Неблагая E-Book

Ивлисс Хаусман

• Herausgeber: Popcorn
• Kategorie: Fantasy und Science-Fiction
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 450

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Исилия Грейгроув выглядит в точности как ее сестра-близняшка Исольда… вот только на самом деле она подменыш, которого фейри Благого Двора подкинули в колыбель к человеческому младенцу. Сили всегда знала, что не похожа на других. Собственная непредсказуемая магия вынудила ее бежать вместе с Исольдой из родного городка, стерев о себе все воспоминания. А из-за неудачного ограбления сестрам пришлось отправиться на поиски сокровища, тайна которого уходит корнями глубоко в историю людей и фейри. Очень скоро Исилия с Исольдой поймут, что секреты фейри куда ценнее золота. Но сможет ли подменыш укротить свою силу, чтобы защитить сестру и саму себя?

Leseprobe

Предисловие от переводчика

Это предисловие трудно начинать, потому что книга — необычна.

Аутизм — это то, о чем рядовой, нормотипичный читатель знает снаружи. Об аутизме можно почитать, составить представление по описаниям.

А можно прочесть книгу, написанную автором с аутизмом.

Ивлисс Хаусман начинает свою историю с этого понятия в эпиграфе и заканчивает им в послесловии, риторически спрашивая, как рассказать об аутизме, не используя слово «аутизм». Читателю же остается само повествование. И именно оно помогает что-то понять об аутичных людях изнутри.

Вы не найдете в этой книге живописных пейзажей, сложных диалогов, замысловатых пассажей. В ней есть хороший, прочный сюжет — и очень, очень много личного мировосприятия. В ней — с избытком телесных ощущений, того самого невербального, что так сложно изучить и так трудно, почти невозможно сымитировать. Именно это делает «Неблагую» уникальным произведением.

Мир фейри, волшебных существ — это уже сложившаяся традиция, как мифологическая, так и литературная. У нее есть свои законы и каноны, свои механика и тенденции. Когда берешь в руки толстую книгу и видишь в ней слово «фейри», ожидаешь увидеть плотное полотно приключений, сшитых прочной нитью магии и волшебства. Фейри — это не феи из детских книжек и мультфильмов, фейри не порхают с цветка на цветок крошечными эфемерными всплесками волшебной росы. Фейри — это чистый эгоизм, и разница между ними только в том, вредят ли они людям походя, между делом, когда возникнет повод, или делают это постоянно, целенаправленно и жестоко. И если проводить параллели с авторской задумкой, то аутизм подобен магии фейри: он может просто немного мешать, может значительно портить жизнь, но от него никуда не деться. Остается только адаптироваться.

Эта книга позволяет ненадолго оказаться внутри аутичного мировосприятия, которое мешает безоговорочно принимать характерные для большинства людей жесты, модели поведения, правила общей игры, однако во многом держится за телесные, чувственные, тактильно-эмоциональные конструкты. С непривычки может показаться, что автор уделяет слишком много внимания языку тела и невербальным составляющим происходящего — однако она именно так проживает саму себя, окружающий мир и придуманную ей историю. И детали — те самые физические ощущения, акценты на чужих гримасах, жестах, интонациях — только помогают лучше понять персонажей и главную героиню, особенную девушку, которая борется с собой, подстраиваясь под средние представления о правильном человеке, пока не поймет свою природу и не примет ее, а заодно и себя.

«Неблагая» показывает нам не мир магии и волшебства. Она дает понять, что те люди, которые кажутся нам странными, живут среди нас, и стоило бы сделать все возможное, чтобы они существовали не среди нас, а вместе с нами.

Д. Ивановская

Детям вроде меня

и тем, кто помогает нам обрести свое место в неприветливом мире, —

да, Сэм, особенно тебе

Сказки рассказывают о том, как фейри крадут детей,

а вместо них оставляют двойников-нелюдей.

Говорят, что этих двойников выдавала странная манера говорить, а то и вовсе молчать. Они то беспричинно плакали, то вообще не выражали никаких чувств, изо всех сил пытаясь при этом породниться с чуждым им миром. Фольклористы считают, что такие сказки на самом деле посвящены детям с аутизмом — потому могут считаться ранними свидетельствами того, что аутисты давно среди нас.

Но прежде нас называли подменышами.

ЧАСТЬ 1

Глава 1

В ту ночь, когда волшебный мир смыкается с нашим, случиться может что угодно, а желания исполняются, — но прямо сейчас я желала бы находиться дома.

Изо всех сил пытаюсь не отставать от своей сестры-двойняшки, проталкиваясь сквозь толпу. Ревелнокс, Ночь Пиршеств, — последний акт на сцене лета, когда день и ночь в восхитительном равновесии замирают на границе мира. В маленьких деревнях, где люди ведут спокойную и предсказуемую трудовую жизнь (там, дома, думаю я, превозмогая боль под ребрами), это означает, что сегодня детям разрешат лечь спать попозже, что на главных площадях разведут огромные костры, а вокруг полей разложат специальные подношения, чтобы фейри не напроказили. По такому случаю готовят особые сладости, выпивка льется рекой — да только все это веселье больше похоже на хлипкий намордник, прикрывающий острые зубы реальности. Одному ходить никуда нельзя, а тем более нельзя ходить в лес.

Во всяком случае, если хочешь оттуда вернуться.

Но тут, в городе — в Аурморе, настоящей жемчужине в развилке между руслами реки Харроу, — все совсем иначе.

Чтобы не потерять сестру, я буквально пробиваюсь через скопление лиц и наречий, сливающихся в сплошной поток цвета и звука. Дети на улицах зовут друг друга гулять, хотя именно в эту ночь им как раз нежелательно выходить куда-то без присмотра. Правда, за ними не то чтобы не приглядывают: такое впечатление, что все горожане вышли на улицы, несмотря на поздний час. Никуда не деться от перебивающих друг друга голосов, которые сегодня звучат особенно громко — громче и громче, усиливаясь согласно массовому подъему духа (и количеству выпитого). Все это пронизано музыкой, искрящей и вьющейся в воздухе.

Ну, хотя бы костры ничем не отличаются, и точно так же их треск вливается в общий шум. В каждом квартале города горит свой, а здесь, на Рыночной площади, все сияет золотом и брызжет весельем, вокруг — танцоры и аромат ярмарочных сладостей. Здесь ждут прихода Сили, Благого Двора, волшебного царства добрых намерений, порядка и вежливости — или по меньшей мере нейтралитета. Мешочки с солью и травами, предназначенные для отпугивания злых духов, качаются под факелами, которые разгоняют тьму и заливают белую каменную кладку ярким янтарным сиянием.

Сомневаюсь, что фейри Неблагого Двора могут испугаться смеси, которая, по сути, годится лишь в приправы к мясу, но вообще идея забавная.

Мы протискиваемся мимо мужчины в самодельной маске козла с загнутыми чуть ли не к затылку рогами. Вот еще одна важная деталь Ревелнокса: все надевают маски, и никто не осмеливается назваться своим настоящим именем. Ведь именно в эту, только в эту ночь среди нас ходят фейри — и чем меньше они о тебе знают, тем безопаснее для тебя.

Фейри веселятся вовсю: обычно их визиты в Царство Смертных выглядят как одиночные встречи с отдельными людьми, чаще всего — в далеких лесных чащобах или на освещенных луной перекрестках. Для подменышей — которые и не люди, но и не фейри, а что-то среднее — бывать среди людей не в новинку. Мы-то растем с ними рядом, и нас ненавидят именно за то, что мы почти такие же, как они, — но только почти. Многие, взрослея, находят обратный путь в царство фейри, однако меня туда никогда не тянуло. И у меня, и у моей магии история, так сказать, сложная, поэтому если считать, что Ревелнокс — это возможность максимально приблизиться к царству фейри, то ее мне более чем достаточно.

И кстати — хотя, может быть, совершенно некстати, — моей сестре-двойняшке сегодня семнадцать.

Я не уверена, что мы с сестрой родились строго в один день, потому что у подменышей нет как такового дня рождения. Кажется, никто толком и не знает, откуда мы беремся. Я знаю лишь, что моя сущность не одно столетие просто парила где-то в облаках волшебной пыли.

А может быть, я вдруг соткалась прямо из воздуха ровно в тот момент, когда фейри вынула Исольду из колыбели, впиваясь в ее нежную медовую кожу тонкими острыми пальцами, чтоб подсунуть меня вместо нее.

Не знаю.

Зато я знаю, что с тех пор, как родители приняли меня, мы с Исольдой вместе праздновали каждый день рождения. Еще до того, как мы остались только вдвоем, были и подарки, и праздничный торт, а потом вечером мы сидели вместе на траве и считали звезды. На самом деле было не очень — как всегда в конце лета, когда все вокруг становится до тошноты слащавым, а потом рассыпается и крошится, — но какая разница?

Все равно я любила этот день больше остальных. А еще дата часто попадала на Ревелнокс.

Человек в козлиной маске перехватывает мой взгляд, на миг ослепляет меня белизной зубов и исчезает в толпе таких же закрытых лиц.

Я дрожу, вцепившись в руку сестры.

— Шумно, да? — бормочет Исольда, прижимаясь ко мне. Она неизменно вся в черном — от мысков потертых ботинок до кончиков блестящих волос.

Я киваю. Да, шум громкий, но каким-то образом этот переизбыток впечатлений даже успокаивает. Я твердо стою на брусчатке, и все тело ощущается более живым и цельным, чем прежде. Даже жар — от людей, от пылающего костра, от последних теплых выдохов лета — приносит мне непривычную легкость вместо липкого чувства ничтожности.

Нет. Пусть я напряжена, но это всё из-за гудящей в воздухе магии, и ее вибрацию я не столько слышу, сколько ощущаю — будто возле шеи вьется комар. Вряд ли Исольда ее чувствует.

Технически, магия — часть меня. Она у меня в жилах, в крови фейри — и только нынешней ночью не считается опасной и запретной. Именно сегодня я могу смело быть той, кем вынуждена быть ежедневно. Может, поэтому мне настолько страшно — я ведь своими глазами видела, на что способна магия.

Я резко торможу, дергаю Исольду за руку, потому что прямо передо мной вдруг выскакивает дама с небрежно висящим на плечах маленьким красным драконом; дама отвлеченно бренчит на чем-то струнном и напевает песню, которая заставила бы покраснеть даже прожженного солдафона.

Сестра с размаху в меня врезается; приходится остановиться, чтобы поправить маски. Они у нас самые дешевые — прикрывают только глаза и скулы, а на голове держатся с помощью хлипких ленточек. Зуб даю, что они сделаны из рябины — для защиты от фейри, — потому что лично у меня под ней все страшно чешется. Знакомое ощущение: на мгновение мне будто бы снова десять, и несколько таких же десятилеток держат меня, поочередно прижимая к моей коже амулеты из рябины и железа, а она вспухает волдырями.

Наваждение проходит, и я каким-то образом беру себя в руки, чтобы не сорвать маску.

Я поправляю ее, провожу по ней трясущимися пальцами и притягиваю к себе Исольду. Потом, несмотря на общий шум, в котором вряд ли кто-то способен меня расслышать, как можно тише спрашиваю:

— Ты уверена, что все будет хорошо?

— Это же Ревелнокс, — успокаивает меня Исольда. — В поместье пусто, а все обязательно так напьются, что нас даже не заметят. Пока они сообразят, что мы там были, нас уже и след простынет. Правда, Сили.

Тут я остановлюсь и скажу: да, я в курсе, что у меня максимально неподходящее имя для той… кем я являюсь. Жаль, что родители об этом не подумали, прежде чем годовалая Исольда начала коверкать слово «Исилия», да так оно и прилипло.

Я колеблюсь, но возражать сестре у меня никогда особо не получалось. Порыв ветра сдувает с меня весь пыл, я расправляю плечи, зажимаю в кулак мягкий потрепанный край подола любимого платья.

— Тогда давай по-быстрому.

— Быстрее молнии, — отвечает Исольда.

Я взволнованно вглядываюсь в чистое черное небо, на фоне которого в воздухе пляшут сверкающие оранжевые искры костра.

Мы прокладываем путь вверх по реке, а вокруг виньетками хаоса вспыхивает мир.

Друзья и знакомые, крепко сцепившись руками, живой цепью движутся сквозь толпу, их пение смешивается с громким звучанием музыкальных инструментов. Кто-то машет флагами, швыряет в воздух цветы. Маленькая собачка с залихватским тявканьем хватает за ноги каких-то ребят, которым на вид едва ли есть тринадцать. Обычно унылые здания сегодня украшены цветочными гирляндами всех цветов радуги и маленькими флажками.

И еще — здесь фейри.

Несмотря на то, что фейри — важные гости на сегодняшнем празднике, они гуляют среди смертных практически незамеченными. Но ведь и я не вполне человек, и потому непроизвольно слежу взглядом за витающими над толпой сгустками света, а то и ловлю луговые ароматы в дыхании кого-то, промелькнувшего рядом. Я случайно встречаюсь взглядом с женщиной, чье лицо от скул и до самой макушки укрыто маской из перьев, — и вдруг цепенею от осознания, что это не маска.

Она подмигивает, кроваво-красные губы изгибаются в усмешке. Потом оборачивается и посылает воздушный поцелуй парочке гуляк, сидящих возле пивной за шатким деревянным столиком. Они увлеченно беседуют, как старые друзья, обхватив ладонями кружки и держась на таком расстоянии, чтобы наверняка не столкнуться коленями. Дыхание фейри окутывает их, но тот, который как раз что-то говорит, ничего не замечает.

Зато его собеседница вдруг настораживается и застывает с каким-то странно голодным выражением лица.

Мое сердце замирает. Магия фейри опасна, и я не представляю…

Внезапно, в ту же секунду, слушательница резко встает и целует говорящего прямо в губы.

Вздрагиваю. Что ж, это хотя бы не смертельно.

Но все равно опасно.

Тот, которого поцеловали, замирает, его рот открыт в недосказанном слове, прерванном прикосновением спутницы. Потом они оба блаженно закрывают глаза и сливаются в еще одном поцелуе.

Я отвожу взгляд и так горячо краснею, что маска, кажется, вот-вот вспыхнет на моем лице. Наверняка эти двое завтра пожалеют о случившемся. Думаю, если я вмешаюсь, то сделаю только хуже.

Покрытая перьями женщина все еще в упор смотрит на меня огромными совиными глазами. Когда она отворачивается, в зрачках перекатываются красные блики — как у кошек в темноте. Если до этого момента я и сомневалась, что она фейри, то теперь уверилась окончательно. Эти сумрачные сполохи — то, что неподвластно контролю фейри.

Они же и выдают настоящую суть подменышей.

Мы покидаем место действия, и холодок мурашками проносится по моей коже.

Исольда отпускает мою руку и движется дальше с преувеличенно пьяной развязностью. Она врезается в человека с покрытыми сусальным золотом скулами и губами, бормочет извинения, похлопывает его по плечу.

Потом она догоняет меня, и мне ничего не остается, кроме как закатить глаза.

— Ты можешь обойтись без этого, пока мы не доберемся до места? — ворчу я, едва шевеля губами.

Исольда вынимает руку из кармана, держа в ней маленькое серебряное зеркальце, которого пару секунд назад у нее точно не было.

— Тогда в чем фокус?

— Это не ради фокуса. Твоя задача — попасть в дом, набрать там всего и побольше и уйти, причем в идеале — не в наручниках. — Я сама понимаю, что мой голос звучит слишком жестко, но поделать с этим ничего не могу, так что просто начинаю пихать ее локтем в бок.

Исольда косо на меня зыркает, будто только сейчас вспомнив о серьезности нашей затеи, потом с укоризненным вздохом сует свою добычу обратно в карман.

Я не карманник.

Не в том смысле, что я морально выше этого, вовсе нет — просто даже если бы я и захотела быть карманником, у меня к этому никаких способностей. В отличие от Исольды.

Исольда ворует, жульничает, подрезает кошельки и закладывает украденное. А я слежу за тем, чтобы мы были сыты. Богатство нам не нужно. Нам нужно всего лишь выжить, дотянуть до того момента, когда мы наскребем достаточно, чтобы вместе начать новую жизнь там, где никто меня не знает.

Шум фестиваля затихает, пока я тянусь пальцами к флакончику, висящему на кожаном шнуре у меня на шее.

Взять наших родителей: Мами — повитуху, жесткую и вспыльчивую женщину, готовящую домашние снадобья для лечения всего на свете — от простуды до назойливых прыщей; Папу — нежного сильного мужчину, который вечно возвращается из мастерской с глиной под ногтями. Они бы не хотели для нас такой жизни. Они хорошие люди. Честные.

Но пока я рядом, им грозит опасность.

Поэтому мы три года назад убежали из дома: скитались по городам, воровали, жульничали, врали, выживали правдами и неправдами, кое-как все это оправдывая для себя самих. Дескать, игра стоит свеч — и однажды у нас будет достаточно денег, чтобы построить для нашей семьи новый дом. Чтобы я могла ходить по улице, не вздрагивая каждый раз, когда кто-то слишком долго задержит на мне взгляд — вдруг этот человек видел мое лицо на плакате с надписью «Разыскивается».

А сейчас мы подходим к мосту, выбивая ботинками неровный ритм по булыжнику, и толпа вокруг нас редеет. На улицах слишком много народу, чтобы по ним могли протиснуться лошади и повозки, и широкий мост непривычно пуст. Кислые запахи пива и прижатых друг к другу тел отдаляются с каждым нашим шагом.

Эта сторона моста ровно и плавно ведет к каменной арке над сонной водой. Вдоль грязных берегов и из-под цементной кладки торчит трава. На другой стороне сверкают латунные фонари, увитые цветочными гирляндами из золотистой бумаги, а волшебный светящийся шар каждые несколько секунд меняет цвет.

— Последний шанс передумать, — бормочу я, заметив, что идущая навстречу женщина в небесно-голубых одеждах смотрит на нас на секунду дольше привычного.

— Слишком ты беспокойная. — Исольда перехватывает взгляд дамы и отвечает ей сияющей улыбкой.

Я немного ускоряю шаг, пытаюсь выглядеть непринужденно, и вдруг моему взору открывается ослепительный вид на Гилт Роу, Золотые Ряды.

Правда, Гилт Роу — это не столько ряды, сколько спутанный клубок улиц, утопающих в роскоши и богатстве столь избыточном, что никто не знает, как его применить. Как и в остальных частях города, дома здесь тесно прижаты друг к другу, только тут они сложены из белого камня или выкрашенного в пастельные тона кирпича, перед домами разбиты садики, а фасады изящно увиты изумрудным плющом.

Дома в целых восемь этажей, и каждый — на одну семью. Трудно представить, какое убранство у них внутри, а ведь я горжусь своим богатым воображением. И над всеми ними возвышается поместье Уайлдлайн, занимающее втрое большую территорию, чем остальные дома, окруженное идеально подстриженным газоном и железной оградой. Оно такое огромное, внушительное и — поскольку весь Гилт Роу сегодня веселится за счет Лейры Уайлдфол — совершенно безлюдное. Считай, на стене нарисована огромная светящаяся мишень.

Я нечасто бывала в этой части города. На этих образцовых улицах, по которым дефилируют со вкусом одетые почтенные граждане, мы с Исольдой в наших обносках выглядим как колючки чертополоха в букете экзотических цветов. Таким, как мы, нельзя спокойно ходить здесь, надеясь, что никто из богатеньких местных не заподозрит нас в чем-то неладном и не позовет стражу.

По правде говоря, нас почти всегда можно подозревать в неладном, но им-то об этом знать не обязательно.

Сегодня — совсем другое дело. Сам воздух сообщает об этом, подсказывает запахами, пробивающимися через ароматы дыма, сахара и дорогих парфюмов. Сегодня под каждой маской может прятаться фейри, и потому все и ко всем относятся с равным уважением.

Ну, может, за исключением пары-тройки криво зыркающих прохожих — думают, я не замечаю.

Тем не менее толпа, в которую мы вливаемся на другой стороне моста, по-прежнему почти полностью состоит из людей в ослепительных одеждах из лилового шифона, мандаринового бархата, шелка цвета индиго, чистого белого льна — всех вообразимых и даже невообразимых цветов. Золото сверкает на шеях, запястьях и пальцах, в вышивке на юбках и манжетах. Каждая маска эффектнее предыдущей, каждая сделана на заказ и совершенно уникальна. Слуги, наряженные чуть проще, но все равно в традиционный роскошный полуночно-синий бархат поместья Уайлдлайн, снуют вокруг, разнося закуски и напитки.

Более неуместной, чем здесь, я себя еще не чувствовала — в этой своей простецкой маске, таком же простецком голубеньком платье и пыльных коричневых ботах. Таким, как я, нет смысла тратить деньги на платье, которое будет надето всего раз, пусть даже самое очаровательное.

Моя сестра выглядит еще более странно среди окружающих нас людей, но это никак не мешает ей излучать уверенность, даже когда под ее маской проступают крошечные бисеринки пота. Исольда потеет сильнее — но не из-за природной потливости, а просто потому, что в любую погоду и в любой день носит многослойную черную одежду.

Мы с ней абсолютно одинаковые, но я не припоминаю, чтобы нас хоть раз перепутали. Даже смешно, что фейри решили, будто я могу идеально ее заменить. Да, у нас одинаковая оливковая кожа и карие глаза, но она обрезает свои волнистые волосы, не давая им дорасти даже до плеч, а я заплетаю свои в толстую косу до самой поясницы. Да, у нас одинаковые густые и тяжелые брови, но у нее они дерзко изогнуты, а у меня озабоченно сведены.

Прямо сейчас я чувствую, как они снова сходятся в напряженную линию:

— Ты хоть знаешь, куда идти?

Я, как всегда, нервно тереблю в пальцах край фартука. Мы несколько недель всё планировали, но до криминальных гениев нам далеко. Не представляю, что́ мы будем делать, когда Исольда проберется через вход для слуг, — внятного плана у нас нет, кроме как хватать всё, что блестит.

— Расслабься, — отвечает она и между делом берет цветок у девушки в нежно-розовом наряде, которая раздает прохожим букетики. — Просто будь начеку и попробуй хоть немного развлечься. Такие праздники не каждый день бывают.

Она крутит цветок в пальцах, потом роняет на землю; вскоре его затопчут чужие ноги.

Мы следуем за потоком прохожих к центру квартала, туда, где горит костер. Уже поздно, большинство детей отправилось по своим кроваткам.

А значит, празднество начинается по-настоящему.

— Тэээээк, кому… кому тут ж-желаньице исп-п-полнить? — вопит какая-то фейри, настолько упившаяся угощениями Лейры Уайлдфол, что уже даже не прячет сияющие крылышки на своей спине. Этот визг прорезает толпу вокруг, за ним следует вспышка жемчужного сияния, а когда свет рассеивается, фейри уже нет. На том месте, где она стояла, остается кучка золотых монет; не знаю, эта фейри исчезла по своей воле или же ее выдернул в родные края какой-то особый закон Благого Двора, касающийся исполнения желаний смертных направо и налево в состоянии свинского опьянения.

Люди бросаются лихорадочно собирать монеты, я наклоняюсь к сестре и шепчу ей прямо в ухо:

— А ведь монетки-то заколдованы, скажи?

— О, еще как заколдованы. Не сомневайся. — Она хихикает и сжимает мою руку. — В общем, ты знаешь, что делать, да?

Я стону. Предполагалось, что моя задача — следить за служебным выходом и отвлекать внимание бдительной охраны — будет легкой.

— Как я вообще могу их отвлечь? Что тут происходит? Эти богачи какие-то странные, Сол. На другом конце города праздник на этом бы и закончился.

Ну, не на другом конце, а за мостом. Я слышала, что как раз на другом конце, в Сумеречном квартале, этот праздник сопровождает куда более сомнительная магия, так что несколько заколдованных монет — наименьшая из возможных неприятностей.

— Что-нибудь придумаешь, — скалится в улыбке Исольда и отпускает меня. — Встретимся через час.

Она удаляется, изображая пьяную походку с убедительностью выдающегося актера, и растворяется в толпе, уже примеряясь своими ловкими ручонками к шитым золотом чужим карманам.

Глава 2

Попробуй хоть немного развлечься, издевательски повторяю я в уме. Исольда носится сквозь толпу, как тень, мне же это скопление людей кажется сплошной стеной бушующего цвета.

Попробуй развлечься.

Я поправляю маску и иду в другую сторону — к костру. Мы должны в итоге встретиться у одной двери, но если разделимся, то есть шанс остаться незамеченными. Если мы правильно рассчитали время, то, когда Исольда проскользнет в дом, я как раз окажусь у выхода и встану на стреме.

Однако расчеты могут быть и неправильными: в конце концов, мы еще никогда не брались за такие дела. Мы карманники, а не домушники. Вломиться в чужой дом, нагрести там добра посерьезнее пары монет и украшений… это уже что-то очень личное. Наверное, меня бы даже грызла совесть, если бы речь шла не о несметных богатствах поместья Уайлдлайн.

Все слышали о роде Уайлд.

В давние времена, о которых даже фейри уже мало помнят, Царство Смертных было единым миром, которым правил один монарх. Однако королевство пало, превратившись в отдельные города, со своими землями и своими правителями. Сколько себя помнит Аурмор, им управляли женщины из рода Уайлд — последние из перевертышей-метаморфов, смертных чародеев, способных превращаться в любое (только не волшебное) существо. Этот дар передается от матери к ребенку, а с ней и префикс к фамилии: Уайлдсторм, Уайлдран, Уайлдкол. Все они наследуют род Уайлд; прямо сейчас поместьем правит Лейра Уайлдфол, и она точно не позволяет никому об этом забыть. Это ее праздник, ее квартал, ее город.

Чем ближе я подхожу к огню, тем сильнее меня обволакивает витающее в воздухе волшебство, взывающее к моей собственной внутренней магии. Погода теплая, но по затылку и рукам бегут мурашки.

Снова тянусь пальцами к флакону на шее — будто убедиться, что он на месте, или чтобы вспомнить, почему я не использую магию сама. Пальцы скользят по знакомым контурам, по гладкому и твердому стеклу, нагретому теплом тела.

Не надо было сегодня никуда идти.

— Не желаете выпить, мисс?

Я едва не падаю, пытаясь не столкнуться со слугой, невесть откуда появившимся передо мной, пока я витала в раздумьях. Он высок, широкоплеч и занимает собой все мое поле зрения; в руках у него поднос с крошечными узкими стаканчиками, в которых пузырится что-то розовое.

— Ой, э-э-э… — я смущенно мямлю, пытаясь срочно что-то выдумать.

Слуга не сходит с места.

— Сегодня бесплатно. Лейра Уайлдфол угощает, — даже по голосу слышно, как он ухмыляется.

Попробуй развлечься.

Я не любительница выпивки, в отличие от Исольды — причем она в курсе, что я вообще этого не одобряю.

Но у нас сегодня день рождения. И угощают бесплатно.

Я хватаю стакан, осушаю его одним глотком, наслаждаясь легкой сладостью резкого шипучего напитка. Небрежно вытерев рот рукавом, ставлю стакан обратно на поднос — возможно, чуть резче, чем следовало бы.

Пузырьки довольно быстро бьют в голову, я поднимаю глаза и теперь уже внятно вижу этого слугу — он так и стоит передо мной. Я моргаю, всматриваюсь и обнаруживаю, что это не взрослый мужчина, а мой ровесник, может, чуть старше.

Я сказала «мой ровесник, может, чуть старше» — и хочу кое-что прояснить.

Он не из тех парней, от чьих пронзительных зеленых глаз и кривоватой усмешки у меня слабеют ноги. Ничего такого.

Он просто… нависает надо мной, сверкая отражениями костра в полуприкрытых глазах. Примечательны только его огненно-рыжие волосы, беспорядочными лохматыми волнами ниспадающие на воротник.

Его лицо почти скрыто простой маской, но видны круглые щеки, и я бы сказала, что это детский жирок, если бы не впечатление, что даже во взрослом возрасте они останутся такими же. На нем блестящие и с виду довольно дорогие сапоги и при этом грязные и поношенные брюки. Пуговицы на униформе выглядят так, будто его наряд изо всех сил пытается удержаться на месте, но настроение парня от этого явно не портится. Он смотрит на меня поверх подноса и ухмыляется, словно знает то, чего не знаю я.

Во мне мгновенно вспыхивает ненависть и к нему, и к его дорогущим сапогам, и к его дурацкой ухмылке.

Ягодная сладость проглоченного напитка еще перекатывается у меня на языке. Впервые в жизни такое пью — очень вкусно, гораздо слаще и ярче того дешевого сидра или медовухи, которые мне по карману. Не дожидаясь приглашения, беру с подноса второй стакан.

Я надеюсь, что моя бесцеремонность заставит его уйти, пока я не опустошила весь поднос, но он вдруг одобрительно кивает. Потом обращается ко мне, но уже без этой услужливой вежливости:

— Нервничаешь?

Я проглатываю жгучую искристую резкую жидкость и кривлю рот.

— Нет.

— Просто пить хочется, да? — Он даже не вздрагивает, когда я с размаху возвращаю стакан на поднос, и заговорщически понижает голос. — Может быть, предложить тебе воды? Эта штука довольно крепкая…

— Ты вообще кто такой? — перебиваю я. Говорить громко не решаюсь, чтобы не привлекать внимания. Надо сохранять спокойствие и не делать лишних движений, иначе нас с Исольдой быстро вышвырнут отсюда за мост. А то и сдадут городской страже.

— Кто-то вроде тебя, — тихо и спокойно отвечает он, как будто сообщает тайну и не боится последствий. — Хотя мне интересно, что́ здесь делаешь ты.

У меня перехватывает дыхание, сердце замирает и начинает болеть. Я не вижу характерного отблеска в его глазах — не то освещение, — но откуда он знает? Я сжимаю кулаки, ладони пронзает боль.

— Подменыш? — шепчу я.

Парень отшатывается, стаканы с напитками неуверенно звякают.

— О боги, нет. Я в том смысле, что… Что мне тоже здесь не место. Ты разве не… — он умолкает на полуслове.

Я уже жалею, что выпила второй стакан, хотя и уверена, что настолько быстро меня не развезет. В голове гудит, а я пытаюсь понять, что тут происходит. Ну конечно! Жакет сидит плохо, брюки худые, показное веселье. Маскировка! Он тут тоже не местный.

Его удивление перерастает в смесь изумления и любопытства. Он снова наклоняется ко мне:

— А ты что, правда подменыш?

Как ни странно, в его голосе звучит не обвинение, а восхищение. Мной!

Я сглатываю слюну, сдерживая гнев и пытаясь взять себя в руки.

— Нет, я пещерный тролль, просто хорошо маскируюсь. Тебе-то что?

— Да ничего. — Такое впечатление, что если бы у него не было подноса в руках, то он бы уже поднял их для защиты от звучащего в моем голосе яда. — Просто интересно. Так что ты тут делаешь?

Скрещиваю руки на груди.

— А сам? Еще слугой переоделся.

Ухмылка возвращается на лицо парня, приподнимая его круглые румяные щечки, и тут я думаю, что, возможно, поспешила с оценкой его внешности.

— Создаю некоторые проблемы.

Повисает пауза; я думаю: может, просто уйти и сделать вид, что этого разговора не было, — но он таращится на меня так, будто ждет ответа на незаданный вопрос.

Наконец он сдается.

— Твоя очередь.

Я быстро озираюсь, но на нас никто не смотрит. Наверное, следовало бы отсюда убраться, но на меня напало легкое безрассудство.

— То же самое, — шепчу я, чувствуя, как мои губы сами расплываются в улыбке, а вдоль позвоночника бегут мурашки возбуждения.

— Тогда, наверное… пора за дело, — говорит он с видом человека, которому не особо хочется браться за какое бы то ни было дело. Он, скорее, похож на того, кто хочет меня запомнить, а еще — протянуть руку и распустить мою длинную косу.

— Чего уставился? — Я проверяю, на месте ли моя маска. Что-то ведь в моем облике насторожило его, подсказало, что я не местная, а значит, надо срочно это исправить.

Он по-прежнему рассматривает меня совершенно человеческим взглядом голубых глаз.

— Я никогда не встречал подменышей, — говорит он, и его дыхание мягче дуновения ветра.

Тут меня снова охватывает ярость.

— Да наверняка встречал, — говорю я, выныривая из морока. — Большинство людей не знают, что…

Его поднос снова дрожит, стекло позвякивает, стаканы елозят, капли стекают через край, но парень беспечно наклоняется ко мне.

— Я не это имел в виду, — мягко отвечает он, но от этого не легче.

Я смотрю на свои дрожащие руки. Что угодно, только бы не встретиться с ним взглядом. Я шепчу едва ли громче, чем дышу, и снующая вокруг нас толпа шумит так, что слов не разобрать, если не вслушиваться специально.

— И что же ты имел в виду?

— Что никогда не встречал таких красивых подменышей, — говорит он, и я бы отмахнулась от этих слов, как от пустой лести, но выражение его лица кажется таким искренним.

— Рейз!

Оклик на мгновение перекрывает праздничный гомон, парень резко оборачивается на голос, и я не успеваю найтись с ответом.

К нам направляется девушка, ростом выше него и в такой же плохо сидящей форме служанки. Отблески костра пляшут на ее смуглой коже, отчего кажется, что она светится изнутри, а простая кожаная маска не дает спутанным кудрям падать на лицо.

— Рейз! — повторяет она, полностью завладев его вниманием. — Ты что тут делаешь? Тебе некогда флиртовать! Нам надо быть… — Тут она бросает взгляд на меня и умолкает. — В общем, идем. Быстро.

Он глубоко вздыхает и сует мне в руки поднос, не давая опомниться. Потом придвигается вплотную.

— Боюсь, мы продолжим в другой раз, подменыш, — мурлычет он с ухмылкой, которую после некоторых колебаний я все же определяю как раздражающую, а не очаровательную.

— Не надейся, — слышу я свой собственный голос; глаз не поднимаю.

— Рейз! — снова одергивает его высокая девушка.

И они исчезают. Растворяются в толпе, словно их и не было, а я остаюсь на месте — с полуразлитыми напитками на подносе и с открытым ртом.

Глава 3

Я еще несколько секунд стою в оцепенении, пока мир вращается вокруг меня, а потом вспоминаю, что мне надо к служебному выходу. Поднос с каждой секундой становится тяжелее. Мимо проносятся люди, кружась в танце, разбрасывая цветы, хватая стаканы. Под ногами хрустит стекло вперемешку с лепестками — не все удосужились вернуть стаканы туда, где взяли.

Вдруг я слышу тревожный крик. На мгновение сердце подскакивает к самому горлу: я уверена, что Исольду поймали.

Я уже планирую наш с ней побег из тюрьмы, как вдруг понимаю, что это крик другого толка. Он перекатывается по толпе волнами благоговения и испуга. Музыка резко стихает, пальцы музыкантов замирают на инструментах, и самая бурная вечеринка года погружается в тишину.

Вместе с остальными я устремляюсь к источнику беспокойства. Я толкаюсь, пихаюсь, потом натыкаюсь на недоумевающего слугу и сую ему в руки поднос с пустыми стаканами.

Я в этой толпе ниже всех, и потому вижу только переливчатые шелковые туники, пепельно-лиловые рукава, темно-малиновые плащи и убранные цветами затылки. Люди теснятся, напирают, я едва могу дышать.

А потом я вдруг оказываюсь впереди — и наконец все вижу.

По центру улицы идет волк.

Ростом мне по плечо, сплошь мышцы под густым золотистым мехом, он спокойно движется вперед. Толпа почтительно расступается перед ним. На секунду пристальный взгляд волка встречается с моим, и в его желтых глазах я вижу недюжинный ум. У меня перехватывает дыхание.

Волк поворачивает голову. Ее контуры размываются, превращаясь в золотистое марево, а когда цвета вновь обретают плоть, я вижу рыжую кобылу.

Толпа аплодирует и захлебывается в восторге. Я спотыкаюсь, отступаю.

Перевертыш.

Лейра Уайлдфол.

Никогда не думала, что увижу ее. Однако это точно она — ну, разве что у нее есть тайная наследница, которую она прячет от посторонних глаз. Кобыла встряхивает гривой и переходит на бодрый галоп. Толпа расступается, и вот она уже скачет вокруг ошарашенных смертных и скучающих фейри.

Она еще раз вспыхивает, мерцает и на этот раз превращается в сияющего белого лебедя.

Все одновременно что-то говорят, дым костра рассеивается, оставляя слабый, непередаваемый аромат магии. Я заставляю себя развернуться и направиться к поместью, но поток людей движется вперед: перевертыш тянет всех за собой, как магнит. Лебедя уже обступили кольцом, только отставшие зеваки продолжают переговариваться и искать слуг, чтобы выпить еще.

Пробиваясь с помощью локтей против течения, я улавливаю какое-то мелькание между изысканными платьями и плащами. Лебедь распахивает пепельно-белые крылья и резко вскидывает голову перед последним своим превращением. Теперь перед нами человек. Я вроде как представляла себе внешность людей из рода Уайлд — они виделись мне задумчивыми и загадочными, с темными глазами и волосами цвета воронова крыла, остроносыми, подобно птицам с длинными клювами.

Вместо этого в центре толпы стоит женщина лет тридцати пяти, весьма ординарная, веснушчатая и с напряженным лицом, на котором написано, что она привыкла отдавать приказы. Светлые, чуть розоватые волосы собраны в замысловатую высокую прическу; на ней белоснежное, цвета лебединых перьев платье, расшитое от горла до края подола морозным узором серебряных нитей.

И самое примечательное: она без маски.

— Добрый вечер, — говорит она; видимо, голос усиливается с помощью магии, потому что я слышу ее с другого конца улицы, хотя говорит она довольно тихо.

Собравшиеся бурно аплодируют, по крайней мере смертные. Теперь фейри видны как на ладони. Они складывают на груди руки и закатывают глаза. Фейри, конечно, любят зрелища, но спектакль Лейры для них — это как если бы ребенок сделал кривенькую стойку на руках и орал: «Смотрите, как я могу!»

Лейра просит тишины, толпа успокаивается.

— Спасибо, что составили мне компанию этим вечером. Надеюсь, мое гостеприимство порадует вас.

Снова аплодисменты, и Лейра любезно принимает их с улыбкой.

После этого я забываю о ней. Она удерживает внимание толпы, жестикулирует, на кончиках ее пальцев изредка вспыхивают искорки, и люди ловят каждое ее слово.

Я подхожу к широко распахнутой боковой двери, через которую туда-обратно снуют слуги с подносами. Из дома льется золотистый свет, слышатся грохот кастрюль и крики людей. Я небрежно прислоняюсь к увитой плющом стене; никто не обращает на меня внимания — из-за той самой простой одежды, которая так выделяла меня среди прохожих.

Снаружи дома бродит служанка: она старательно делает вид, что работает, но на самом деле изо всех сил вытягивает шею, чтобы разглядеть происходящее в толпе. Когда она останавливается, я успеваю схватить с подноса несколько миниатюрных миндальных пирожных и сунуть их в карман фартука. Пока она не видит, я сгребаю еще горсть, а одно пирожное сую в рот.

Оно такое вкусное, нежное, сладкое, и, когда я откусываю, с него облачком взлетает сахарная пудра. Сахар в кармане — это, конечно, безобразие, но выстирать фартук я еще успею. Каждый кусочек тает во рту, оставляя на языке ореховое послевкусие. Я перебираю в уме ингредиенты, удивляясь, как удалось приготовить такое воздушное тесто без яиц. Я проводила много времени в кухне вместе с отцом — с тех пор как научилась держать ложку. Я точно умею на вкус отличать хорошую выпечку, и эта определенно…

— Быстро, — шипит мне в ухо Исольда. — Идем!

Я вздрагиваю, стукаясь локтями о каменную стену за спиной. Моя сестра возникла внезапно, из ниоткуда. Мы должны были встретиться примерно через полчаса. Но едва я успеваю придумать вопрос или как-то отреагировать на ее резкое указание, Исольда уже тащит меня прочь.

— Сол… — начинаю я, и мое горло в панике сжимается. Ее поймали? Что-то случилось? И тут я понимаю, что она тащит меня в дом, а не ведет к мосту. — А мы куда?

Она оглядывается через плечо и усмехается:

— Я кое-что нашла.

Вроде бы так и планировалось, думаю я, но позволяю тащить себя дальше, пригибаясь, чтобы не затеряться в хаосе оживленной кухни. Ароматы и звуки сталкиваются в воздухе, ничего невозможно разобрать, кроме того, что тут вкусно и громко. По крайней мере, все слуги так сосредоточены на своей работе, что даже не замечают двух прошмыгнувших внутрь девушек без униформы.

Исольда идет быстро и уверенно, будто сто раз здесь бывала. К кухне примыкают другие служебные помещения, а те соединяются извилистыми коридорами, которые ведут в дом. Мы замедляем шаг, я спотыкаюсь, падаю, Исольда поднимает меня. Я не виновата, просто мне не хватает воображения. Я никак не могу представить, что нахожусь в жилом доме. Он непрактичен: потолки втрое выше моего роста, каждый сантиметр стен украшен какой-то золотой завитушкой либо закрыт гобеленом или портретом кого-то из златовласых предков рода Уайлд. Коридор, кажется, тянется на несколько миль, искусно уложенный деревянный пол покрыт плюшевым ковром с вытканными на нем розами, а освещает его желтый сияющий световой шар, как на улице. Совершенно захватывающе.

И совершенно нелепо.

Мы идем мимо золоченых коридоров и лестниц, сливающихся в сплошное пятно. Не представляю, как Исольде удается запомнить дорогу, но уже через несколько мгновений мы оказываемся перед дверью, выглядящей гораздо внушительнее остальных.

Не успеваю я запомнить узор сверкающей золотой инкрустации и высоту арки, в которую она вписана, как Исольда снова меня дергает:

— Следи за коридором.

На двери красуется гигантский замóк, я таких никогда не видела. Исольда уже взламывала замки, и у нее от природы легкая рука, но я сомневаюсь, что ей хоть раз приходилось иметь дело с настолько сложным механизмом.

Грудь сдавливает, но я кое-как шепотом спрашиваю:

— Сол, зачем мы здесь?

Она смотрит на меня сверху вниз и скребет ногтем раму.

— Только не… — начинаю я, но она уже выковыривает золотую стружку из-под ногтя.

— Это золото, Сили. Настоящее.

Я вздыхаю.

— Ладно. А я тут для чего?

Не обращая внимания на мой вопрос, она поворачивает отмычки в блестящем латунном зеве замочной скважины.

— Потому что это единственный на моей памяти замок, который нужно взламывать в четыре руки. Или специальный ключ — но четырех рук вполне хватит. А значит… — намекает она, сосредоточенно продолжая возиться с замком.

— Там что-то особое, что никому не хотят показывать, — бормочу я, слегка наклоняясь и заглядывая за угол. Отсюда плохо виден другой конец коридора — то есть, если кто-то появится, времени для побега у нас будет минимум. Я пытаюсь дышать медленно. Считать секунды. Сохранять спокойствие, как моя сестра.

Руки трясутся от волнения. Мы совершенно беззащитны, и бежать некуда.

— А вдруг тут сторожевые драконы? — ворча, я озвучиваю самые страшные свои опасения.

— Вот еще, — говорит Исольда, зажимая в зубах отмычку. — Драконы — это милые домашние зверюшки с подпиленными зубами и подрезанными крыльями. Сторожевые драконы — выдумка богатых, чтобы беднякам неповадно было делать…

Щелк.

— …вот так, — триумфально заканчивает она. Детали замка встают на место, у меня от облегчения подкашиваются ноги… но дверь не открывается. — Держи! — поспешно произносит Исольда, неловко растопыривая локти, чтобы я перехватила отмычки. — Отлично. Молодец. Не шевелись!

Я смотрю на скважину, куда Исольда сует маленькие отмычки между тех растопыренных штук, которые я держу обеими руками, потом на свои ботинки, потом на блестящий пол. В глазах стоит легкий туман. Сердце стучит в ушах громче барабанов Ревелнокса. Такое ощущение, что на меня вот-вот кто-то набросится.

Но я не шевелюсь.

В желудке омерзительно бурлит, я уже жалею о тех двух выпитых стаканах, однако ужас от нахождения здесь помогает сохранять полную ясность ума. Ладони потеют, но выпустить отмычки я не имею права.

И вдруг я что-то слышу — щелк, щелк, щелк, — как будто шаги, но это не они. Что бы там ни щелкало, оно вот-вот покажется из-за угла.

— Что там, Сили? — шепчет Исольда, все еще сосредоточенно всматриваясь в замок.

Я должна была продолжать наблюдения? Мне же дали новое задание, но…

Тут звук эхом отбивается от угла стены, и к нам выходит дракон, размером чуть поменьше волка. У него пестрая зеленая чешуя, похожая на окислившуюся медь, небольшие крылья плотно прижаты к мускулистой холке. Слегка приоткрытая пасть являет сотни ухоженных белых зубов. Я знаю, что фаердрейки — гигантские огнедышащие драконы — давно вымерли, и тем не менее они всегда представлялись мне именно такими страшными, как этот.

— Сили? — повторяет Исольда, и холодок ледяного страха пробегает по моим рукам. Я стараюсь не выронить отмычки.

— Выдумка, — шепчу я, надеясь, что у него не очень хороший слух. Он нас пока не заметил — но только потому, что уперся носом в пол, озадаченный нашим незнакомым запахом.

Исольда на долю секунды поднимает взгляд и возвращается к замку, тихо чертыхаясь в попытках открыть его поскорее. Я очень стараюсь не завопить и не дать деру, бросив отмычки, но руки трясутся, так что толку от меня, видимо, немного.

Меньше чем за секунду до того, как я почти срываюсь с места, замок поддается и дверь распахивается, бесшумно поворачиваясь на смазанных петлях. Мы бросаемся внутрь, даже не подумав, что может поджидать нас в темноте комнаты.

Я старательно придерживаю дверь, не давая ей захлопнуться: очень рискованно остаться здесь взаперти. Что бы ни значило слово «здесь». Несколько секунд мы выжидаем, прислушиваясь сквозь шелест собственного дыхания, не приближается ли дракон. Он останавливается перед дверью, принюхивается, фыркая, и Исольда замирает, крепко сжимая мою руку.

Затем дракон уходит — щелк, щелк, щелк — и исчезает в глубине коридора. Наконец, выдержав еще одну долгую паузу, мы опускаемся на пол.

— И где это мы? — тем же тихим настороженным голосом спрашивает Исольда.

Я уже воображаю горы золота или какую-нибудь сокровищницу с магическими артефактами — неспроста же здесь такая дверь и такой замок, — как вдруг по комнате разливается мягкий желтый свет. Мы с Исольдой вскакиваем и, прижавшись друг к другу спинами, ждем нападения — но это всего лишь еще один светящийся шар, такой же, как в коридоре.

Волшебство срабатывает, когда кто-то начинает говорить. На самом деле здесь никого нет.

Я наконец осматриваюсь. Внутри помещения нет ни следа того величия, на которое намекала затейливо украшенная дверь. Поднимаясь сюда, мы прошли с десяток таких же кабинетов — небольших аккуратных комнат с письменными столами, мягкими коврами и книжными полками. Странновато выглядят только стеклянная витрина у письменного стола и испещренная каракулями карта.

Река Харроу пересекает карту кривым кинжальным разрезом. По одну сторону от нее лежат Западные горы — скалистая гряда, которая расположилась на другом конце континента от предгорий Восточного Хребта, где я провела всю свою жизнь.

Восточный Хребет упирается в море отвесной скалой. Я никогда не бывала в Западных горах, но знаю, что они разграничивают наши края и Драконьи земли — плато действующих вулканов, покрытое гладким обсидианом и испещренное невидимыми входами в царство Неблагого Двора — то есть, по сути, непригодное для жизни любого другого вида, кроме того, который дал название этой местности в ту пору, когда огнедышащих драконов еще не истребили подчистую.

Многие века любой жадный до власти полудурок рано или поздно вспыхивал блестящей идеей, что было бы неплохо иметь замок с видом на Драконьи земли; естественно, это всегда заканчивалось катастрофой и появлением на скалах Западных гор еще более причудливых и грандиозных руин, чем были прежде. Именно эта зона отмечена на карте Лейры концентрическими пересекающимися кругами, сосредоточенными вокруг точки, которую она как будто не может определить. Некоторые круги решительно зачеркнуты.

Я неуверенно замираю, но Исольда решительно шагает к витрине и заглядывает внутрь.

— Тут всего лишь компас, — говорит она.

Внезапно дверь распахивается, в комнату вваливается рыжеволосый мальчишка и падает на пол к моим ногам. Я отступаю и зажимаю руками рот, чтобы не вскрикнуть, а он глядит на меня снизу вверх.

— Ты!

— Ты!! — эхом откликаюсь я.

Исольда уже достала нож.

— Это кто?

— Видишь, Рейз, даже выбивать не пришлось. — Та самая девушка, что была с ним на улице, заходит в комнату, оставляя дверь приоткрытой. Парень встает, пытаясь держаться с достоинством, которого, по правде говоря, осталось не так уж много, и берется за рукоять собственного кинжала.

Мы вчетвером стоим и таращимся друг на друга.

Первой молчание нарушает девушка:

— И кто вы такие? Что вы тут забыли?

Исольда лениво поигрывает ножом:

— У меня к вам тот же вопрос.

— Ну ладно, мы все взломщики, — доброжелательно говорит Рейз, но в его улыбке сквозит что-то неприятное. — Но видишь ли, подменыш, мы первыми придумали сюда влезть.

При слове «подменыш» Исольда бросает на меня удивленный взгляд. Потом, уже со спокойным лицом, она обращается к мальчику:

— А мы первыми влезли.

Мне вроде бы нужно что-то сказать, и, будь я умнее, я бы нашлась с идеальным ответом, который заставил бы всех опустить ножи, но язык меня не слушается. Во всяком случае, не похоже, что эти двое нас сдадут.

Рейз окидывает взглядом комнату. Его улыбка меркнет, он опускает руку.

— Должен признать, я разочарован.

— Золотишко искали? — интересуется Исольда медовым голоском, будто насмехаясь над ним за то же самое, чем занимаемся и мы с ней. Не успевает он ответить, как она открывает крышку витрины и достает оттуда компас.

— Олани, давай!

Рейз и девушка бросаются вперед. Я почти уверена, что они сами не понимают, на что охотятся; она просто хотят, чтобы добыча не досталась нам. Пусть я безоружна, но могу хотя бы встать между ними и сестрой. Правда, если она хотела, чтобы я убежала, то у меня проблемы.

Рейз налетает на меня, второй раз падает на пол, но теперь уже вместе со мной. Мы приземляемся на мягкий ковер, Олани перепрыгивает через нас, чтобы схватить Исольду, но та ловко уворачивается.

— А это уже что-то новенькое.

Я не вижу говорящего, но это явно не кто-то из нас четверых. Голос ленивый, слегка удивленный и холодный, как лед на зимней воде.

Попались, панически думаю я. Попались, попались, попались. Я изо всех сил отпихиваю Рейза, не глядя, куда бью, — лишь бы распутать наши руки и ноги.

Однако он замер и не сопротивляется.

Я поднимаю глаза в направлении его взгляда и вижу стоящую в витрине фигуру… или даже стоящую в фигуре витрину. Это мужчина — высокий, призрачно-бледный, полупрозрачный, и сквозь его тело видно витринное стекло. Он слегка раздраженно оглядывает себя и делает шаг вперед, отодвигаясь от мебели, в которой торчит нижняя половина его туловища.

— Какая интересная компания, — говорит он. — Не припоминаю, чтобы видел вас раньше. Ой, это ограбление?

Мы с Исольдой переглядываемся. Не знаю, кто это, но он не человек. И на стража комнаты не похож, потому что разочарования нашим присутствием тоже не выказывает. Исольда переводит взгляд на компас в своей руке.

— Он сломан, — бормочет она. — Стрелка не двигается. — Потом смотрит на призрака. — Это ваше?

Он кривит губы:

— Можно и так сказать.

Олани выхватывает компас у Исольды. За то короткое мгновение, пока компас переходит из рук в руки, призрак мерцает, исчезает, а потом с треском возвращается в реальность.

— Я бы предпочел, чтобы его держал кто-то один, — рявкает он. — Очень напрягает такое болтание туда-сюда.

— Что вы такое? — тихо спрашивает Рейз, поднимаясь и всматриваясь в призрачный образ, пока они не встают почти нос к носу.

— Если это ограбление, — говорит призрак, игнорируя обращение Рейза и глядя на всех нас по очереди, — то вам лучше заняться делом. Я слишком давно принадлежу Лейре и даже представить не могу, чтобы она вас так просто отсюда выпустила, если вы не поторопитесь.

Наконец ко мне возвращается дар речи и я выжимаю из себя вопрос:

— Так вы… из компаса?

— Что-то вроде. — Он снова ухмыляется. — Но это не столько компас, сколько путеводитель.

— Путеводитель к чему? — спрашивает Рейз и тянется к компасу в руке девушки. Она спокойно его отдает. Призрак снова мерцает, но раздражение быстро сходит с его лица, уступая место неторопливой улыбке, когда он встречается глазами с Рейзом.

— К великому наследию рода Уайлд, разумеется.

В наступившей тишине вдруг отчетливо раздаются звуки шагов по коридору. Это человеческие шаги. Если с ними дракон, то цоканье его когтей гаснет в топоте нескольких пар сапог.

— А вот это уже люди Лейры, — тихонько говорит призрак. — Лучше не медлить.

Глава 4

Олани подпрыгивает и выглядывает за дверь.

— Пока чисто, — сообщает она. — Рейз, какой план?

— Не так быстро, — вмешивается Исольда и тянется к компасу. Рейз пытается убрать руку, но Исольда проворнее. — Мы первыми его добыли. Так что за наследие?

Мы все смотрим на призрака.

— Там те и то, что предки Лейры сочли опасными для этого мира. Кто-то скажет, что это тюрьма. Кто-то — что сокровищница. И все они спрятаны здесь, в одном весьма удобном месте.

— Здесь? — повторяю я.

Он пожимает плечами.

— Мне не повезло попасть в их список. Когда-то это место называлось Хранилищем Смертных. Отпустите меня и забирайте все остальное.

Лицо Рейза приобретает странное, непонятное мне выражение. Он полностью сосредоточен на прозрачной фигуре и, кажется, забыл, что компас все еще у Исольды.

— Почему Лейра вас не отпустила?

— Ты зря думаешь, что она не пыталась. Не так уж хороша тюрьма, если кто угодно может ее найти и отпереть, правда?

— Сол, — бормочу я. Где-то на краю сознания мельтешит неприятное предчувствие. Опасность. — Положи на место.

— Кто-то идет, — сообщает от двери Олани.

— Забирай его, — быстро произносит призрак. — Лейра не смогла понять, как заставить компас работать, но вы, кажется, смышленые ребята. Все это может стать вашим. Пожалуйста. — В его голосе слышится отчаяние.

Исольда смотрит то на меня, то на него.

— Сили, — говорит она. — Богатства.

Искушение в ее взгляде передается и мне, но чувство, что что-то не так, что призраку не стоит доверять, сильнее. Я качаю головой.

— Пожалуйста, — повторяет он. — Помогите мне.

— Я возьму. — Рейз тянется к компасу. Исольда быстро отводит руку широким жестом.

Он снова хватается за компас, отталкивает ее. У него руки длиннее, а она быстрее, и вот они уже дерутся. Ни один не достает нож, так что потасовка выглядит как сплошная каша из его машущих кулаков, ее протянутых рук и тычков локтями под ребра. Призрак то появляется, то исчезает, пока компас переходит от человека к человеку.

Вдруг через всю комнату пролетает что-то блестящее: это простое колечко, которое Исольда в схватке сбивает с руки Рейза. Его внимание мгновенно переключается, он покрепче вцепляется в компас и шарит глазами по ковру в поисках упавшего кольца.

— Кто-то идет, — повторяет Олани. — Надо сваливать.

— Олани! — Рейз корчится, задыхается, потому что Исольда крепко держит его за горло, но его, кажется, не слышат. Спутница Рейза слишком занята происходящим за дверью. Он старается удержать компас вне зоны досягаемости Исольды, а сам все высматривает на полу свою пропажу. Исольда тянется к добыче дрожащими от напряжения пальцами.

— А ну прекратите! — Я выхватываю компас у него из рук.

Едва мои пальцы смыкаются на металле корпуса, как призрак пропадает и больше не появляется; правда, могу поклясться, что на мгновение он задержал на мне взгляд, причем такой, будто видел меня насквозь. По руке пробегает холодок, проникает в сосуды, а сам компас вдруг… исчезает.

Точнее, исчезает его материальная оболочка, но не пронизывающий холод. По ладони лужицей растекается жидкий металл, прилипает к коже; я пытаюсь вытереть руку о фартук, но он не стирается. Я подношу ладонь к лицу: металл медленно впитывается в кожу, как брызги в кусок ткани.

— Куда он делся? — спрашивает Рейз, но его вопрос звучит как будто издалека. Он не важен — в отличие от того, что происходит с моей рукой.

По ней бегут серебристые нити, холодные как лед; они неспешно куда-то тянутся, будто у них есть цель. Инстинктивное желание вырвать их — при необходимости вместе с кожей — сдерживается только тем, что нити бегут не под ней, а поверх нее.

— Сол? — Из меня вырывается какой-то придушенный писк. Я не знаю, что делать. Не понимаю, что со мной.

Когда я понимаю глаза, Исольда и Рейз смотрят на меня в таком же недоумении и растерянности.

У двери тихо чертыхается Олани.

— Это Арис, — сообщает она. Коридор снаружи озаряется взрывной вспышкой света, и ситуация мгновенно разрешается сама.

— Бежим! — командует Рейз, хотя это и без него ясно.

Исольда хватает меня за другую руку, мы выскакиваем из комнаты, как кролики из норы. В той части коридора, откуда мы пришли, виднеются стражники и три рычащих дракона, так что туда нельзя. Ищем другой выход.

Еще одна вспышка, мимо нас проносится что-то вроде направленного луча, от которого на обоях остается обугленная дыра. Я несмело оборачиваюсь, ожидая увидеть Лейру или какого-то мрачного чародея в местной униформе. Но там совсем юная девушка, у нее смуглая кожа и темно-каштановые волосы такой длины, что едва собираются в хвостик. У нее острые и точеные черты, словно написанные тончайшей кистью. Но особенно поражают глаза — зеленые-зеленые, по-кошачьи прищуренные.

— Олани, предательница! — орет девушка. — Ну-ка вернись!

Исольда так сжимает мою руку, будто хочет перекрыть кровоток. Рейз и Олани все еще несутся впереди в развевающихся плащах. Возможно, они в курсе, где тут выход, но, кажется, та девушка их знает. А значит, если мы разделимся, то она, скорее всего, погонится за ними и у нас появится шанс удрать.

Мы мчимся все быстрее и быстрее, за нами несутся топот сапог и вспышки света, как от выстрелов. Кажется, других чародеев, кроме этой девушки, там нет. Наконец коридор разветвляется. Рейз и Олани в нескольких метрах впереди сворачивают направо, а я тащу Исольду влево.

— Не упустите их! — кричит бегущая позади девушка, но ее голос уже едва слышен, потому что она свернула не в нашу сторону. Несколько стражников следуют за ней, но большинство — вместе с драконами — идут по нашему следу. Это плохо, но нужно всего лишь попасть на улицу и затеряться в толпе. Вот и всё.

Я понятия не имею, где мы находимся. В этом огромном доме все коридоры одинаковые, и я просто поворачиваю наугад. Драконы уже почти наступают нам на пятки, и, хотя я точно знаю, что они не огнедышащие, в их дыхании отчетливо ощущается необычный химический запах. Странно, что это не мешает им нас чуять.

А вот кое-что другое вполне может помешать.

Мы приближаемся к длинной парадной лестнице, занимающей по меньшей мере два этажа. Я слегка поскальзываюсь на мраморе, но удерживаюсь на ногах. Мне сейчас не до смущения, так что я просто достаю из кармана фартука горсть смятых пирожных и швыряю их, попадая одному из драконов прямо в нос. Он резко останавливается, принюхивается, два других дракона врезаются в него, отчего все трое кучей падают на полированный пол.

Исольда хохочет над этим зрелищем, ее смех взлетает по лестнице, отражается от каменных стен, рассыпается по холлу. Я шагаю мимо ступеньки, она подхватывает меня, и я тоже хохочу.

Впереди две двери: одна похожа на парадный вход, куда я точно не хочу соваться, а вторая выглядит попроще: она меньше размером и расположена на боковой стене. Молясь об удаче, я соскакиваю с последней ступеньки и веду Исольду по скользкому каменному полу к боковой двери.

Она не заперта. И к счастью, за ней не кладовка. В помещение врывается теплый летний воздух с ароматом дыма, и мы с Исольдой ныряем в толпу.

Поток людей плотно охватывает нас, мы замедляемся и переводим дыхание. Совсем уж сливаться с толпой нет необходимости — главное, оказаться там, куда стражникам не пролезть. Там, где они нас не увидят.

— Откуда у тебя вообще пирожные в кармане? — смеется Исольда, протаскивая меня между двух прохожих. Я едва успеваю открыть рот для ответа, как вдруг…

— Вон они! Держите девчонок!

От окрика стражи люди расступаются, и мы оказываемся на виду. Мы снова бросаемся бежать, мои ботинки цепляются за неровности мостовой, Исольда петляет. Мы сцепляем руки, буквально впиваясь пальцами в ладони друг друга.

Нас преследуют окликнувшая нас стражница, две ее спутницы и еще несколько бдительных граждан, которым, похоже, заняться больше нечем в такой праздник.

Мы почти добрались до моста. Вот бы успеть перебежать на ту сторону…

Я трачу драгоценную секунду, чтобы обернуться. За нами еще бегут, но непонятно — догоняют или отстают.

А вот и мост. Я хватаюсь за все украшения, которые попадаются под руку, и разбрасываю их на пути наших преследователей. Брошенный фонарь разбивается, пламя выплескивается, и вдруг на карнизе одного из домов появляется фейри и начинает играть на флейте, отчего огонь пляшет и извивается. Не моя вина, но моя выгода. Одна из стражниц бросается тушить огонь, дав сигнал другим продолжать погоню.

Исольда оглядывается на этот хаос и улыбается во весь рот.

С каждым шагом нам вслед несутся гневные и возмущенные вопли. Каждый вдох пронзает болью ребра, а руки и ноги ноют. Но тормозить нельзя. Прислушиваться к ощущениям непозволительно.

— Держите девчонок!!! — кричит стражница. Мое сердце спотыкается, переходя от тяжелого биения к трепыханию, но мне не до этого. Мы уже бежим через Рыночную площадь; все вокруг так поглощены весельем, что никому нет дела до жалких воришек. Мы втискиваемся в самую гущу народа, замедляемся, я никак не могу отдышаться, но мы продолжаем пихаться и толкаться, продираясь дальше.