Салтыков-Щедрин E-Book

Gromov Aleks

• Herausgeber: Времена 2
• Kategorie: Sachliteratur, Reportagen, Biografien
• Serie: Самая полная биография
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 243

Veröffentlichungsjahr: 2026

Beschreibung

Непревзойденный классик сатиры с непростой судьбой – так можно охарактеризовать Михаила Салтыкова-Щедрина. Выращенный в строгости и даже жестокости, писатель не ополчился на мир, но научился видеть людские слабости и пороки, «вскрывать» наболевшие вопросы своего времени. Работа в душных канцеляриях дала ему богатый материал для осмысления. Однако сам он прекрасно понимал, что его сатирические произведения не смогут изменить окружающую действительность времен заката Российской империи… Истинная слава пришла к нему уже после смерти. Масштаб творчества, его самобытность, яркость, оригинальность не остались без внимания в советское время. Сейчас Салтыков-Щедрин находится на пьедестале наряду с другими классиками отечественной прозы!

Leseprobe

Алекс Громов Салтыков-Щедрин

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. 1880-е

© Алекс Громов, 2026

© ООО Издательство АСТ, 2026

Избранные цитаты Михаила Салтыкова-Щедрина

А у нас, ваше превосходи

А у нас, ваше превосходительство, – говорит Порфирий Петрович, – случилось на прошлой неделе обстоятельство. Получили мы из Рожновской палаты бумагу-с. Читали мы, читали эту бумагу – ничего не понимаем, а бумага, видим, нужная. Вот только и говорит Иван Кузьмич: «Позовемте, господа, архивариуса, – может быть, он поймет». И точно-с, призываем архивариуса, прочитал он бумагу. «Понимаешь?» – спрашиваем мы. «Понимать не понимаю, а отвечать могу». Верите ли, ваше превосходительство, ведь и в самом деле написал бумагу в палец толщиной, только еще непонятнее первой. Однако мы подписали и отправили…

– Любопытно, – говорит его превосходительство, – удовлетворится ли Рожновская палата?

– Отчего же не удовлетвориться, ваше превосходительство? ведь им больше для очистки дела ответ нужен: вот они возьмут да целиком нашу бумагу куда-нибудь и пропишут-с, а то место опять пропишет-с; так оно и пойдет…

О провинция! ты

О провинция! ты растлеваешь людей, ты истребляешь всякую самодеятельность ума, охлаждаешь порывы сердца, уничтожаешь всё, даже самую способность желать! Ибо можно ли называть желаниями те мелкие вожделения, исключительно направленные к материяльной стороне жизни, к доставлению крошечных удобств, которые имеют то неоцененное достоинство, что устраняют всякий повод для тревог души и сердца? Какая возможность развиваться, когда горизонт мышления так обидно суживается, какая возможность мыслить, когда кругом нет ничего вызывающего на мысль? Когда человек испытывает горькую нужду, когда вместе с тем все вокруг него свидетельствует о благах жизни, все призывает к ней, тогда нет возможности не пробуждаться даже самой сонной натуре. Воображение работает, самолюбие страждет, зависть кипит в сердце, и вот совершаются те великие подвиги ума и воли человеческой, которым так искренно дивится покорная гению толпа. Что нужды, что подготовительные работы к ним смочены слезами и кровавым потом; что нужды, что не одно, быть может, проклятие сорвалось с уст труженика, что горьки были его искания, горьки нужды, горьки обманутые надежды: он жил в это время, он ощущал себя человеком, хотя и страдал…

Слабоумный и праздный

Слабоумный и праздный человек! ты праздность и вялость своего сердца принял за любовь к человеку, и с этими данными хочешь найти добро окрест себя! Пойми же наконец, что любовь милосердна и снисходительна, что она все прощает, все врачует, все очищает! Проникнись этою деятельною, разумною любовью, постигни, что в самом искаженном человеческом образе просвечивает подобие божие – и тогда, только тогда получишь ты право проникнуть в сокровенные глубины его души!

Михайло Трофимыч

Михайло Трофимыч все-таки хороший человек, а вот изволите ли видеть, ваше благородие, не умею я как это объясниться вам, а есть в нем что-то неладное. Словно вот как у нас баба робенка не доносит: такой слабый да хилый ходит, точно он в половину только живой, а другой-то половиной уж мертвый. Живого матерьялу они, сударь, не понимают! им все бы вот за книжкой, али еще пуще за разговорцем: это ихнее поле; а как дойдет дело до того, чтоб пеньки считать, – у него, вишь, и ноженьки заболели. Примется-то он бойко, и рвет, и мечет, а потом, смотришь, ан и поприутих, да так-то приутих, что все и бросил; все только и говорит об том, что, мол, как это его, с такими-то способностями, да грязь таскать запрягли; это, дескать, дело чернорабочих, становых, что ли, а его дело сидеть там, высоко, да только колеса всей этой механики подмазывать. А того и не догадается, что коли все такую мысль в голове держать будут, – ведь почем знать! может, и все когда-нибудь образованные будут! – так кому же пеньки-то считать?

– То есть… ваше

– То есть… ваше благородие желаете знать, каков я таков человек есть? – сказал он, спотыкаясь на каждом слове, – что ж, для нас объясниться дело не мудреное… не прынц же я, потому как и одеяния для того приличного не имею, а лучше сказать, просто-напросто, я исключенный из духовного звания причетник, сиречь овца заблудшая… вот я каков человек есть!

Губернские очерки

Воспользовавшись одною

Воспользовавшись одною из народных переписей, он всех крестьян перечислил в дворовые. Затем отобрал у них избы, скот и землю, выстроил обок с усадьбой просторную казарму и поселил в ней новоиспеченных дворовых. Все это совершилось исподтишка и так внезапно, что никто и не ахнул. Крестьяне вздумали было жаловаться и даже отказывались работать, но очень скоро были усмирены простыми полицейскими мерами. Соседи не то иронически, не то с завистью говорили: «Вот так молодец! какую штуку удрал!» Но никто пальцем об палец не ударил, чтоб помочь крестьянам, ссылаясь на то, что подобные операции законом не воспрещались.

Что касается дворни

Что касается дворни, то существование ее в нашем доме представлялось более чем незавидным. Я не боюсь ошибиться, сказав, что это в значительной мере зависело от взгляда, установившегося вообще между помещиками на труд дворовых людей. Труд этот, состоявший преимущественно из мелких домашних послуг, не требовавших ни умственной, ни даже мускульной силы («Палашка! сбегай на погреб за квасом!» «Палашка! подай платок!» и т. д.), считался не только легким, но даже как бы отрицанием действительного труда. Казалось, что люди не работают, а суетятся, «мечутся как угорелые». Отсюда – эпитеты, которыми так охотно награждали дворовых: лежебоки, дармоеды, хлебогады. Сгинет один лежебок – его без труда можно заменить другим, другого – третьим и т. д. Во всякой помещичьей усадьбе этого добра было без счету. Исключение составляли мастера и мастерицы. Ими, конечно, дорожили больше («дай ему плюху, а он тебе целую штуку материи испортит!»), но скорее на словах, чем на деле, так как основные порядки (пища, помещение и проч.) были установлены одни для всех, а следовательно, и они участвовали в общей невзгоде наряду с прочими «дармоедами».

– Ах, злец! ах, подлец!

– Ах, злец! ах, подлец! – шепчет Анна Павловна, – ишь ведь что делает… мучитель! А что вы думаете, ведь и из людей такие же подлецы бывают! То подскочит, то отбежит; то куснет, то отдохнуть даст. Я помню, один палатский секретарь со мной вот этак же играл. «Вы, говорит, полагаете, что ваше дело правое, сударыня?» – Правое, говорю. – «Так вы не беспокойтесь; коли ваше дело правое, мы его в вашу пользу и решим. Наведайтесь через недельку!» А через недельку опять: «Так вы думаете…» Трет да мнет. Водил он меня, водил, сколько деньжищ из меня в ту пору вызудил… Я было к столоначальнику: что, мол, это за игра такая? А он в ответ: «Да уж потерпите; это у него характер такой!.. не может без того, чтоб спервоначалу не измучить, а потом вдруг возьмет да в одночасье и решит ваше дело». И точно: решил… в пользу противной стороны! Я к нему: что же вы, Иван Иваныч, со мной сделали? А он только хохочет… наглец! «Успокойтесь, сударыня, говорит, я такое решение написал, что сенат беспременно его отменит!» Так вот какие люди бывают! Свяжут тебя по рукам, по ногам да и бьют, сколько вздумается!

Она была привезенка

Она была привезенка и не имела никакой кровной связи с Малиновцем и его аборигенами. Матушка высмотрела ее в Заболотье, где она, в качестве бобылки, жила на краю села, существуя ничтожной торговлишкой на площади в базарные дни. Убедившись из расспросов, что это женщина расторопная, что она может понимать с первого слова, да и сама за словом в карман не полезет, матушка без дальних рассуждений взяла ее в Малиновец, где и поставили смотреть за женской прислугой и стеречь господское добро. Эту роль она и исполняла настолько буквально, что и сама себя называла не иначе, как цепною собакой. Ни вражды, ни ненависти ни к кому у нее не было, а был только тот самодовлеющий начальственный лай, от которого вчуже становилось жутко.

– Посадили меня на цепь – я и лаю! – объявляла она, – вы думаете, что мне барского добра жалко, так по мне оно хоть пропадом пропади! А приставлена я его стеречи, и буду скакать на цепи да лаять, пока не издохну!

Пошехонская старина

Генералы поникли

Генералы поникли головами. Все, на что бы они ни обратили взоры, – все свидетельствовало об еде. Собственные их мысли злоумышляли против них, ибо как они ни старались отгонять представления о бифштексах, но представления эти пробивали себе путь насильственным образом.

И вдруг генерала, который был учителем каллиграфии, озарило вдохновение…

– А что, ваше превосходительство, – сказал он радостно, – если бы нам найти мужика?

– То есть как же… мужика?

– Ну, да, простого мужика… какие обыкновенно бывают мужики! Он бы нам сейчас и булок бы подал, и рябчиков бы наловил, и рыбы!

– Гм… мужика… но где же его взять, этого мужика, когда его нет?

– Как нет мужика – мужик везде есть, стоит только поискать его! Наверное, он где-нибудь спрятался, от работы отлынивает!

Мысль эта до того ободрила генералов, что они вскочили как встрепанные и пустились отыскивать мужика.

Долго они бродили по острову без всякого успеха, но, наконец, острый запах мякинного хлеба и кислой овчины навел их на след. Под деревом, брюхом кверху и подложив под голову кулак, спал громаднейший мужичина и самым нахальным образом уклонялся от работы. Негодованию генералов предела не было.

– Спишь, лежебок! – накинулись они на него, – небось и ухом не ведешь, что тут два генерала вторые сутки с голода умирают! сейчас марш работать!

Как один мужик двух генералов прокормил

Вторым делом, насчет

Вторым делом, насчет житья своего решил так: ночью, когда люди, звери, птицы и рыбы спят, – он будет моцион делать, а днем – станет в норе сидеть и дрожать. Но так как пить-есть все-таки нужно, а жалованья он не получает и прислуги не держит, то будет он выбегать из норы около полден, когда вся рыба уж сыта, и, бог даст, может быть, козявку-другую и промыслит. А ежели не промыслит, так и голодный в норе заляжет, и будет опять дрожать. Ибо лучше не есть, не пить, нежели с сытым желудком жизни лишиться.

Так он и поступал. Ночью моцион делал, в лунном свете купался, а днем забирался в нору и дрожал. Только в полдни выбежит кой-чего похватать – да что́ в полдень промыслишь! В это время и комар под лист от жары прячется, и букашка под кору хоронится. Поглотает воды – и шабаш!

Лежит он день-деньской в норе, ночей не досыпает, куска не доедает, и все-то думает: «Кажется, что я жив? ах, что-то завтра будет?»

Задремлет, грешным делом, а во сне ему снится, что у него выигрышный билет и он на него двести тысяч выиграл.

Премудрый пескарь

Интересные факты из жизни Михаила Салтыкова-Щедрина

Предки Салтыкова-Щедрина были на самом деле Сатыковы, но сумели доказать свое родство со знатным родом Салтыковых и «вписаться» в него.

В детстве будущий писатель не читал ни одной детской книги, даже басен Крылова – их просто не было в родительском доме.

За отличную учебу в Московском дворянском институте Михаил Салтыков был бесплатно переведен в Александровский (Царскосельский) лицей, который и окончил.

Дедушка писателя по линии матери был московским купцом, но получил дворянство в награду за крупное пожертвование в пользу ополчения во время Отечественной войны 1812 года.

Родовое имение Салтыковых под названием Спас-Угол находилось на стыке сразу четырех губерний.

Однажды во время службы чиновником в Вятской губернии Салтыкову – обличителю ужасов крепостного права – пришлось лично подавлять крестьянский бунт.

Освобождению Салтыкова-Щедрина из ссылки в Вятку, куда он был отправлен за публикацию двух первых своих повестей (они показались цензорам и самому императору Николаю I слишком пронизанными революционным духом), способствовал Петр Петрович Ланской – второй муж Натальи Николаевны Пушкиной.

Уже будучи известным писателем, Салтыков-Щедрин был назначен на должность вице-губернатора сначала Рязанской, а потом Тверской губернии. Император Александр II знал, кто такой Салтыков-Щедрин и в каком духе он пишет, поэтому, утверждая назначение, сказал: «И прекрасно; пусть едет служить да делает сам так, как пишет».

Вице-губернатор Салтыков-Щедрин был настолько требователен к своим подчиненным, заставляя их работать сверхурочно (а многие бедные чиновники жили далеко на окраине и были вынуждены возвращаться глубокой ночью сквозь непролазную грязь), что про него написали сатирический очерк в газете «Московские ведомости». Статья называлась «Еще несколько слов о чиновниках», и автор громил Салтыкова в тех же выражениях, в каких он сам обличал чиновников высокого ранга, защищая «маленького человека». Вице-губернатор выяснил, кто автор (это был один из тех чиновников), и лично пришел извиняться.

Значимые персоны времен Михаила Салтыкова-Щедрина

Николай I – император Всероссийский с 19 ноября 1825 по 18 февраля 1855, царь Польский (единственный коронованный польский монарх из числа российских императоров) и великий князь Финляндский. Третий сын императора Павла I и Марии Федоровны, родной брат императора Александра I. Он был последним из внуков Екатерины II, родившихся при ее жизни.

В 1819 году император Александр I сообщил Николаю Павловичу, что наследник престола великий князь Константин Павлович намерен отречься, поэтому наследником предстоит стать Николаю. Манифест о восшествии на престол был оглашен Николаем на заседании Государственного Совета вечером 13 декабря 1825 года. 14 декабря группа офицеров – членов тайного общества («декабристов») – организовала восстание с целью помешать войскам и Сенату принести присягу новому царю. Восстание было в тот же день подавлено.

При Николае I в России появились первые железные дороги, состоялась кодификация всех законов Российской империи, был принят ряд мер для облегчения положения крепостных крестьян, была проведена финансовая реформа. Император отказался от практики дарить приближенным дворцы или имения с крестьянами (два имения в Польше получил только генерал-фельдмаршал Паскевич за все время царствования). Впервые были организованы постоянные ревизии для борьбы с коррупцией среди чиновников. При этом была усилена цензура для борьбы с революционными идеями.

Александр II – император Всероссийский с 1855 года из династии Романовых, старший сын Николая I. Назван Освободителем в честь отмены крепостного права и освобождения балканских народов после победы в Русско-турецкой войне (1877–1878).

Правление Александра II ознаменовалось беспрецедентными по масштабу реформами. Среди них – ликвидация военных поселений (1857), отмена крепостного права (1861), финансовая реформа (1863), реформа высшего образования (1863), Земская и Судебная реформы (1864), реформа городского самоуправления (1870), реформа среднего образования (1871), военная реформа (1874). В конце царствования императора Александра II был составлен проект создания двух органов при царе – расширение уже существующего Государственного совета и создание «Общей комиссии» (съезда) с возможным участием представителей от земств. Император Александр II незадолго до своей гибели (в 1881 году) утвердил этот план, но его не успели обсудить на Совете министров. Император погиб в результате террористического акта, организованного революционной организацией «Народная воля».

Александр Сергеевич Пушкин – русский поэт, драматург и прозаик, литературный критик и теоретик литературы, историк, публицист, журналист, редактор и издатель. Один из самых видных литературных деятелей первой трети XIX века. Еще при жизни Пушкина сложилась его репутация как величайшего национального русского поэта. Пушкин рассматривается как основоположник современного русского литературного языка. Известен как «солнце русской поэзии» и «Пушкин – наше всё».

Лев Николаевич Толстой – один из наиболее известных русских писателей и мыслителей и величайших в мире писателей‐романистов. Творчество Льва Толстого ознаменовало новый этап в русском и мировом реализме, выступив мостом между классическим романом XIX века и литературой XX века. Лев Толстой оказал сильное влияние на эволюцию европейского гуманизма, а также на развитие реалистических традиций в мировой литературе. Наиболее известны такие произведения Толстого, как романы «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение»; автобиографическая трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность»; повести «Казаки», «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Отец Сергий», «Хаджи-Мурат»; цикл очерков «Севастопольские рассказы».

Федор Михайлович Достоевский – русский писатель, мыслитель, философ и публицист. Классик мировой литературы, по данным ЮНЕСКО, один из самых читаемых писателей в мире. Его произведения способствовали возникновению жанра психологической прозы. Был осужден по делу петрашевцев на четыре года каторги. Признан классиком русской литературы и одним из лучших романистов мирового значения. Творчество Достоевского оказало воздействие на мировую литературу, в частности на творчество ряда лауреатов Нобелевской премии по литературе, философов Фридриха Ницше и Жана-Поля Сартра. К наиболее значительным произведениям относятся романы «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1869), «Бесы» (1872), «Подросток» (1875), «Братья Карамазовы» (1880).

Виссарион Григорьевич Белинский – русский литературный критик, теоретик литературы, публицист. Он считается учителем и лидером молодого поколения писателей 1840-х годов. Как литературный критик Белинский выдвинул и обосновал теорию реализма. Его статьи-монографии о творчестве А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, А.С. Грибоедова, М.Ю. Лермонтова содержали ряд принципиальных для революционных демократов эстетических принципов и положений: народность, соответствие действительности, верность характеру героя, современность. Художественная точка зрения всегда сочеталась у него с исторической и социальной оценкой произведений.

Николай Васильевич Гоголь – русский писатель-классик, драматург, критик, публицист. По мнению Виссариона Белинского и Николая Чернышевского, Гоголь стал основателем литературного направления – основного этапа «натуральной школы» 1840-х годов. Современные исследователи считают, что он оказал большое влияние на русскую и мировую литературу. Влияние Гоголя на свое творчество признавали Михаил Булгаков, Федор Достоевский, Рюноскэ Акутагава, Фланнери О’Коннор, Бранислав Нушич, Франц Кафка и многие другие.

Николай Алексеевич Некрасов – русский поэт, прозаик и публицист. С 1847 по 1866 год – руководитель литературного и общественно-политического журнала «Современник». С 1868 года – редактор журнала «Отечественные записки». Самые знаменитые произведения – поэма «Кому на Руси жить хорошо», поэмы «Мороз, Красный нос», «Русские женщины», стихотворения «Дедушка Мазай и зайцы», «Железная дорога». Его стихи были посвящены преимущественно страданиям простого народа. Впервые начал сочетать в своих произведениях элегические, лирические и сатирические мотивы одновременно. Его поэзия оказала заметное влияние на последующее развитие русской классической и советской поэзии.

Иван Сергеевич Тургенев – русский писатель-реалист, поэт, публицист, драматург, прозаик и переводчик. Один из классиков русской литературы, внесших наиболее значительный вклад в ее развитие во второй половине XIX века. Его литературное влияние ощутимо как в русской, так и в зарубежной литературе. Тургенев первым в русской литературе начал изучать личность «нового человека» 1860-х годов. Наиболее известные произведения – цикл рассказов «Записки охотника», рассказ «Муму», повести «Первая любовь», «Ася», романы «Дворянское гнездо», «Отцы и дети».

Михаил Михайлович Сперанский – русский государственный и общественный деятель, реформатор, законотворец, правовед. Основоположник юридической науки и классического юридического образования в России. В 1810–1812 годах – первый государственный секретарь Российской империи. В 1816–1819 годах – пензенский губернатор, в 1819–1821 годах – сибирский генерал-губернатор. При Николае I руководил работой по кодификации законодательства. Участвовал в воспитании цесаревича Александра Николаевича, будущего царя-Освободителя.

Михаил Тариэлович Лорис-Меликов – российский военачальник и государственный деятель. В последние месяцы царствования императора Александра II занимал пост министра внутренних дел с расширенными полномочиями, проводил либеральную внутриполитическую линию, планировал создание представительного органа с законосовещательными полномочиями. К началу 1881 года Лорис-Меликов подготовил план привлечения общественности к законотворчеству путем созыва представительного органа с законосовещательными полномочиями. Эта «Конституция Лорис-Меликова» была представлена им императору в конце января 1881 года и была предварительно одобрена. В этом документе подробно перечислялись мероприятия, проведенные Лорис-Меликовым за время своей государственной деятельности – с февраля 1880 по конец января 1881 годов. Далее в докладе Лорис предлагает приступить к осуществлению мер, направленных на завершение «великих реформ». В числе мер им видятся административно-хозяйственная и финансовая реформы. Первая подразумевала реформирование местного губернского управления, разработку законопроектов, дополняющих Положения 19 февраля 1861 года, изучение вопросов о способах ликвидации временно обязанного состояния, то есть перевода крестьян на обязательный выкуп, пересмотр земского и городового Положения, разработку вопросов, связанных с организацией системы народного продовольствия. Вторая – разработку налогового вопроса, а также вопроса о паспортной системе и ряда других.

Иван Федорович Паскевич – русский полководец, государственный деятель и дипломат. Генерал-фельдмаршал (1829), генерал-адъютант (1824). Имел почетное прозвание Эриванский и титул Светлейшего князя Варшавского. Участник Русско-турецкой войны (1806–1812), Отечественной войны 1812 года, заграничного похода русской армии (1813–1814), взятия Парижа (1814). Командующий русскими войсками в ряде крупных успешных кампаний: Русско-персидской войне (1826–1828), Русско-турецкой войне (1828–1829), подавлении Польского восстания (1831), подавлении Венгерского восстания (1849). Одержал победы во всех ключевых сражениях этих кампаний.

Предисловие

Писатель Салтыков-Щедрин у многих на слуху, но что именно мы о нем знаем? Сатирик, написал сказку о двух генералах и мужике, а еще о премудром пескаре и городе Глупове. Чиновник, пусть и не столичный, по меркам второй половины девятнадцатого века – вполне успешный и значимый, причем выполнявший ответственные поручения власть имущих и регулировавший важные хозяйственные вопросы.

При этом – сатирик, который в своих произведениях слегка завуалированно высмеивал те самые порядки, которые как чиновник должен был воплощать в жизнь. Во взятках и особом почитании начальства был не замечен.

Был успешным редактором и издателем, став за несколько лет одним из самых читаемых (и что немаловажно – издаваемых, то есть реально продаваемых) авторов.

Неужели всё это – один человек? Если да, то даже трудно себе представить, какова была жизнь этого человека, который обитал в рамках позволяемой писаными и неписаными правилами российской императорской реальности, а в своих произведениях – выходил за ее пределы и находил слова, которые метко характеризовали ее изнутри.

И поэтому созданные им персонажи пережили и рухнувшую империю, и изучались Лениным и Сталиным, которые использовали его образы и метафоры в своей борьбе за власть.

Да и сейчас строки Салтыкова-Щедрина не устарели. И его будут читать наши дети и внуки, и правнуки. Уже в следующем столетии.

Глава 1 Четырех губерний угол

Карл Никифоров. Портрет Евграфа Васильевича Салтыкова. 1800-е

Церковь Спас-Преображения, в которой крестили Михаила Евграфовича

Неизвестный художник. Михаил Евграфович в раннем детстве. 1820-е

Будущий знаменитый писатель Салтыков-Щедрин появился на свет в январе 1826 года. Только разгромлены декабристы, и вот рождается тот, кому суждено обрести известность в качестве одного из непримиримых критиков крепостного права, помещичьего произвола и других темных сторон тогдашней отечественной жизни.

Но ребенок, конечно, еще ничего не знает об этом. Его рождение и крещение было зафиксировано в метрической книге церкви Преображения села Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии таким образом: «За 1826 год под № 2, села Спасского, у г. Коллежского советника и Кавалера Евграфа Васильева Салтыкова жена Ольга Михайлова родила сына Михаила января 15, которого молитвовал и крестил того же месяца 17 числа священник Иван Яковлев со причетники; восприемником ему был московский мещанин Дмитрий Михайлов».

Странное название села, где произошло и было задокументировано прибавление в семействе Салтыковых, объясняется тем, что оно находится на стыке нескольких губерний – Тверской, Московской, Ярославской и Владимирской, там, где они углами упираются друг в друга. Сейчас село Спас-Угол относится к Московской области. Это была родовая усадьба семьи Салтыковых, но главный дом не уцелел, он сгорел вскоре после Октябрьской революции. Правда, церковь, когда-то выстроенная на деньги бабушки писателя, сохранилась. На исходе советской эпохи в церкви был открыт музей, посвященный Салтыкову-Щедрину и его роману «Пошехонская старина». Около церкви находится фамильный некрополь, где похоронены бабушка и дедушка, отец и братья Михаила Евграфовича. В 2019 году музей был переведен в новое, специально выстроенное здание.

Местность, окружавшая усадьбу, во времена Российской империи называлась Пошехонье, от названия реки Шехонь (Щексна). Здесь были хорошие пойменные луга, поэтому Пошехонье славилось своим молочным промыслом. Правда, Салтыков-Щедрин, обращаясь к воспоминаниям детства, рассуждает преимущественно о бескрайних окрестных болотах, порождавших летом тучи комаров и других летающих кровопийц. «Равнина, покрытая хвойным лесом и болотами, – таков был общий вид нашего захолустья. Всякий сколько-нибудь предусмотрительный помещик-абориген захватил столько земли, что не в состоянии был ее обработать, несмотря на крайнюю растяжимость крепостного труда. Леса горели, гнили на корню и загромождались валежником и буреломом; болота заражали окрестность миазмами, дороги не просыхали в самые сильные летние жары; деревни ютились около самых помещичьих усадьб, а особняком проскакивали редко на расстоянии пяти-шести верст друг от друга… Но на болота никто еще не простирал алчной руки, и они тянулись без перерыва на многие десятки верст. Зимой по ним пролагали дороги, а летом объезжали, что удлиняло расстояния почти вдвое. А так как, несмотря на объезды, все-таки приходилось захватить хоть краешек болота, то в таких местах настилались бесконечные мостовники, память о которых не изгладилась во мне и доднесь. В самое жаркое лето воздух был насыщен влажными испарениями и наполнен тучами насекомых, которые не давали покою ни людям, ни скотине» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

«По разным сохранившимся документам известно, что наследственное поместье Салтыковых, или вотчина, – салтыковское дворянское гнездо – образовалось здесь, среди буреломных лесов и невылазной топи, в этой глухомани срединной России, не позже XVI века» (Константин Тюнькин. Салтыков-Щедрин). На этих болотах, в отличие, например, от костромских, практически не происходило знаковых исторических событий. Правда, сам Калязинский уезд мог в этом смысле похвастаться тем, что по нему протекает река Жабня (тогда она впадала в Волгу, а сейчас – в Угличское водохранилище), на берегу которой 28 августа 1609 года случилась битва под Калязином. Тогда русские войска под командованием Михаила Скопина-Шуйского разбили там армию польско-литовских сторонников Лжедмитрия II, возглавляемую гетманом Яном Сапегой. И во время этого сражения часть передового отряда противника была загнана русскими как раз в одно из ближайших болот.

Предки писателя носили фамилию Сатыковы, однако предприняли массу усилий, чтобы зваться Салтыковыми и числиться отпрысками соответствующего боярского рода, что им в итоге и удалось. Дед писателя Василий Богданович Салтыков служил в Петербурге, в чине поручика лейб-гвардии Семеновского полка, принял участие в заговоре против Петра III. Известна «челобитная только что оставленного Петром III семеновского капитан-поручика Василия Салтыкова. Из нее следует, что заранее предупрежденный о «прибытии» Екатерины офицер ночью обходил слободы Измайловского и Семеновского полков – «не учинитца ли где какого препятствия» предстоящей операции (переворот 28.06.1762), – и первым поприветствовал беглую императрицу от имени своего полка» (Курукин И.В. Эпоха «дворских бурь»: Очерки политической истории послепетровской России, 1725–1762 гг.). Василий Богданович был за это награжден новой императрицей Екатериной II и повышен до капитана.

Но вскоре он вышел в отставку, женился на Надежде Ивановне Нечаевой, купеческой дочке (по одним сведениям, из Москвы, но по другим – из Рыбинска), и окончательно поселился в родовом гнезде. В этом браке родилось четыре дочери (Анна, Мария, Александра, Елизавета) и единственный сын Евграф. Именно Евграф Васильевич в будущем станет отцом Михаила Салтыкова-Щедрина.

«Помещичьи усадьбы того времени (я говорю о помещиках средней руки) не отличались ни изяществом, ни удобствами. Обыкновенно они устраивались среди деревни, чтоб было сподручнее наблюдать за крестьянами; сверх того место для постройки выбиралось непременно в лощинке, чтоб было теплее зимой. Дома почти у всех были одного типа: одноэтажные, продолговатые, на манер длинных комодов; ни стены, ни крыши не красились, окна имели старинную форму, при которой нижние рамы поднимались вверх и подпирались подставками. В шести-семи комнатах такого четырехугольника, с колеблющимися полами и нештукатуреными стенами, ютилась дворянская семья, иногда очень многочисленная, с целым штатом дворовых людей, преимущественно девок, и с наезжавшими, от времени до времени, гостями» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Эти слова были написаны много позже того, как дед писателя поселился в своей захолустной усадьбе. Но и в начале ХХ века поэт и прозаик Валерий Брюсов будет так же характеризовать традиционную жизнь своих героев из московского купечества в 1860-х годах и их представления о правильном устройстве дома: «искали прежде всего – тепла, потом – покойности и лишь на третьем и не всегда – чистоты». А вот соседи семейства Салтыковых: «Не о красоте, не о комфорте и даже не о просторе тогда думали, а о том, чтоб иметь теплый угол и в нем достаточную степень сытости».

Колоритные зарисовки Брюсова, написавшего повесть «Обручение Даши», опираясь на историю собственной семьи, по сравнению с "Пошехонской стариной". Хотя именно бытовые детали на удивление созвучны. Большая степень витальности объясняется, видимо, тем, что дед Брюсова по отцовской линии был крепостным у помещицы Федосьи Алалыкиной, чьи владения располагались в Костромской губернии, но в 1850-х годах он сумел выкупиться на волю, переехать в Москву и стать процветающим купцом. Налицо и проявление энергии, и восхождение по социальной лестнице. Дворянское сословие, которое так остро и порой беспощадно описывал Салтыков-Щедрин, напротив, стагнирует, а скоро начнет стремительно сходить с исторической сцены.

Салтыковские дворяне из числа ближних и дальних соседей его семьи – такие, как он их потом опишет, – часто демонстрируют жестокость не как вспышки ярости, а как повседневную привычку. И к крепостным, особенно дворовым людям, которые всегда под рукой у господ, и к собственным родственникам, особенно если есть что припомнить и за какие прошлые обиды отомстить. Но нет и тени размаха, хоть слегка способного уравновесить крепостнические безобразия, – лихих подвигов на какой-то из прошлых войн, головокружительных, пусть и скандальных, романов, прекрасных усадебных дворцов и парков.

«Задумавши строиться, ставили продолговатый сруб вроде казарм, разделяли его внутри перегородками на каморки, проконопачивали стены мхом, покрывали тесовой крышей и в этом неприхотливом помещении ютились, как могли. Под влиянием атмосферических изменений сруб рассыхался и темнел, крыша пропускала течь. В окна дуло; сырость проникала беспрепятственно всюду; полы ходили ходуном, потолки покрывались пятнами, и дом, за отсутствием ремонта, врастал в землю и ветшал. На зиму стены окутывали соломой, которую прикрепляли жердями; но это плохо защищало от холода, так что зимой приходилось топить и утром и на ночь» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Вместо парка была в лучшем случае роща недалеко от дома, иногда с парой расчищенных просек, призванных изображать аллеи, а перед домом – несколько клумб со скудным набором неприхотливых растений, которые и в наши дни растут у самых равнодушных по цветочной части дачников: «барская спесь» (иначе зорька, а по науке лихнис), «царские кудри» – полудикая живучая лилия с небольшими лиловыми цветками. «О парках и садах не было и в помине; впереди дома раскидывался крохотный палисадник, обсаженный стрижеными акациями и наполненный, по части цветов, барскою спесью, царскими кудрями и буро-желтыми бураками. Сбоку, поближе к скотным дворам, выкапывался небольшой пруд, который служил скотским водопоем и поражал своей неопрятностью и вонью. Сзади дома устраивался незатейливый огород с ягодными кустами и наиболее ценными овощами: репой, русскими бобами, сахарным горохом и проч., которые, еще на моей памяти, подавались в небогатых домах после обеда в виде десерта» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Зимой соседи, особенно те, что с дочерями на выданье, старались выехать в Москву, чтобы найти для девушек женихов получше. Везло не всем, неудачницам приходилось возвращаться и радоваться, если хоть из соседей кто-то посватается. Вспоминаются безжалостные строки одного из предтеч Салтыкова-Щедрина, литературного критика «неистового» Виссариона Белинского о провинциальных дворянских девицах: «Дома ходит она неряхою, с непричесанною головою, в запачканном, узеньком и коротком платьишке линючего ситца, в стоптанных башмаках, в грязных, спустившихся чулках: в деревне ведь кто же нас видит, кроме дворни, – а для нее стоит ли рядиться? Но лишь вдоль дороги завиделся экипаж, обещающий неожиданных гостей, – наша невеста подымает руки и долго держит их над головою, крича впопыхах: гости едут, гости едут! От этого руки из красных делаются белыми: затея сельской остроты! Затем весь дом в смятении: маменька и дочка умываются, причесываются, обуваются и на грязное белье надевают шерстяные или шелковые платья, пять лет тому назад сшитые. О чистоте белья заботиться смешно: ведь белье под платьем, и его никто не видит, а рядиться – известное дело – надо для других, а не для себя».

Но в глуши Калязинского уезда усадьбы и владения были настолько маленькими, что в гости там не ездили, а ходили пешком буквально через дорогу. «Во все стороны от нашей усадьбы было разбросано достаточное количество дворянских гнезд, и в некоторых из них, отдельными подгнездками, ютилось по нескольку помещичьих семей. Это были семьи по преимуществу захудалые, и потому около них замечалось особенное крепостное оживление. Часто четыре-пять мелкопоместных усадьб стояли обок или через дорогу; поэтому круговое посещение соседей соседями вошло почти в ежедневный обиход. Появилось раздолье, хлебосольство, веселая жизнь. Каждый день где-нибудь гости, а где гости – там вино, песни, угощенье. На все это требовались ежели не деньги, то даровой припас. Поэтому, ради удовлетворения целям раздолья, неустанно выжимался последний мужицкий сок, и мужики, разумеется, не сидели сложа руки, а кишели как муравьи в окрестных полях» (Михаил Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина).

Охотой баловались многие, даже псарни держали, но всё из-за того же, что усадьбы теснились друг к другу, а поля часто шли чересполосицей, эта забава регулярно оборачивалась скандалом между соседями. Традиционная тема обличительной литературы – разгульная барская охота и потоптанные крестьянские поля – оборачивалась нелепостью, крошечные полюшки помещики постоянно топтали друг другу.