по-заячьи, выпирающими вперед зубами, он стер в кровь крохотные нежные ладошки едва ли не прежде, чем лодка покинула Лимну.

Как только рей с грохотом рухнул вниз, Чистик развернулся, сощурился, устремив взгляд прямо по курсу, но, не сумев разглядеть ничего, кроме мокрого камня, добился лишь возмущенного писка из-под колен, служивших каким-никаким, а все же укрытием еще одному, пятому, члену команды.

– Вылазь, – бросил он ручной птице Шелка. – Вылазь, тут нас сверху скала закрывает.

– Вылазь – нет!

В сравнении с открытым озером у подножья утеса было довольно сухо, а скалы прикрывали от ветра, однако в их тени сделалось гораздо холодней, и Чистик поневоле вспомнил, что его новая летняя рубашка, надетая для поездки в Лимну, промокла до нитки, как и свободные, мешковатые брюки, а юфтевые башмаки с высоким верхом полны воды.

Узкий фиорд, в который свернула лодка, становился все уже и уже. Мокрые черные скалы слева и справа возвышались над топом мачты кубитах в пятидесяти, а то и больше, там и сям с обрыва струились, с шумным плеском падали в тихое озеро порожденные ливнем серебристые ручейки. Вскоре утесы сомкнулись над головой. Окованный железом эзельгофт мачты заскрежетал о камень.

– Пройдет, пройдет, – безмятежно заверила Синель старого рыбака. – Впереди свод становится выше.

– Я б, сударыня, знаешь ли, снова грот поднял, – едва ли не с тем же спокойствием заметил старик. – Ему бы просохнуть, а то зарифленный, он же ж тово… сопреет, моргнуть не успеешь.

Однако Синель не удостоила его вниманием. Тогда Чистик кивнул в сторону паруса и встал к фалу вместе с авгуром: уж очень ему не терпелось взяться за дело – все равно за какое, лишь бы согреться.

Орев вскочил на планширь, огляделся, взъерошил намокшие перья.

– Птичка… пр-ромок!

Похоже, плавание близилось к концу: теперь лодка шла мимо металлических, крашенных белым цистерн впечатляющей величины.

– Священное Окно! Быть не может!.. Окно и алтарь, прямо здесь! Глядите!

Голос авгура дрогнул от радости, а руки отпустили фал. Пинок Чистика отправил его на дно лодки.

– Сударыня, ежели дальше идти этой узостью, надо бы весла на воду.

– За рулем смотри. Разворачивайся к Окну бортом, – велела Синель и повернулась к авгуру. – Ты! Нож с собой?

Авгур с несчастным видом покачал головой.

– Ладно, твоя сабля тоже сойдет, – вновь повернувшись к Чистику, объявила Синель. – Жертвы богам приносить умеешь?

– Видеть, как это делается, конечно, видел, о Влагоносица. Кстати, у меня нож засапожный есть. Может, он подойдет даже лучше, только… только это ж птица, – подобно Реморе, решившись на отчаянный риск, добавил Чистик, – а птицы тебе вроде бы не по сердцу.

– Что? Птица?

Синель сплюнула за борт.

Плетеный веревочный кранец глухо заскрежетал о камень, и лодка остановилась в кубите от края созданного самой природой причала, служившего основанием для цистерн и Окна.

– Швартуйся, – велела Синель авгуру. – И ты помогай! Да нет, идиот, корму крепи! Носом займется он.

Чистик закрепил фал и прыгнул на каменный выступ вроде причальной стенки. Мокрая скала оказалась настолько скользкой, что он едва не упал, а разглядеть в полутьме грота громадное железное кольцо под ногами сумел лишь после того, как наступил на него.

Авгур, отыскавший второе кольцо куда раньше, выпрямился во весь рост.

– Я же… я же авгур, о Беспощадная Сцилла! Авгур, приносивший жертвы тебе и всем Девятерым множество раз. Я буду счастлив, о Беспощадная Сцилла… только понадобится его нож…

– Птичка… сквер-рный! Негодный! Др-рянь! Боги р-разгневаются! – прокаркал Орев и хлопнул поврежденным крылом, словно прикидывая, далеко ли сумеет улететь.

Синель, ловко вскочив на мокрый камень, поманила за собой пальцем старого рыбака.

– Ты. Поди сюда.

– Так я же ж должон…

– «Должон» ты делать что велено, не то велю моему громиле прикончить тебя на месте.

Вновь выхватив из-за пояса иглострел, Чистик едва не вздохнул от облегчения: великое все же дело – возвращение на знакомую почву!

– Сцилла! – ахнул авгур. – Человеческое существо?! Неужели…

Синель в ярости развернулась к нему.

– А ты что делаешь на моей лодке? Кем послан?

– Р-резать – нет! Сквер-рно! – заверил ее Орев.

Авгур с трудом перевел дух.

– Я – п-протонотарий Его Высокопреосвященства, – заговорил он, оправляя промокшие ризы, словно только что заметил, сколь жалко выглядит. – Й-его В-высокопре… преосвященство поручил мне р-разыскать н-некую юную ж-ж-женщину…

Чистик направил на него иглострел.

– Т-тебя. Высокую, красноволосую и так далее. Но я даже не п-подозревал, что это ты, о Беспощадная Сцилла! И й-его ин-нтерес, – в отчаянии, нервно дернув кадыком, добавил авгур, – в‐всецело дружеский. Й-его В-высокопреосвященство…

– Ну что ж, тебя следует поздравить с успехом, патера.

Голос Синели звучал ровно, едва ли не любезно, однако привычка надолго замирать в позах, которых не сумел бы сохранить долее пары секунд ни один из обычных людей, не на шутку пугала – вот и сейчас единственными живыми частями ее роскошного, цветущего тела казались сверкающие глаза да повернутая к авгуру голова.

– Поручение ты исполнил безукоризненно. Быть может, даже узнал прежнюю обитательницу, а? Насколько я понимаю, эту женщину тебе описали, – пояснила она, коснувшись собственной груди.

Авгур мелко, истово закивал.

– Да, о Беспощадная Сцилла. Пламенно-красные волосы… и мастерски управляется с ножом, и… и…

Синель закатила глаза под лоб так, что на виду остались одни лишь белки.

– «Твое Высокопреосвященство»… да, таким же образом к нему обращался и Шелк. «Ты присутствовал на церемонии в честь завершения моего обучения, Твое Высокопреосвященство»…

– Он пожелал, чтоб я заверил ее в нашем… то есть Капитула… безоговорочном повиновении, – зачастил авгур. – Чтоб предложил совет и поддержку и изъявил нашу верность… Полученные Й-его Высокопреосвященством д-донесения гласили, что… что ты отбыла сюда, к озеру, вместе с патерой Шелком. Его Высокопреосвященство – чиноначальник патеры Шелка, и он… я… мы… прими же, о Беспощадная Сцилла, заверения в нашей немеркнущей преданности!..

– Кому? Киприде?

На этот раз в голосе Синели прозвучали такие нотки, что вопрос ее остался без ответа: лишившийся дара речи авгур лишь молча таращился на нее.

– Др-рянь человек… сквер-рный! – с чувством провозгласил Орев. – Р-резать?

– Авгура? Вот этого мне в голову не приходило, однако…

Старый рыбак, звучно отхаркнувшись, сплюнул в воду.

– Ежели ты, сударыня, вправду есть сама Сцилла-Испепелительница, хочу я тебе сказать кое-что, – заговорил он, утерев тыльной стороной ладони седые усы.

– Да, я – Сцилла. Только живее. С жертвой медлить нельзя: еще немного, и будет поздно: вскоре сюда явится мой раб.

– Ладно. Я, понимаешь ли, молился и приносил тебе жертвы всю жизнь. Только тебе да твоему папаше: до остальных же ж нам, рыбакам, дела мало. Нет, не подумай: ты мне ничего не должна. И лодкой я собственной обзавелся, и женой, и парнишек вырастил, и на прожитье нам хватало всегда. Я вот что сказать-то хочу: помру – у тебя же ж на одного из своих меньше останется. Стоит ли вам со стариной Пасом своих-то терять? Ты небось думаешь, я тебя катаю по всему озеру, потому что этот лоб штопальником меня стращает? Ошибаешься, сам решил: помогу, дескать, чем сумею, как только сообразил, кто ты есть такова.

– Мне нужно реинтегрироваться с Майнфреймом, – объяснила ему Синель. – Там разработки новые могли появиться. У тебя все?

– Ага, почти. Лоб этот здоровенный, конечно, сделает все, что прикажешь, как и я бы на его месте… но он-то, сударыня, принадлежит Иераксу.

Чистик невольно вздрогнул.

– Не тебе и даже не твоему папаше. Может, сам об этом – ни сном ни духом, но точно, точно. Птица его, иглострел, полусабля на поясе, нож засапожный, которым он хвастал… приметы – верней не бывает, и ты же ж это знаешь лучше меня. А авгура, которому ты мной распорядиться велишь, я из озера давеча вечером выловил, а накануне видел, как еще одного вылавливали. Говорят…

– Еще одного? Описать его можешь?

– Точно так, сударыня, – подтвердил старый рыбак, задумчиво морща лоб. – Ты, кажись, под галфдеком в теньке отдыхала. Он еще, когда его вытащили, в нашу сторону поглядел… вроде птицей заинтересовался. Молодой с виду, рослый, как этот вот лоб, волосы светлые, желтоватые…

– Шелк! – воскликнул Чистик.

– И его подобрали в воде?

– Точно так, – закивал старик. – Лодка Скапа подобрала: я же ж Скапа уж тридцать лет знаю.

– Пожалуй, ты прав, – решила Синель. – Пожалуй, для жертвы ты слишком ценен… да и что за жертва из одного-единственного старика?

Подойдя к окну, она вновь развернулась лицом к остальным.

– Теперь слушайте внимательно, все трое. Еще минута-другая, и я оставлю эту шлюху. Моя божественная сущность уйдет из нее Священным Окном, установленным здесь по моему приказанию, и воссоединится с цельным естеством великой богини. Вернется в чертоги Майнфрейма. Все ясно? Все меня поняли?

Чистик молча кивнул. Авгур, склонив голову, опустился на колени.

– В Вироне сеет раздоры мой кровный враг, враг моей матери, братьев, сестер, враг всей нашей семьи. Киприда. Похоже, ей уже удалось залучить на свою сторону костлявого дурака, которого этот идиот… кстати, как тебя звать?

– Наковальня, о Беспощадная Сцилла. П-патера… э-э… Наковальня.

– Дурака, которого этот вот идиот называет Его Высокопреосвященством. Не сомневаюсь, дальше она намерена, если удастся, наложить лапу на моего Пролокутора и мой Аюнтамьенто. Вам четверым, считая и эту шлюху после того, как она станет мне не нужна, предстоит позаботиться, чтоб из ее затей ничего не вышло. Угрозы, силу оружия, власть моего божественного имени пускайте в ход, не задумываясь. Убивайте любого, кого потребуется: за это вас никто не осудит. Если Киприда вернется, сделайте что-нибудь, дабы привлечь мое внимание. Пятидесяти либо ста младенцев, думаю, хватит, а ребятни в Вироне – хоть отбавляй.

Умолкнув, Синель обвела грозным взглядом всю троицу.

– Вопросы? Что непонятно, спрашивайте поживей. Возражения есть?

Орев гортанно каркнул, настороженно кося в ее сторону поблескивающим черным глазом.

– Прекрасно. Отныне все вы – мои пророки. Блюдите верность Вирона моей особе, и мое благоволение не заставит себя ждать. Посулам Киприды не верьте. Ни единому слову. Вскоре здесь будет мой раб. Он отвезет вас куда требуется и окажет нужную помощь. Наведайтесь к Пролокутору. Поговорите с комиссарами в Хузгадо. Поведайте обо мне каждому, кто согласится вас выслушать. Перескажите все услышанное от меня. Я надеялась отыскать в этом доке лодку Аюнтамьенто. Обычно она стоит здесь, но нынче куда-то ушла, так что говорить за меня с советниками тоже придется вам. Ничего, старик теперь дорогу сюда найдет. Советникам передайте: если город переметнется к Киприде, я и лодку их пущу на дно, и самих их перетоплю в озере, как щенят.

– О Б-б-беспощадная С-сцилла, – с запинкой залепетал авгур, – по-моему, т-теофания…

– Ни в чем ваших советников не убедит. Они же считают, будто умнее всех… однако кое-какую пользу теофании, пожалуй, принести могут. Вернусь в Майнфрейм, надо будет о них поразмыслить.

Приблизившись к мокрому каменному алтарю, Синель без усилий вскочила на его вершину.

– Я приказала соорудить все это, дабы ваш Аюнтамьенто вершил здесь приватные жертвоприношения, а когда будет на то моя воля, советовался со мной, и что же? Ни следа пепла! Ладно, за это они тоже заплатят.

Вскинув руку, она ткнула пальцем в сторону Чистика.

– Ты! Этот авгур, Шелк, замышляет свергнуть их в угоду Киприде. Помоги ему, но напомни, в чем заключается его долг. Не поймет, прикончи его. В таком случае позволяю тебе сделаться кальдом самому, а этот вот идиот при схожих обстоятельствах, пожалуй, может стать Пролокутором.

С этим она, развернувшись лицом к Окну, преклонила колени. Чистик, тоже пав на колени, потянул за собой рыбака, а Наковальня, преклонивший колени загодя, склонил голову ниже прежнего. Несмело откашлявшись, Чистик завел ту же молитву, которую безбожно переврал на Паломничьем Пути, извещенный Сциллой о ее божественном естестве:

– Узри нас, о Прелестная Сцилла, дочерь глубин…

– Узри любовь нашу и нужду в тебе, – подхватили рыбак с Наковальней, – очисть нас от скверны, о Сцилла!

Стоило им произнести имя богини, Синель со сдавленным криком вскинула руки над головой. Окно над алтарем немедля заполнилось пляшущими разноцветными – каштановыми, коричневыми, изумрудными, оранжевыми, пламенно-алыми, желтыми, лазурными, розовыми со странным изжелта-серым отливом – кляксами, именуемыми Священной Радугой. На миг Чистику показалось, будто в их хороводе мелькнуло лицо злорадно, презрительно скалящей зубы девчонки, недотянувшей до женской зрелости года-другого.

Охваченная буйной дрожью, Синель обмякла и, соскользнув с алтарной плиты, рухнула на темный, скользкий камень причала.

Орев, захлопав крыльями, спорхнул к ней.

– Богиня… ушла?

Лицо девчонки – если Чистику оно не примерещилось – исчезло из виду, словно канув в толщу высокой мутно-зеленой волны, и в Окне вновь возникла Священная Радуга. Вначале немногочисленные, точно блики солнца на гребнях волн, разноцветные пятна вмиг заполнили Окно от края до края, закружились в затейливом бешеном хороводе и тут же угасли, сменившись мерцающей серой рябью.

– Похоже, да, – откликнулся Чистик.

Поднявшись, он обнаружил, что до сих пор сжимает в руке иглострел, сунул его под рубашку и не без опаски спросил:

– Дойки, ты как?

Синель застонала.

Чистик приподнял ее и помог ей сесть.

– Башкой ты о камень приложилась солидно, но ничего. Ничего, заживет. Слышь-ка, патера! Воды притащи, – велел он, горя желанием помочь Синели, да только не зная чем.

– Р-рвота?

Чистик замахнулся на Орева, но тот проворно отскочил вбок.

– Ухорез?

– Да, Дойки, да. Здесь я, – ответил Чистик, легонько обняв ее и придержав за спину.

От обожженной солнцем кожи Синели веяло жаром.

– Ухорез… вернулся… здорово как…

Старый рыбак, старательно отводя взгляд от ее обнаженных грудей, выразительно кашлянул.

– Может, нам с ним на лодку пока что убраться?

– Сейчас все погрузимся и отчалим, – заверил его Чистик, подхватив Синель на руки.

– Ослушаться собираешься?! – ужаснулся Наковальня, замерший с мятой жестяной кружкой воды в руке.

– Она же велела идти в Хузгадо, – уклончиво ответил Чистик, – вот мы и вернемся в Лимну, а оттуда фургоном доедем до города.

Наковальня, подняв кружку, отхлебнул воды сам.

– А посланный ею раб? – напомнил он. – Она же раба обещала за нами прислать… а еще прочила меня – меня! – в Пролокуторы!

Старый рыбак в раздражении сдвинул брови.

– Малый, которого она обещала прислать – он на своей лодке придет, так? Без лодки ни сюда, ни отсюда ходу же ж нет. Ну, скажем, увез он нас. А моя лодка как же? Мне же ж велено остальных снова сюда привезти, к советникам этим, верно? Как я вас сюда повезу, если без лодки останусь?

Орев вспорхнул к Чистику на плечо.

– Шелк… искать?

– Твоя правда.

Перехватив Синель поудобнее, Чистик подошел к краю причала и смерил взглядом полоску воды, отделявшей причал от лодки. Сомнений не оставалось: прыжок с планширя на причал – совсем не то, что с причала в лодку, да еще с девицей изрядного роста на руках.

– Не стой столбом! – прикрикнул он на Наковальню. – Хватай веревку, подтяни лодку ближе. Видишь, сколько слабины оставил?

Наковальня решительно поджал губы.

– Ослушаться наказа богини? Немыслимо!

– Хочешь, оставайся, жди, кого она там за нами отправила. Встретимся в Лимне, так ему и передай. А мы – я и Дойки – с Ельцом отсюда уйдем.

– Что ж, если тебе, сын мой, угодно перечить богине, не стану препятствовать. Однако…

Во мраке за крайней цистерной с грохотом рухнуло наземь нечто тяжелое, под сводами грота эхом разнесся пронзительный скрежет металла о камень.

– Я повезу ее! – загремел над водой новый голос, куда басовитее, громче обычного, человеческого. – Дай сюда!

Таких громадных талосов, как выкативший на причал, Чистик еще не видал. Отлитое из зеленоватой бронзы лицо его искажала гримаса ненависти, из глаз били два ослепительно-желтых луча, а в разинутой пасти маслянисто поблескивали вороненые стволы огнемета и пары скорострелок. Непроглядно-черная тьма за спиной талоса, в глубине грота, рассеялась, сменившись тусклым зеленоватым сиянием.

– Я повезу ее! Всех вас повезу! Дай сюда, говорят!

Рука скользящего к лодке талоса вытянулась в длину на манер подзорной трубы; стальная ладонь величиной не меньше алтарной плиты, с которой свалилась Синель, ухватила девушку и без труда – точно так же малыш мог бы выхватить крохотную, нелюбимую куклу из рук другой, чуть большей куклы – выдернула ее из объятий Чистика.

– Живо ко мне на спину! Таков приказ Сциллы!

Металлический бок талоса украшала лесенка из полудюжины далеко отстоявших одна от другой стальных скоб. Стоило Чистику под хлопанье крыльев устремившейся вперед ночной клушицы вскарабкаться наверх, исполинская ручища талоса уложила на покатый вороненый металл, прямо к его коленям, Синель.

– Держись!

Вдоль спины талоса тянулись два ряда почти таких же скоб, как и те, что служили ступенями лесенки. Ухватившись за ближайшую левой рукой, Чистик придержал правой Синель. Веки Синели дрогнули, затрепетали.

– Ухорез?..

– Здесь я, здесь.

Над спиной талоса показалась голова карабкающегося наверх Наковальни. В тусклом свете его хитрая мордочка приобрела жутковатую нездоровую бледность.

– В-во имя… во имя Иеракса!..

Чистик презрительно хмыкнул.

– Эй, ты… эй… помоги влезть!

– Нет уж, патера, лезь сам. Это ж тебе хотелось его дождаться? Ну вот, пожалуйста. Твоя взяла. Он здесь.

Не успел Чистик закончить эту тираду, как Наковальня с потрясающей прытью взлетел на спину талоса – очевидно, под ускоряющим воздействием мускулистой руки старого рыбака, вскарабкавшегося наверх следом.

– Козырный воряга из тебя выйдет, дед, – заметил Чистик.

– Ухорез, где мы?

– В какой-то пещере на западном берегу озера.

Талос, пустив в ход один из широченных черных ремней и намертво застопорив другой, развернулся на месте. Под Чистиком глухо застучали, загудели моторы, из щели на стыке вертикальной грудной клетки с длинным, вроде повозки, туловом, за которое цеплялись сидящие на спине, повалили клубы черного дыма, машина дрогнула, дернулась, накренилась назад. Тошнотворный крен завершился фонтаном ледяной воды, поднятым одним из ремней, соскользнувшим с причала. Перепуганный Наковальня вцепился в рубашку Чистика что было сил: их сторона талоса ушла под воду, и Чистик с замиранием сердца проводил взглядом лодку, взлетевшую куда выше его головы. Подбросившая суденышко волна захлестнула сидевших на спине талоса, ударила в грудь, в лицо, однако студеный вал тут же схлынул, и первым, что смог увидеть Чистик, открыв невольно зажмуренные глаза, оказались струи воды, стекающие с побледневших от ужаса щек вскинувшейся, истошно вопящей Синели.

В тот же миг на его вымокшее плечо грузно плюхнулось нечто увесистое, черное с кроваво-алым.

– Др-рянь лодка… сквер-рная! Утопла!

Но нет, ничего подобного с лодкой не произошло: едва талос вновь поднялся на причал, лодка Ельца легла на бок, а ее мачта, выскочившая из гнезда, заплясала, запрыгала в буйных волнах, точно плавучее бревно.

Громадная, будто валун, голова талоса развернулась к ним мордой (шея живого существа не выдержала бы подобного ни за что), полыхнула глазами.

– Пятеро едут! Малыш может быть свободен!

Чистик в недоумении взглянул на авгура, покосился в сторону рыбака, окинул взглядом охваченную паникой Синель и лишь после этого сообразил, кого талос имеет в виду.

– Слышь, птица: хочешь – делай ноги. Он вроде бы не возражает.

– Птичка… остаться, – пробормотал Орев. – Шелк. Искать!

Голова талоса завершила оборот, и машина сорвалась с места. В глаза ударил слепящий желтый свет, отраженный выпуклым белым боком последней цистерны, и пустое, мертвое с виду Священное Окно осталось позади. Над шлемом талоса замерцали, пробуждаясь к жизни, землисто-тусклые светочи, до сих пор колышущиеся воды фиорда сменились твердым камнем, а грот, сузившись, обернулся мрачным туннелем.

Чистик приобнял Синель за талию.

– Эй, Дойки, по обществу не соскучилась?

Казалось, по-прежнему плачущая Синель не замечает ничего вокруг. Ее негромкие всхлипывания терялись в свисте встречного ветра.

Отпустив ее, Чистик извлек из-за пояса иглострел, сдвинул назад боковую крышку, поморщился при виде вытекшей на ладонь струйки воды пополам с песком и дунул в спусковой механизм.

– Ничего, – заверил он Орева, – просохнет и снова будет в порядке… только иглам, наверное, маслица пара капель не помешает.

– Девочка… хор-рошая! – встревоженно сообщил ему Орев. – Стр-релять – нет!

– Худо девочке, худо, – объяснил ему Чистик, – и с мальчиком дело дрянь. Стрелять – нет, убраться отсюда – тоже.

– Птичка… худо!

– Да уж, слово-лилия, – согласился Чистик и нежно поцеловал воспаленную шею Синели. – Хочешь, приляг. Голову мне на колени клади. Может, вздремнуть хоть малость сумеешь.

Еще не закончив фразы, он понял, что с предложением опоздал. Талос спускался все ниже и ниже: туннель, пусть и слегка, еле заметно, шел под уклон. Справа и слева мелькали темные (темней даже сырых крылокаменных стен) зевы боковых коридоров; капли воды, усеивавшие монотонно ровный потолок, вспыхивали в полутьме, точно алмазы, и тут же исчезали позади.

Но вот талос замедлил ход, и в тот же миг огромная бронзовая голова его зазвенела не хуже колокола, словно по ней с силой ударили молотком. Скорострелки талоса разразились дробным стрекотом, из пасти вырвался язык синеватого пламени…

II «Шелк снова с нами!»

– Лучше ты, сиба, – пробормотала над ухом майтеры Мяты майтера Мрамор. – Лучше ты.

Майтера Мята невольно разинула крохотный ротик, но тут же решительно стиснула зубы. Повиновение означает послушание, о чем она напоминала себе многие тысячи раз, а послушание – это ведь куда больше, чем, скажем, накрыть стол или сходить за тарелкой печенья…

– Как пожелаешь, майтера. Высочайший Иеракс свидетель, голоса у меня нет, но, очевидно, таков уж мой долг.

Майтера Мрамор удовлетворенно вздохнула – благо шипение из динамика позади ее губ не смог бы расслышать никто, кроме нее самой. Майтера Мята, вмиг раскрасневшаяся, как маков цвет, поднялась на ноги и обвела взглядом толпу прихожан. Половину собравшихся, если не более, составляли явные воры, что поневоле внушало нешуточные опасения: останутся ли в целости хотя бы образа богов?

Под ропот толпы, заполнившей мантейон, под мерную дробь дождевых капель о кровлю (хотя к этому времени ливень немного ослаб), с необычайной остротой сознавая, что струи дождя, пронзающего стрелами божьи врата, несущего с собой запах свежести, пятнают кляксами влаги почерневшую плиту алтаря впервые с начала весны, майтера Мята двинулась к истертым ступеням, ведущим на амбион.

«О Мольпа, – молила она, – о Предивная Мольпа, ниспошли мне голос… хоть на сей раз!»

– Некоторые…

Осекшись, майтера Мята перевела дух.

– Некоторые из вас не знают меня…

Пока что подавляющее большинство не удостоило ее даже взгляда, а те немногие, кто хотя бы взглянул на нее, явно ничего не расслышали. Как стыдно стало бы за нее сейчас тому галантному капитану, демонстрировавшему ей саблю!

«О Киприда, смилуйся надо мной! О Меченосная Сфинга, великая богиня войны…»

Внезапно под ребрами словно бы что-то вспухло, в голове замелькали, закружились в бешеной пляске звуки, которых она никогда в жизни не слышала, вперемешку с картинами, никогда не открывавшимися ее взору: частая дробь копыт многочисленной кавалерии, грохот тяжелых орудий, леденящий кровь рев львиц Сфинги, серебристо-звонкое пение труб, резкий, убийственный, точно гадючий яд, треск скорострелок… и женщина с головой, обвязанной окровавленной тряпицей, сплачивающая ряды соратников: «Становись! Становись! Ровнее строй! Вперед! Вперед! За мно-о-ой!!!»

И тогда крохотная майтера Мята широким жестом выхватила из ножен меч, невидимый даже ей самой.

– Др…рузья!

Голос ее дрогнул на середине слова. Ну, девочка, ну же! Громче! Громче! Так, чтоб стропила вздрогнули!

– Друзья, некоторые из вас не знают, кто я. Я – майтера Мята, сибилла сего мантейона.

Окинув взглядом собравшихся, она увидела, что майтера Мрамор бесшумно аплодирует ей: невнятный гул нескольких сотен голосов разом смолк.

– Устав Капитула позволяет сибилле вершить жертвоприношения, если все авгуры в отлучке. К сожалению, сегодня дела в нашем мантейоне обстоят именно так. Мы понимаем: в таком случае многие из вас пожелают уйти – тем более что на улице Шляпников есть другой, уверена, горячо любимый всем богами мантейон, где сию минуту готовится принести жертву святой авгур. В сторону рынка и налево. Идти тут недалеко.

Умолкнув, вслушиваясь в перестук дождевых капель, майтера Мята замерла в ожидании, но надежды ее, увы, не оправдались. Никто из пятисот счастливчиков, успевших занять сидячие места, ни один из еще нескольких сотен, стоявших в проходах, даже не сдвинулся с места.

– Вчера вечером патера Шелк не вернулся в обитель. Как многим из вас известно, за ним приходили стражники, дабы взять его под арест…

Гневный ропот слушателей показался ей рыком невиданного исполинского зверя.

– Случилось это вчера, в то самое время как Нежная Киприда, перед коей мы в вечном долгу, удостоила нас еще одного, второго явления. Все мы уверены: произошла какая-то нелепая ошибка, однако пока патера Шелк не вернется, можем лишь полагать, что он арестован. Ну а патера Росомаха, весьма достойный авгур, присланный Его Высокомудрием Пролокутором в помощь патере Шелку, похоже, оставил обитель сегодня ранним утром – вне всяких сомнений, в надежде освободить его.

Нервно ощупывая щербатый камень древнего амбиона, майтера Мята умолкла, обвела взглядом прихожан, устроившихся на полу перед ближайшей скамьей, и лоскутную занавесь из множества лиц о множестве глаз под аркой нарфика.

– Посему обязанность свершить жертвоприношение перешла к нам с майтерой Мрамор. Жертв сегодня – не одна дюжина, в том числе даже белый, без единого темного пятнышка бык, предназначенный в дар Всевеликому Пасу. Подобные жертвы нечасто приносят даже авгуры Великого Мантейона.

Вновь сделав паузу, майтера Мята прислушалась к шуму дождя и бросила взгляд в сторону алтаря.

– Перед началом обряда я должна сообщить вам – особенно тем, кто пришел поклониться богам не впервые, но уже много лет ходит к нам еженедельно, каждую сциллицу – еще кое-какие новости. Многих из вас слова мои опечалят, однако новости сии радостны. Наша возлюбленная майтера Роза отошла к богам, в служении коим провела всю свою долгую жизнь. Из соображений, на наш взгляд, благих и веских, мы решили не выставлять на обозрение ее бренных останков, а гроб ее – вот, здесь, перед алтарем. Не сомневаюсь, бессмертным богам известно о ее достойном всяческого подражания благочестии. От кого-то я слышала, будто она была старейшей из биохимических особ в сем квартале, и это вполне могло оказаться правдой. Майтера Роза принадлежала к последнему из тех удачливых поколений, на чью долю хватило чудесных механизмов, протезов, устройство коих ныне забыто даже мудрейшими из мудрых. Благодаря сим приспособлениям ей удалось пережить детей многих из тех, кто ребенком посещал ее классы, но, увы, никакие протезы не способны поддерживать жизнь бесконечно… впрочем, майтера Роза этого и не желала. Вчера они, наконец, отказали, освободив нашу возлюбленную сестру и от страданий, неизменных спутников старости, и от тяжких трудов, служивших ей единственным утешением.

Некоторые из стоявших в проходах отворили ближайшие окна, однако ветер, ворвавшийся внутрь, не принес с собой ни дождинки.

«Похоже, гроза-то кончилась, или вот-вот кончится», – решила майтера Мята.

– Посему сегодня наше утреннее жертвоприношение – не просто дар, подносимый неподвластным смерти богам в этот час каждый день, если нам посчастливится с жертвой. Сегодня здесь состоится последнее жертвоприношение дорогой нашей майтеры Розы… то есть даром богам станет не только помянутый белый бык и прочие живые твари, дожидающиеся за дверьми, но и сама майтера. Жертвоприношения – обряды двоякого рода. Во-первых, принося жертву, мы шлем дар богам, во‐вторых же, делим с богами трапезу. Посему моя дражайшая сестра – смею надеяться, вас сие не шокирует – взяла себе часть чудесных приспособлений, поддерживавших жизнь нашей возлюбленной майтеры Розы. Будь даже мы расположены позабыть ее, о чем, уверяю вас, даже не помышляем, теперь это невозможно. Отныне эти устройства навек станут нам напоминанием о ее жизни, отданной служению богам без остатка, и я, понимая, что дух ее ныне шагает Златою Стезей, буду знать, чувствовать, что некая часть усопшей майтеры Розы продолжает жить в моей сестре.

Ну же! Сейчас или никогда!

– Мы счастливы видеть, как много вас, сошедшихся почтить ее память, тем более что она вполне сие заслужила. Однако снаружи собралось много больше прихожан – и взрослых, и совсем маленьких – которые тоже охотно оказали бы ей последние почести, но не смогли отыскать себе мест в стенах нашего мантейона. По-моему, это просто стыд – стыд перед нею и перед богами. Но для подобных оказий существует особая процедура, особый способ, и некоторым из вас он, вне всяких сомнений, известен. Суть его в том, чтобы временно вынести гроб, и алтарь, и само Священное Окно на улицу.

«Вот только тогда они лишатся драгоценных мест на скамьях…»

Майтера Мята замерла в ожидании общего возмущения, но нет, никто не издал ни звука.

– Я…

Тут она едва не продолжила: «Предлагаю», – но вовремя опомнилась. Решение – ее собственное, ей и держать за него ответ, и, если что, понести наказание.

– Именно так мы и поступим сейчас, – объявила она и подняла с алтаря толстый, переплетенный в кожу том Хресмологического Писания. – Бивень! Бивень, ты здесь?

Бивень, помахав ей рукой, поднялся, чтобы майтера Мята смогла его разглядеть.

– Бивень – один из учеников майтеры Розы. Будь добр, Бивень, подбери себе в помощь еще пятерых мальчишек и займись гробом. Алтарь и Священное Окно, следует полагать, весьма тяжелы. Чтоб вынести их наружу, потребуются добровольцы, – осененная вдохновением, продолжила майтера Мята. – Только из самых сильных. Не будут ли так любезны два, а лучше три десятка самых сильных из присутствующих выйти вперед? Мы с сибой покажем, что делать.

Толпа добровольцев, хлынувших к амбиону, на миг ошеломила ее. Спустя полминуты алтарь, подхваченный бурным потоком ладоней и плеч, заплясал, закачался в воздухе, словно ящик на волнах озера, и людская река повлекла его вдоль центрального прохода к дверям.

Со Священным Окном дело обернулось далеко не так просто, но вовсе не из-за чрезмерной тяжести: за триста лет лапы зажимов, крепивших его к полу святилища, намертво проржавели, а лупить по ним молотком не стоило. Священные кабели, потянувшиеся за Окном, когда и его потащили за дверь, то и дело плевались трескучим фиолетовым пламенем, наглядным свидетельством существования божественной силы, сокрытой мерцающей серой рябью.

Майтера Мрамор, вышедшая из мантейона вслед за майтерой Мятой, коснулась ее плеча.

– Чудесно, сестра! Одно слово, чудесно! Вынести все наружу, устроить богослужение под открытым небом!.. Как ты только додумалась?

– Сама не знаю. Просто… они, большинство прихожан, на улице, а мы внутри, и обычным порядком их к нам не вместить. А кроме того… – Майтера Мята заговорщически улыбнулась. – Кроме того, представь, сестра, сколько прольется крови! После этого мантейон пришлось бы отмывать не один день.

Жертвенных животных набралось так много, что крохотный садик майтеры Мрамор попросту не вместил бы их всех. Посему дарителям строго-настрого наказали следить за собственной живностью, пока не настанет время вести ее к алтарю, и в результате Солнечная обрела разительное сходство с той частью рынка, где размещались торговцы скотом.

«А сколько народу сошлось бы к нам, если б не дождь?»

Представив себе такую толпу, майтера Мята невольно вздрогнула.

Как бы там ни было, изрядно промокшие жертвы и жертвователи не унывали и, пользуясь случаем, сушились под солнцем, вновь озарившим Солнечную.

– Тебе нужно будет на что-нибудь встать, – предупредила майтера Мрамор, – иначе никто тебя не расслышит.

– Встану здесь, на крыльце. По-моему, в самый раз, – рассудила майтера Мята и повернулась к собравшимся. – Друзья…

Здесь, под открытым небом, собственный голос показался ей слабым, тихим, как никогда. А что, если представить себя трубачом… нет, трубой?

– Друзья мои! Не стану повторять сказанное внутри. Сегодня свершится последнее жертвоприношение майтеры Розы. Уверена, она знает, что сделали вы для нее, и радуется всем сердцем. Сейчас моя сестра с помощницами разожжет на алтаре священный огонь. Костер нам нынче потребуется немалой величины…

К ее удивлению, толпа разразилась ликующими криками.

– Костер нам потребуется немалой величины, а часть дров непременно окажется сырой, однако божьими вратами для нас сегодня станет все небо! Огонь Владыки Паса без препон снизойдет к нам от самого солнца!

Тем временем младшие из девочек вразброд, словно разноцветные муравьишки, потащили к алтарю кедровые поленца. Самые тонкие майтера Мрамор пустила на лучину.

– У патеры Шелка в обычае начинать жертвоприношения с обращения за советом к Писанию. Последуем же его примеру и мы!

Подняв над головою Писание, майтера Мята открыла увесистый том наугад.

«Что бы ты ни был такое – все это плоть, дыханье и ведущее. Пренебреги же плотью, как если б ты уже умирал; она грязь, кости, кровянистая ткань, сплетение жил, вен, протоков. Посмотри и на дыханье: что оно такое? Дуновение, да и не постоянное, а то изрыгаемое, то заглатываемое вновь. Ну, а третье – ведущее. Не позволяй ему и дальше рабствовать, и дальше дергаться в необщественных устремлениях, подобно марионетке на нитях; не сетуй на жребий свой, не томись настоящим, не стремись избегнуть грядущего».

– Патера Шелк не раз говорил нам, что в каждый из стихов Писания вложено минимум два значения.

Едва слова эти сорвались с ее языка, майтера Мята, похолодев, осознала, что в этом стихе видит только одно. Мысли в голове закружились, понеслись вскачь, на поиски второго возможного истолкования.

– Первое кажется настолько ясным, что объяснять его просто нелепо, однако долг велит мне его объяснить. Уверена, вы уже все поняли сами. Некая часть – точнее, согласно мысли писавшего сие хресмода, две части дорогой всем нам майтеры Розы погибли, но не забывайте, что обе они составляют часть низменную, коей ни мы, ни она не имели причин дорожить. Часть же возвышенная, любимая и богами, и нами, всеми, кто знал усопшую, не погибнет вовеки. Вот о чем извещает Писание всех скорбящих… особенно нас – меня и дражайшую мою сестру.

«О боги, на помощь, на помощь! О Иеракс, Киприда, Сфинга… молю, помогите!»

Касавшаяся сабли офицера, явившегося арестовать Шелка, рука до дрожи, до зуда в пальцах затосковала по ней, и некто – особа, до сего мига накрепко запертая в дальнем уголке сердца майтеры Мяты – обвела взглядом толпу прихожан.

– Я вижу средь вас человека с мечом.