7,99 €
Mehr erfahren.
- Herausgeber: fanzon
- Kategorie: Fantasy und Science-Fiction
- Sprache: Russisch
Бестселлер New York Times. Премия им. Уильяма Кроуфорда. Премия «Алекс». Номинант: Премия Дилис, Пресия Геффена, Немецкая фантастическая премия, Большая премия Воображения Первый роман знаменитой серии «Четверг Нонетот». Встречайте Четверг Нонетот, литературного детектива, незаменимую, без страха и упрека. А также встречайте альтернативную версию Великобритании 1985 года, где путешествия во времени — обычное дело, клонирование — реальность (дронты стали самыми любимыми воскрешенными домашними питомцами), а к литературе относятся очень, очень серьезно. Англия — государство, где тетя может заблудиться (в буквальном смысле) в стихах Уодсворта, воинствующие бэконианцы хулиганят на спектаклях по «Гамлету», а подделка стихотворений Байрона является уголовно наказуемым делом. Все это — обычное дело для Четверг, знаменитого литтектива, пока кто-то не начинает похищать персонажей из литературных произведений. Когда Джейн Эйр вырывают со страниц романа Бронте, Четверг начинает поиски злодея и сама отправляется в роман, чтобы предотвратить чудовищный акт литературного убийства.
Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:
Seitenzahl: 435
Veröffentlichungsjahr: 2025
Ähnliche
Джаспер Ффорде Дело Эйр
Моему отцу Джону Стендишу Ффорде (1921–2000)
Тому, кто так и не узнал,
что меня все-таки напечатали,
но был бы очень горд —
и ни капельки не удивлен
Jasper Fforde
THE EYRE AFFAIR
Copyright © 2001 by Jasper Fforde
© Н. Некрасова, перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
1 Женщина, которую звали Четверг Нонетот
Таким образом, Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств (ТИПА) фактически спровоцировала переключение на себя полицейских обязанностей в случаях, которые регулярные силы охраны правопорядка посчитали для себя чересчур странными или чересчур специфическими. В общей сложности в ТИПА-Сети насчитывалось тридцать отделов, начиная с самого прозаического отдела Добрососедских разборок (ТИПА-30), продолжая отделами Литературных детективов (ТИПА-27) и Преступлений в искусстве (ТИПА-24) и кончая всеми отделами выше (вернее, ниже) уровня ТИПА-20, отделами, любая информация о которых была строго засекречена, хотя абсолютно все знали, что, например, Хроностраже присвоен № 12, а Антитерроризму – № 9. Ходили слухи, что ТИПА-1 является чем-то вроде внутренней полиции самой ТИПА-Сети. Чем занимались остальные отделы, всегда оставалось в области догадок. Но одно известно наверняка: практически все оперативные агенты Сети – в прошлом военные или полицейские и слегка не в себе. Есть даже поговорка: «Хочешь служить в ТИПА – коси под чумного типа».
При одном взгляде на моего папочку часы останавливались. Я вовсе не хочу сказать, что он был страшно уродлив или что вы там такое подумали, просто именно это выражение используют в Хроностраже, когда говорят о тех, кто умеет тормозить время до практически пренебрежимого течения. Папа был полковником Хроностражи и о службе своей помалкивал в тряпочку. И так хорошо помалкивал, что мы даже и не знали, что он свернул на кривую дорожку, пока его однополчане из Хроностражи как-то раз с утра пораньше не вломились к нам домой с приказом «схватить и устранить», датированным открытой бесконечностью от абсолютного прошлого до абсолютного будущего. Они потребовали сказать им, куда и в когда он делся. Ха!.. Папочка остается вольным стрелком до сих пор. Благодаря его последующим визитам мы узнали, что свою организацию он рассматривает как «морально и исторически безнравственную» и ведет личную войну против бюрократов из Бюро поддержания особой темпоральной стабильности. Я не понимала, что он имеет в виду, и до сих пор не понимаю, я лишь надеюсь, что он знает, что делает, и никому не собирается причинять вреда. Свое умение останавливать часы он заработал очень нелегко и уже необратимо, а в результате стал одиноким скитальцем во времени, принадлежа не единственной эпохе, а всем сразу и не имея другого дома, кроме хронокластового эфира.
Я в Хроностраже не служила. Да и не хотела никогда. По всему видно, что там не шибко весело, хотя платят хорошо, да и пенсия такая, какой нигде больше не сыщешь: билет (в один конец) в любое место и время по выбору. Нет, это не для меня. Я была оперативником 1-го класса в ТИПА-27, отделе литературных детективов ТИПА-Сети, и работала в Лондонском отделении. Это все звучит куда круче, чем выглядит на самом деле. С 1980 года на прибыльный литературный рынок вышли крупные преступные банды, так что дел у нас было невпроворот, а денег – всего ничего. Я работала под руководством территориального куратора Босуэлла, низенького пухленького человечка, похожего на мешок муки, снабженный ручками и ножками. Он жил и дышал работой, слова были для него жизнью и любовью. Никогда он не казался более счастливым, чем напав на след фальшивого Кольриджа или поддельного Филдинга. Именно под командой Босуэлла мы накрыли банду, которая воровала и продавала первые издания Сэмюэла Джонсона. В другой раз мы раскрыли попытку пропихнуть аутентификацию бесподобно фантастической версии утраченного творения Шекспира – «Карденио». Да, это были прекрасные, но совсем крохотные островки восторга среди моря нудной рутинной ежедневной работы, на которую обречена ТИПА-27: большую часть времени мы занимались отловом нелегальных торговцев, нарушениями авторских прав и подделками.
Я проработала у Босуэлла в ТИПА-27 восемь лет, деля квартиру в Мэйда-Вейл с Пиквиком, возрожденным домашним дронтом, оставшимся у меня со времени всеобщего бума возрождения вымерших животных, когда можно было купить себе любого клонированного детеныша по каталогу. Я до зарезу – нет, просто до остервенения – хотела уйти из литтективов, но для повышения или перевода в другой отдел надо было начать делать хоть какую-то карьеру. Единственным для меня вариантом заработать полного инспектора было занять освободившуюся вакансию непосредственной начальницы в случае ее ухода из отдела на повышение или же к чертовой бабушке. Но это все никак не происходило: инспектор Тернер лелеяла надежду выйти замуж за богатенького мистера Тошонадо и оставить службу, а надежда так и оставалась надеждой, поскольку раз за разом мистер Тошонадо оказывался мистером Враки, сэром Алканафтом или мсье Вжеженат.
Как я уже сказала, папочка останавливал часы одним своим видом. Именно это и случилось неким весенним утром, когда я ела сэндвич в маленьком кафе неподалеку от работы. Мир замерцал, вздрогнул и замер. Владелец кафе застыл на полуфразе, картинка на экране телевизора окаменела. В небе неподвижно летели птицы. Автомобили и трамваи встали как вкопанные, угодивший в аварию мотоциклист с выражением ужаса на лице завис в двух футах от асфальта. Звуки тоже затормозили, сменившись глухим фоновым гулом: каждый звук в мире завяз на той ноте и громкости, на какой был в момент остановки времени.
– Как поживает моя прекрасная дочь?
Я обернулась. За столом сидел мой отец. Он порывисто встал, чтобы обнять меня.
– Все в порядке, – ответила я, крепко обнимая его в ответ. – Как мой возлюбленный отец?
– Не могу пожаловаться. Время – прекрасный лекарь.
Я несколько мгновений смотрела на него в упор.
– Знаешь, – пробормотала я, – мне кажется, что каждый раз, когда мы встречаемся, ты выглядишь все моложе.
– Так оно и есть. А как насчет внучат?
– При моем-то образе жизни? И не мечтай.
Мой отец улыбнулся, подняв бровь:
– Я бы не был столь категоричен.
Он вручил мне фирменную вулвортовскую сумку.
– Я недавно был в семьдесят восьмом году, – заявил он. – Вот, привез тебе подарочек.
Битловский сингл. Названия я не опознала.
– Разве они не разбежались в семидесятом?
– Не везде. Ну, как дела?
– Как всегда. Идентификация, авторские права, кражи…
– …все то же вечное дерьмо…
– Угу, – кивнула я. – Все то же вечное дерьмо. А тебя что сюда привело?
– Три недели вперед от тебя я приезжал проведать твою мать, – ответил он, сверяясь с хронографом на запястье. – Ну, хм, ты понимаешь почему. Через неделю она собирается перекрасить спальню в розово-лиловый цвет. Может, отговоришь? Совершенно не подходит к занавескам.
– Как она?
Он глубоко вздохнул.
– Ослепительна, как всегда. Майкрофт и Полли тоже были рады, что я их не забыл.
Это мои тетя и дядя. Я очень люблю их, хотя оба чокнутые. Особенно я скучаю по Майкрофту. Я много лет не возвращалась в родной город и виделась с семьей не так часто, как мне хотелось бы.
– Мы с матерью подумали, что неплохо бы тебе ненадолго съездить домой. Ей кажется, что ты относишься к работе чересчур серьезно.
– Слишком сильно сказано, папочка, особенно в твоем исполнении.
– Ой-ёй, какие мы недотроги. Как у тебя с историей?
– Неплохо.
– Ты знаешь, отчего умер герцог Веллингтон?
– Конечно, – ответила я. – Его застрелил французский снайпер в самом начале сражения при Ватерлоо. А что?
– Не обращай внимания, – пробормотал мой папочка с притворно-невинным выражением лица, царапая что-то в записной книжечке. Задумался на мгновение. – Стало быть, Наполеон выиграл сражение при Ватерлоо, правильно? – раздельно произнося каждое слово, спросил он.
– Да нет, конечно, – ответила я. – Фельдмаршал Блюхер вовремя вмешался и всех спас… – Я прищурилась. – Папа, это же школьный курс. Ты к чему клонишь?
– Значит, ты бы сказала, что это совпадение?
– Что именно?
– Нельсон и Веллингтон, два великих английских национальных героя, оба были застрелены в самом начале их наиболее славных и решающих сражений.
– А твоя версия?
– Тут замешаны французские ревизионисты.
– Но ведь на исход обоих сражений это не повлияло, – уперлась я. – Мы все равно выиграли оба сражения!
– Я же не говорил, что у них все получилось.
– Чушь собачья! – фыркнула я. – Ты, небось, думаешь, что те же самые ревизионисты прикончили в тысяча шестьдесят шестом году короля Гарольда, чтобы помочь норманнскому вторжению в Англию!
Папа не засмеялся. Он среагировал с легким удивлением:
– Гарольд? Убит? Как?
– Стрелой в глаз, папочка.
– Английской или французской?
– История об этом умалчивает, – ответила я, раздраженная странным уклоном его вопросов.
– В глаз, говоришь? Век расшатался… – пробормотал он, делая еще одну заметку.
– Что-что расшаталось? – переспросила я, не расслышав.
– Да ничего. Век. И я рожден восстановить его.
– «Гамлет»? – Я наконец узнала цитату.
Он пропустил мои слова мимо ушей и резко захлопнул записную книжку, затем рассеянно потер пальцами виски. Секундой позже мир сорвался с мертвой точки. Отец нервно огляделся по сторонам.
– Это за мной. Спасибо за помощь, мой Душистый Горошек. Когда встретишься с мамой, скажи, чтобы ввинтила лампочки поярче, и не забудь отговорить ее перекрашивать спальню в розово-лиловый цвет.
– А в другой?
– Сколько угодно.
Он улыбнулся мне и погладил по лицу. Я почувствовала, что в глазах у меня появилось что-то мокрое. Эти встречи были так коротки! Он уловил мою печаль и улыбнулся той самой улыбкой, которой любой ребенок ждет от отца. Затем сказал:
– Я плыву в глубину времен, и со мной Лишь Двенадцатый может сравниться…
Он сделал паузу, и я закончила цитату – кусочек из старой песенки Хроностражи, которую папа часто напевал мне в детстве:
– Я глазею на все, что случалось с Землей, И на все, что могло бы случиться.
И отец исчез. Мир пошел волнами, стрелки часов снова двинулись вперед. Бармен закончил фразу, птицы разлетелись по гнездам, телевизор продолжил тошнотворную рекламу «Смеющихся бургеров», и мотоциклист таки с глухим стуком ляпнулся о дорогу.
Все вернулось на круги своя. Никто, кроме меня, не видел, как папа пришел и ушел.
Я заказала крабовый сэндвич и принялась рассеянно его жевать. «Мокко», казалось, сто лет не остынет. Посетителей было немного. Стэнфорд, хозяин кафе, мыл чашки. Я отложила газету ради телевизора – на экране появилась заставка «ЖАБ-ньюс».
«ЖАБ-ньюс» была крупнейшей из новостных сетей Европы. Управляла ею корпорация «Голиаф», и при круглосуточном вещании она передавала такие последние новости, что национальным службам новостей оставалось только обливаться слезами от зависти. «Голиаф» гарантировал финансирование, стабильность – и несколько подозрительный душок. Никому не нравилось, что корпорация мертвой хваткой вцепилась в глотку нации, и камней в огород «ЖАБ-ньюс» летело предостаточно, несмотря на постоянные опровержения компании-учредителя.
– Перед вами «ЖАБ-ньюс»! – прогремел голос телезазывалы, перекрывая головокружительную музыку. – ЖАБ предлагает вам всемирные новости, самые последние новости и – прямо СЕЙЧАС!
В круге света возникла дикторша, улыбаясь в камеру.
– Сегодня понедельник, шестое мая тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, полдень. С обзором новостей вас знакомит Александра Белфридж. Крымский полуостров, – объявила она, – на этой неделе снова оказался в центре внимания. Последняя резолюция ООН настаивает на том, чтобы Англия и правительство Российской империи начали переговоры о суверенитете полуострова. Поскольку Крымская война тянется уже сто тридцать первый год, общественное мнение в стране и за рубежом все сильнее давит на обе стороны, требуя мира и прекращения вражды.
Я закрыла глаза и неслышно застонала. Свой патриотический долг я там уже выполнила в семьдесят третьем и видела, что такое война на самом деле, без фанфар и славы. Жара, холод, страх и смерть. Дикторша продолжала говорить, в ее голосе прорезались ура-патриотические нотки.
– Когда английские войска вытеснили русских с их последнего плацдарма на полуострове в 1975 году, это казалось нам величайшей победой над превосходящими силами. Однако с тех пор и до наших дней ситуация оставалась тупиковой, и на прошлой неделе сэр Гордон Липови-Ролекс выразил общее настроение нации на антивоенном митинге на Трафальгарской площади.
Пошла видеоврезка о большой и в основном мирной демонстрации в центре Лондона. Липови-Ролекс стоял на возвышении и держал речь перед лохматым гнездом микрофонов.
– То, что было начато под предлогом обуздания российской экспансии в 1854 году, – вещал член парламента, – за долгие годы превратилось всего лишь в жалкие усилия по поддержке национальной гордости…
Но я уже не слушала. Все это трындели уже в миллионный раз. Я глотнула кофе, и тут у меня даже шевелюра взмокла от пота. По телевизору под речь Липови-Ролекса показывали архивную пленку: Севастополь, английский гарнизон, окопавшийся в городе, в котором почти не осталось не только исторических памятников, но и архитектуры как таковой. Когда я смотрю хронику, в нос шибает кордитом, а голову наполняет треск и грохот взрывов. Я невольно коснулась единственной внешней отметины, оставленной этой кампанией, – крохотного шрама на подбородке. Другим повезло меньше.
Ничего не изменилось. Война продолжала молоть своими жерновами.
– Все это дерьмо, Четверг, – послышался рядом со мной суровый голос.
Это был Стэнфорд, хозяин кафе. Как и я, он был ветераном Крымской войны, только воевал в предыдущую кампанию. В отличие от меня, он потерял больше, чем невинность и несколько хороших друзей. Он хромал на двух протезах, а оставшейся в нем шрапнели хватило бы на полдюжины консервных банок.
– Вся эта жопа в Крыму – из-за ООН!
Он любил разговаривать со мной о Крыме, хотя мы придерживались прямо противоположных взглядов на войну. Честно говоря, больше никому это и не интересно. В фаворе сейчас солдаты, втянутые в непрекращающиеся разборки с Уэльсом, а отставные крымцы, как правило, засовывают военную форму подальше в шкаф.
– Думаю, нет, – рассеянно ответила я, глядя в окно; оттуда было видно крымского ветерана, просившего милостыню на углу: за пару пенни он читал наизусть Лонгфелло.
– Получается, если назад отдавать, так мы зря кровь проливали, – ворчал он. – Мы там с восемьсот сорок пятого года торчим. Может, скажешь, что мы и остров Уайт должны французам вернуть?
– Мы уже вернули остров Уайт французам, – спокойно ответила я.
Знания Стэнфорда о текущих событиях ограничивались обычно первой лигой крокета да любовными приключениями актрисы Лолы Вавум.
– Ни фига себе! – пробормотал он, сдвинув брови. – Отдали… Неужели отдали? Так не надо было отдавать! И что эта ООН о себе воображает?
– Я не знаю, но если они остановят убийства, я голосую за них, Стэн.
Бармен печально качал головой, слушая окончание речи Липови-Ролекса.
– …Нет сомнений, что царь Алексей Четвертый Романов имеет неоспоримо бо2льшие права на полуостров, и я жду того дня, когда мы сможем вывести свои войска и покончить с тем, что можно назвать не иначе как возмутительной тратой людских жизней и средств.
Снова появилась ведущая и перешла к другой теме – к намерению правительства на 83 % повысить налог на сыр. Непопулярное решение, которое, несомненно, приведет к тому, что наиболее активные граждане начнут пикетировать магазины, торгующие сыром.
– Да война хоть завтра кончится, надо только русских оттуда вышвырнуть! – воинственно заявил Стэнфорд.
Это не аргумент, и он сам это понимал. На полуострове не осталось уже ничего, за что стоило воевать, кто бы ни победил. Единственная полоска земли, которую не искрошили в пыль снаряды, была густо заминирована. Исторически и морально Крым принадлежал Российской империи, хоть ты тресни.
Дальше в новостях говорилось о столкновениях на границе с Социалистической Республикой Уэльс. Раненых нет, просто обмен выстрелами через реку Хэй близ Уая. Традиционно буйный пожизненный президент Овайн Глиндоор VII обвинял английский империализм в стремлении объединить Британию; Парламент, тоже традиционно, делал вид, что ничего не замечает. Программа продолжалась, но я уже слушала вполуха. В Данджнессе открылась новая атомная станция, на открытии присутствовал премьер-министр. Он, как положено, скалился под фотовспышками. Я вернулась к газете и начала читать статью о парламентском билле: с дронтов снимался статус охраняемых животных по причине резкого увеличения их численности. Сосредоточиться никак не получалось. В голову упорно лезли проклятые воспоминания о Крыме. К счастью, возвращая меня к реальности, запищал пейджер. Я бросила на стойку несколько банкнот и быстро направилась к выходу. За моей спиной ведущая мрачно рассказывала об убийстве молодого сюрреалиста – парня забила до смерти банда радикальных приверженцев французского импрессионизма.
2 Гэдсхилл
Существуют две школы, занимающиеся упругостью времени. Первая считает, что время очень изменчиво и каждое, даже самое малое, событие изменяет вероятностное будущее Земли. Вторая считает время устойчивым: несмотря на все ваши усилия, оно всегда возвращается к определенному настоящему. Лично я такими тривиальными вещами не занимаюсь. Я просто продаю галстуки всем, кто захочет купить…
Мой пейджер принес ошеломляющее известие: украли то, что невозможно было украсть.
Вообще-то рукопись «Мартина Чезлвита» уже пропадала. Два года назад ее взял из сейфа охранник, который просто-напросто хотел прочесть книгу в ее чистом и первозданном виде. Не выдержав угрызений совести – или сломавшись на почерке Диккенса уже к третьей странице, – он признался в содеянном, и рукопись вернулась на место. Охраннику дали пять лет работ по обжигу извести в захолустье Дартмура.
В Гэдсхилле Диккенс провел последние годы жизни, но «Чезлвита» он написал не там. «Чезлвита» он писал на Девоншир-Террас, где жил со своей первой женой в 1843 году. Гэдсхилл – большой дом в викторианском стиле близ Рочестера. Во времена Диккенса оттуда открывался прекрасный вид на Мидуэй. Если прищуриться и не обращать внимания на нефтеперерабатывающий завод, предприятие по производству тяжелой воды и склады Экзотмата, не так уж трудно представить, что привлекло его в этот уголок Англии. Каждый день Гэдсхилл посещают тысячи людей, превратив это место в третий по популярности объект литературного паломничества после коттеджа Энн Хатауэй[1] и Хэворт-хауса сестер Бронте. Из-за огромного количества посетителей охрану жутко лихорадило, но очень долго ничего плохого не происходило – до тех пор, пока какой-то псих не вломился в Чотон, угрожая уничтожить все письма Джейн Остин, если не опубликуют его биографию писательницы, откровенно тупую и заурядную. В тот раз ущерба удалось избежать, но происшествие стало мрачным предзнаменованием. Через год в Дублине организованная банда попыталась похитить ради выкупа рукописи Джонатана Свифта. Началась долгая осада, которая закончилась тем, что двоих вымогателей пристрелили, а несколько оригиналов политических памфлетов и ранний набросок «Гулливера» были уничтожены. Неизбежное свершилось. Пришлось поместить литературные реликвии под пуленепробиваемое стекло, наладить электронную систему наблюдения и приставить вооруженную охрану. Никому не хотелось, чтобы все закончилось так печально, но нам не оставили выбора. С тех пор серьезных проблем почти не возникало, что делало похищение рукописи «Чезлвита» из ряда вон выходящим событием.
Я припарковала машину, прикрепила к нагрудному карману служебный бэдж ТИПА-27 и стала пробираться сквозь толпу журналистов и зевак. Босуэлла я увидела еще издали, поднырнула под руки выстроившихся живой цепью полицейских и наконец добралась до начальства.
– Доброе утро, сэр, – прошептала я. – Приехала, как только узнала.
Он приложил палец к губам и шепнул мне на ухо:
– Окно первого этажа. Потребовалось меньше десяти минут. Это все.
– Не поняла?
И тут я поняла. Ведущая тележурналистка «ЖАБ-ньюс» Лидия Сандалик готовилась взять интервью. Заканчивая вводный текст, она (классный у нее парикмахер!) уже поворачивалась к нам. Босуэлл ловко нырнул в сторону, игриво ткнув меня в ребра, и оставил одну под прицелом телекамеры.
– …«Мартина Чезлвита», украденную из музея Диккенса в Гэдсхилле. Рядом со мной литературный детектив Четверг Нонетот. Скажите, офицер, как могло случиться, что воры проникли внутрь и похитили одно из величайших литературных сокровищ?
«Ублюдок!» – еле слышно прошептала я вслед Босуэллу, который уже ускользал, трясясь от смеха. Нервно переступила с ноги на ногу. Поскольку страсть к искусству и литературе у населения нисколько не уменьшалась, профессия литтектива становилась все труднее, особенно при столь скудном бюджете.
– Воры влезли через окно первого этажа и прямиком направились к рукописи, – сказала я своим самым лучшим телевизионным голосом. – На то, чтобы проникнуть внутрь и скрыться, им понадобилось примерно десять минут.
– Насколько я понимаю, музей находится под постоянным контролем камер слежения, – продолжала Лидия. – Воры не попали на видеопленку?
– Мы ведем расследование, – ответила я. – Как вы понимаете, некоторые детали в интересах следствия должны оставаться нераскрытыми.
Лидия опустила микрофон и отключила камеру.
– А может быть, что-нибудь лично для меня, Четверг? – спросила она. – Эту попугайскую дребедень я и сама сочинить могу.
– Я же только что приехала, Лидс, – улыбнулась я. – Спроси меня еще раз через недельку.
– Чет, через неделю все это будет уже в архиве. Ладно, запускай вертушку.
Оператор снова вскинул камеру на плечо, и Лидия возобновила репортаж.
– У вас есть какие-нибудь зацепки, литтектив?
– Есть несколько версий, которые мы разрабатываем. Мы уверены, что сумеем вернуть рукопись музею и арестовать замешанных в это дело преступников.
Ох, как бы мне хотелось поверить в это самой! Я много времени провела в Гэдсхилле, изучая систему охраны, и знала, что она там не хуже, чем в Английском национальном банке. Преступники свое дело знали. По-настоящему знали. А потому расследование становилось для меня чем-то личным.
Интервью закончилось, и я поднырнула под огораживающую место преступления ленточку «ТИПА. Не нарушать» и пошла туда, где ждал меня Босуэлл.
– Ну и бардак же тут, Четверг. Тернер, введите ее в курс дела. – Босуэлл оставил нас и пошел искать что-нибудь перекусить.
– Если ты поймешь, как они сумели это проделать, – пробормотала Пейдж (очень похожая на Босуэлла, только модель чуть постарше и в женском исполнении), – я готова съесть свои ботинки, пряжки и прочую хренотень.
Босуэлл и Тернер уже служили в отделе литтективов, когда я поступила туда после армии и краткой службы в Суиндонском полицейском управлении. Уйти из нашего отдела почти невозможно: перевод в Лондонское отделение – это потолок профессии. Чтобы выбраться отсюда, надо умереть или уволиться. У нас любят повторять, что отдел литтективов – это вам не на рождественские каникулы, это на всю жизнь.
– Ты нравишься Босуэллу, Четверг.
– В каком смысле? – подозрительно спросила я.
– В том смысле, что он прочит тебя на мое место после моего ухода. В выходные состоялась наша помолвка с симпатичным парнем из ТИПА-3.
Мне следовало отреагировать с бо2льшим энтузиазмом, но Тернер столько раз была помолвлена, что могла бы напялить на все пальцы по два обручальных кольца, причем и на руки, и на ноги.
– ТИПА-3? – с любопытством спросила я.
Даже служба в Сети не позволяет узнать, чем занимается каждый отдел (Джо Трепач, возможно, осведомлен лучше, чем мы). Единственным агентством выше Двенадцатого, о котором я что-то знала, было Девятое – Антитеррористические операции. Ну, и Первое, конечно, ТИПА Внутренней безопасности. Этакая ТИПА-полиция, присматривают за нами, чтобы не забывались.
– ТИПА-3? – повторила я. – А чем они занимаются?
– Сверхъестественными делами.
– Я думала, что этим занимается ТИПА-2.
– ТИПА-2 занимается Странными сверхъестественными делами. Я его спрашивала, но так и не вытянула никакого ответа. Да и не с руки – мы были немного заняты. Посмотри-ка на это.
Тернер провела меня в комнату, где хранилась рукопись в кожаном переплете. Стеклянный бокс, некогда содержавший ее, был пуст.
– Есть что-нибудь? – спросила Пейдж одного из криминалистов, обследовавших место преступления.
– Ничего.
– Перчатки? – спросила я.
Офицер-криминалист встала и потянулась. Ни единого отпечатка, ни единого следочка она так и не нашла.
– Нет. И вот что странно. Не похоже, чтобы они вообще прикасались к поверхности – ни перчаткой, ни даже тряпкой. По мне, так этот бокс и не открывали вовсе, а рукопись до сих пор внутри!
Я посмотрела на стеклянный бокс. Он по-прежнему был надежно заперт, больше ни один экспонат не тронули. Ключи хранились отдельно и как раз в данный момент ехали сюда из Лондона.
– Подождите, тут что-то не так, – пробормотала я, наклонившись поближе.
– Что ты разглядела? – насторожилась Пейдж.
На боковой панели бокса стекло выглядело слегка волнистым. Участок был размером примерно с рукопись.
– Я уже заметила, – сказала Пейдж. – Решила, что это просто дефект стекла.
– Дефект? Это у закаленного пуленепробиваемого стекла? – поинтересовалась я. – Невозможно. И этого дефекта тут не было, когда я инспектировала систему охраны, будьте уверены.
– Что же тогда?
Я погладила прочное стекло, прислушиваясь к ощущениям: блестящая поверхность волнистыми изгибами текла под моими пальцами. По спине пробежала дрожь. Возникло странное чувство узнавания – будто давно забытый школьный хулиган вдруг окликнул меня на улице как доброго приятеля.
– Вроде бы знакомая работа, Пейдж. Когда мы найдем взломщика, это наверняка окажется человек, которого я знаю.
– Ты работаешь литтективом семь лет, Четверг.
Я поняла, на что она намекает.
– Восемь. Ты права, ты, вероятно, тоже его знаешь. Не мог это сделать Ламбер Туолтс?
– Мог бы, только он пока вне игры: ему еще четыре года отсиживать за мошенничество – за «Победные усилия любви»[2].
– А Кинз? Нечто подобное – вполне в его духе.
– Увы, Мильтон уже не с нами. Простудился в библиотеке Паркхерста[3] и через две недели умер.
– М-м-м? – Я показала на две видеокамеры. – А на пленке кто?
– Никого, – ответила Тернер. – Муха не пролетала. Могу прокрутить тебе обе записи, но умнее ты от этого не станешь.
Она показала мне все материалы. Охранника уже допросили в участке. Поначалу надеялись, что вор – один из своих, но вряд ли: охранник был так же подавлен, как и все мы.
Тернер включила видео и нажала кнопку воспроизведения.
– Смотри внимательно. Рекордер следит за пятью камерами и снимает с каждой пятисекундный фрагмент изображения.
– Значит, максимальный разрыв в записях каждой камеры составляет двадцать секунд?
– Вот именно. Смотришь? Отлично. Итак, вот рукопись…
Она показала на объект, прекрасно различимый сквозь стекло, затем изображение переключилось на видеокамеру у передней двери. Ни малейшего движения. Затем внутренняя дверь, через которую обязан был бы пройти любой грабитель. Остальные входы были замурованы. Изображение переключилось на коридор, затем на прихожую, а потом снова на комнату с рукописью. Тернер нажала кнопку «пауза», и я наклонилась к экрану.
– Двадцать секунд на то, чтобы войти, открыть бокс, забрать «Чезлвита» и свалить отсюда? Невозможно.
– Поверь мне, Четверг, именно так и случилось. – Последнее замечание сделал Босуэлл, заглянувший мне через плечо. – Я не знаю как, но они это сделали. Мне уже звонил по этому делу ТИПА-директор Гэйл, а его уже успел пнуть премьер-министр. Начались парламентские запросы. Скоро полетят головы. И, заверяю вас, моей среди них не будет.
Он многозначительно посмотрел на нас, и мне стало здорово не по себе. Именно я консультировала музей во время установки охранной системы.
– Мы немедленно возьмемся за дело, сэр, – ответила я, нажимая кнопку «пауза», чтобы снова запустить пленку.
Картинки на экране ритмично сменяли друг друга, пока запись не кончилась. Я придвинула стул, отмотала пленку назад и стала смотреть с самого начала.
– Что ты надеешься там найти? – спросила Пейдж.
– Что-нибудь.
Не нашла.
3 Опять за рабочим столом
Финансирование Сети тективно-интрузивных правительственных агентств обеспечивается непосредственно правительством. Почти вся деятельность осуществляется централизованно, но все ТИПА-отделы имеют представителей на местах, бдительно наблюдающих за любыми осложнениями, возникающими в провинции. Их курирует местное начальство, которое связано с национальными представительствами по вопросам обмена информацией, управления и политических решений. Как любое большое правительственное учреждение, на бумаге оно выглядит лучше, но на деле находится в полнейшем беспорядке. Мелкие свары и действия в угоду политическим соображениям, высокомерие и неприкрытая кровожадность – все это почти стопроцентная гарантия того, что левая рука не ведает, что творит правая.
Миновало два дня безуспешных поисков «Чезлвита». Мы не нашли и легчайшего намека хоть на какой-нибудь ключ к разгадке. Пошли слухи о том, как нас собираются взгреть – правда, только лишь в том случае, если мы не сообразим, каким образом украли рукопись. Смешно получить по шее за дыру в охранной системе, которую никто не может найти. В некотором унынии я сидела за рабочим столом. Вспомнив разговор с папой, я позвонила матери и попросила не красить спальню в розово-лиловый цвет. Результат моей просьбы оказался, мягко говоря, неожиданным: мать воскликнула, что это просто грандиозная идея, и бросила трубку, прежде чем я успела сказать еще хоть слово. Я вздохнула и погрузилась в телефонные сообщения, накопившиеся за последние два дня. По большей части это были звонки от информаторов и встревоженных граждан, ограбленных и обманутых – и желавших знать, продвинулись ли мы в расследовании их дел. По сравнению с «Чезлвитом» – сплошная шелуха: целая толпа легковерных людей клюнула на первое издание стихотворений Байрона по совершенно смешной цене, а теперь горько жаловалась на то, что им всучили подделку. Как и большинство оперативников, я прекрасно знала, кто стоит за этим мошенничеством, но мы никогда не ловим крупную рыбу – только «распространителей», дилеров, которые продают товар. Попахивало коррупцией в верхах, а доказательств – пшик. Обычно я с интересом просматриваю свою почту, но сегодня ни одного серьезного сообщения так и не попалось. В конце концов, стихи Байрона, Китса или По остаются настоящими, независимо от того, проданы они законно или из-под полы. Читаются-то они совершенно одинаково.
Я выдвинула ящик стола и вытащила маленькое зеркальце. На меня смотрела самая заурядная женщина. Прямые, мышиного цвета волосы длиною чуть ниже плеч наспех стянуты в хвост на затылке. Скулы обычные, и на лице, к легкому моему удивлению, уже начали проявляться морщинки. Я вспомнила мать, которая к сорока пяти стала похожа на грецкий орех. Содрогнулась, сунула зеркальце на место и вынула плохонькую, слегка потрепанную фотографию. Меня снимали с группой друзей в Крыму. Я была тогда простым капралом Ч. Нонетот № 33550336, водителем БМП, прилежно прослужила родине полный срок, много чего на войне пережила и наконец с почетом ушла в отставку, доказав все, что нужно было доказать. От меня ждали, что я буду хвастаться, как добровольно пошла в армию и каких подвигов насовершала, но я всех разочаровала. Как-то побывала на встрече полковых друзей, этим все и кончилось: я поняла тогда, что ищу тех, кого заведомо там не найду.
На снимке Лондэн стоял слева от меня, обнимая за плечи обоих своих соседей – меня и моего брата, своего лучшего друга. Лондэн потерял ногу, но вернулся домой. Мой брат остался там.
– Это кто? – спросила Пейдж, заглянув мне за плечо.
– Йа-а! – взвыла я. – Ты меня до чертиков напугала!
– Извини. Крым, да?
Я протянула ей снимок, и она всмотрелась внимательней.
– Это, наверное, твой брат – носы у вас одинаковые.
– Знаю. Мы менялись носами по очереди. Его нос я носила по понедельникам, средам…
– А второй, наверное, Лондэн.
Я нахмурилась и обернулась к ней. Я никогда никому не рассказывала о Лондэне. Это слишком личное. Я чувствовала себя так, будто меня предали. Выходит, она тайком сует свой нос…
– Откуда ты знаешь о Лондэне?
Она услышала ярость в моем голосе, улыбнулась и удивленно приподняла брови.
– Ты сама рассказала.
– Я?
– Ну да. Язык у тебя заплетался, и большей частью ты несла всякую чушь, но точно имела в виду Лондэна.
Я поморщилась.
– На пьянке под прошлое Рождество, что ли?
– Или годом раньше. Не у тебя одной все в башке путалось.
Я уперлась взглядом в фотографию.
– Мы были обручены.
Пейдж сразу занервничала. Крымские помолвки – очень скользкая тема для разговора.
– Он… ну… вернулся?
– В основном да. Одну ногу пришлось оставить. Мы не слишком часто разговариваем в последнее время.
– Как его полное имя? – спросила заинтригованная Пейдж: ей наконец удалось разузнать хоть что-нибудь о моем прошлом.
– Парк-Лейн. Лондэн Парк-Лейн, – впервые с незапамятных времен я произнесла его имя вслух.
– Парк-Лейн, который писатель?
Я кивнула.
– Симпатичный парень.
– Спасибо, – ответила я, толком не понимая, за что благодарю.
Снимок снова переместился в стол, а Пейдж прищелкнула пальцами.
– Тебя требует Босуэлл, – объявила она, с грехом пополам вспомнив, зачем пришла.
Босуэлл был не один. Меня ждал еще человек лет сорока, он встал, едва я вошла в кабинет. Смотрит, почти не мигая; через пол-лица, сбоку, длинный вертикальный шрам. Босуэлл что-то промямлил, закашлялся, посмотрел на часы и сообщил, что должен нас ненадолго покинуть.
– Вы из полиции? – спросила я, когда мы остались наедине. – Кто-то из родственников умер или что?
Мужчина опустил жалюзи, стараясь создать более интимную обстановку.
– Я ни о чем таком не знаю.
– Вы из ТИПА-1? – спросила я, заподозрив назревающую нахлобучку.
– Я? – с искренним удивлением уставился он на меня. – Нет.
– Литтектив?
– Почему бы вам не присесть?
Он пододвинул мне стул, а сам сел в огромное дубовое вращающееся кресло Босуэлла. На столе лежала пухлая папка с моим именем на обложке. Выходит, он изучал мое личное дело. Я просто изумилась, насколько толстым оно оказалось.
– И это все про меня?
Он пропустил мои слова мимо ушей. Вместо того чтобы открыть папку, он подался вперед и уставился на меня немигающим взглядом:
– Как вы оцениваете дело «Чезлвита»?
Я поймала себя на том, что пялюсь на шрам. Он тянулся от лба к подбородку и очертаниями был похож на сварной шов. Губу оттягивал чуть вверх. Если не считать этого, мужчина был довольно приятен лицом, без шрама вообще красавец. Наверное. Был.
Он инстинктивно прикрыл шрам рукой и пробормотал, проясняя ситуацию:
– Казачий подарочек.
– Извините.
– Да ладно. На него трудно не смотреть.
Он немного помолчал.
– Я работаю в ТИПА-5, – медленно проговорил он, предъявляя мне блестящий бэдж.
– ТИПА-5? – разинула я рот, не сумев скрыть удивления. – А чем вы занимаетесь?
– Запрещено разглашать, мисс Нонетот. Я показал вам бэдж, так что вопросы соблюдения секретности вас волновать не должны. Могу, если хотите, уладить это с Босуэллом…
У меня заколотилось сердце. Разговоры с представителями старших отделов иногда приводили к переводам…
– Итак, мисс Нонетот, что вы думаете о «Чезлвите»?
– Вам нужно мое мнение или официальная версия?
– Ваше мнение. Официальную версию я уже выслушал от Босуэлла.
– Думаю, еще рано говорить. Если мотив – выкуп, есть шанс получить рукопись в целости. Если ее украли для продажи или по заказу, мы тоже вправе предполагать, что она еще цела. Ну а терроризм – это повод для серьезного беспокойства. В случаях один и три литтективам, считаем, уже хана. Подключится Девятый, влезет со своими грязными лапами и вышибет нас из игры.
Мужчина внимательно посмотрел на меня и кивнул.
– А вам это не по нраву, так?
– Меня, скажем так, это уже достало, – ответила я чуть более резко, чем следовало бы. – Кстати, вы кто?
Он рассмеялся:
– Извините. У меня дурные манеры. Я не собирался изображать придурка плаща и кинжала. Меня зовут Тэмворт, старший полевой агент ТИПА-5. На самом деле, – добавил он, – толку от этого звания мало. Нас ровно я и еще двое.
Мы обменялись рукопожатием.
– Трое на весь отдел? – не поверила я. – Что это значит?
– Я потерял вчера нескольких ребят.
– Извините.
– Да нет, я не о том. Мы просто немного продвинулись в расследовании, а это не всегда становится хорошей новостью. Обычно в ТИПА-5 работают прекрасные аналитики, но вот полевой работы они не любят. У них дети. У меня – нет. Но я их понимаю.
Я кивнула. Такое я тоже понимаю.
– А почему вы обратились ко мне? – почти небрежно спросила я. – Я служу в ТИПА-27, о чем любезно и неутомимо заботится отдел кадрового обмена, и мои таланты применяются в области между письменным столом литтектива и кухонной плитой.
Тэмворт усмехнулся. Похлопал по папке с моим личным делом.
– Все это я знаю. В нашем отделе кадров не умеют говорить нет, они предпочитают дурить людям голову. И достигли выдающихся успехов. С другой стороны, они прекрасно сознают ваш потенциал. Я только что говорил с Босуэллом, и он сказал, что готов вас отпустить, если вы согласитесь помочь нам в ТИПА-5.
– Ну, если вы из Пятого, то с выбором у него было туговато, не так ли?
Тэмворт рассмеялся.
– Верно. Но у вас выбор есть. Я никогда не рекрутирую того, кто не хочет со мной работать.
Я присмотрелась. Он не врал.
– Это перевод?
– Нет, – ответил Тэмворт. – Не перевод. Вы просто нужны мне, потому что у вас есть необходимая информация. Вы будете наблюдателем, ничего больше. Как только вы узнаете, что мы для вас припасли, вы и сами ничего большего не захотите.
– Значит, когда дело будет закрыто, меня вышвырнут и вернут назад?
Несколько мгновений он молча смотрел на меня, изо всех сил излучая искренность. Это мне в нем понравилось.
– Я не даю обещаний, мисс Нонетот, но любой, кто работал на Пятый, может быть полностью уверен в том, что в Двадцать седьмой он уже не вернется.
– Чего вы от меня хотите?
Тэмворт вытянул из папки листок бумаги и пододвинул ко мне. Это был стандартный допуск к секретной работе. Подписав его, я передавала Сети право практически на все свое имущество и даже несколько больше, если сболтну хоть словечко тому, у кого соответствующего допуска нет. Я послушно подписала бумагу и вернула Тэмворту. В обмен он выдал мне сверкающий бэдж ТИПА-5, на котором уже значилось мое имя. Этот парень знал меня лучше, чем я думала.
Покончив с формальностями, он заговорил намного тише:
– ТИПА-5 в основном занимается поиском и задержанием. Мы разыскиваем человека до тех пор, пока не устанавливаем его местонахождение и не задерживаем. Затем принимаемся за следующего. ТИПА-4 занимается практически тем же самым, просто они охотятся за другим объектом. Одним человеком. Вы его знаете. Как бы то ни было, утром я был в Гэдсхилле, Четверг – могу я называть вас Четверг? – и тщательно осмотрел место преступления сам. Кто бы ни украл рукопись «Чезлвита», он не оставил никаких отпечатков пальцев, никаких следов проникновения и даже тени на видеопленке.
– Маловато для начала, правда?
– Напротив. Это именно тот взлом, которого я очень долго ждал.
– Вы поделились своим открытием с Босуэллом?
– Конечно нет. Нас не интересует рукопись, нас интересует тот, кто ее украл.
– И кто же это?
– Я не могу назвать вам имя. Но могу его написать.
Он взял фломастер, написал в блокноте «Ахерон Аид» и показал мне:
– Узнаете?
– Более чем. Тех, кто о нем никогда не слышал, наверно, по пальцам можно пересчитать.
– Пожалуй. Но вы ведь встречались с ним, не так ли?
– Совершенно верно, – ответила я. – Он читал лекции, когда я изучала английский в Суиндоне в шестьдесят восьмом году. Никто из нас не удивился, когда он свернул на стезю преступления. Было в нем нечто развратное. Одна студентка от него забеременела.
– Да, Брейберн, мы знаем. А как насчет вас?
– Беременностью он меня не осчастливил. Но попытка была впечатляющая.
– Вы спали с ним?
– Нет. Спать с преподавателем меня никогда не привлекало. Полагаю, мне льстило его внимание – водил обедать и все такое. Он был великолепен, вот только вместо морали – полный вакуум. Помню, во время вдохновенной лекции по «Белому дьяволу» Джона Уэбстера его арестовали за вооруженный грабеж. В тот раз его отпустили, не предъявив обвинения, но случая с Брейберн за глаза хватило, чтобы его уволить.
– Он просил вас уехать с ним, но вы его отшили.
– Вы хорошо информированы, мистер Тэмворт.
Тэмворт что-то нацарапал в своем блокноте. Снова поднял взгляд на меня.
– Важный вопрос: вы знаете его в лицо?
– Конечно, – ответила я. – Но вы зря тратите время. Он умер в Венесуэле в восемьдесят втором.
– Нет. Он просто заставил нас думать, что умер. Через год мы провели эксгумацию. В могиле его вообще не было. Он настолько хорошо изобразил собственную смерть, что даже врачей обдурил. Они захоронили нагруженный кирпичами гроб. Этот человек обладает весьма загадочными способностями, потому-то мы и не произносим его имени вслух. Это я называю Правилом номер один.
– Его имя? А почему?
– Потому что он слышит свое имя – даже если произнести его шепотом – на расстоянии в тысячу ярдов. Если не больше. Так он обнаруживает наше присутствие.
– А почему вы думаете, что именно он украл «Чезлвита»?
Тэмворт открыл портфель и достал папку. На ней стоял гриф: «Совершенно секретно. Только с разрешения ТИПА-5». Прозрачный кармашек на обложке, в который обычно вставляют фотографию из полицейского архива, был пуст.
– У нас нет ни одного его изображения, – сказал Тэмворт, когда я открыла папку. – Он не фотографировался, не снимался на видео и никогда не оставался под арестом достаточно долго, чтобы его зарисовали. Помните камеры наблюдения в Гэдсхилле?
– Ну?
– Они не засекли никого. Я очень тщательно просмотрел все пленки. Угол обзора камеры менялся каждые пять секунд, так что преступники, находясь в здании, просто не могли уклониться и остаться вне поля зрения. Понимаете, что я имею в виду?
Я медленно кивнула, продолжая листать дело Ахерона. Тэмворт продолжал:
– Я охочусь за ним уже пять лет. На него семь ордеров за убийства в Англии. Восемнадцать в Америке – вымогательство, воровство и похищение людей. Это хладнокровный, расчетливый и безжалостный тип. Тридцать шесть из сорока двух его жертв, известных нам, были офицерами Сети или полиции.
– Хартлпул в семьдесят пятом? – спросила я.
– Да, – сдержанно ответил Тэмворт. – Вы слышали об этом?
Слышала. Много кто слышал. После неудачного ограбления Аида загнали в угол в цоколе многоэтажного гаража рядом с банком. Один из его подельников валялся мертвым в здании банка: Ахерон добил раненого, чтобы тот не проболтался. А в гараже Аид заставил преследовавшего его офицера отдать пистолет и, выбираясь оттуда, застрелил еще шестерых. Единственным полицейским, оставшимся в живых, оказался тот, из чьего пистолета он перестрелял остальных. Юмор у Ахерона такой. На следствии уцелевший полицейский так и не смог удовлетворительно объяснить, почему он отдал оружие. Он рано ушел в отставку и после шести лет запоев и мелких краж отравился выхлопными газами в машине. Таким образом, он стал седьмой жертвой Аида.
Тэмворт помолчал.
– Я допрашивал его незадолго до самоубийства, – продолжил он, – когда мне было приказано найти… его любой ценой. То, что я выяснил, заставило меня сформулировать Правило номер два: если тебе не повезет настолько, что придется столкнуться с ним лично, не верь ничему, что он говорит или делает. Он способен лгать в мыслях, поступках, жестах и внешности. И при этом обладает странной убедительностью, подчиняя себе более слабый разум. Я еще не упоминал о том, что нам разрешено использовать любые средства?
– Нет. Но я догадывалась.
– ТИПА-5 придерживается по отношению к нашему приятелю только одной политики: стреляем на поражение…
– Эй-эй, секундочку! Вам дали право убивать без суда?
– Добро пожаловать в Пятый, Четверг. А что, вы думали, означает «задержать»? – Он рассмеялся несколько нервно. – Как в поговорке: «Хочешь служить в ТИПА – коси под чумного типа». Мы тут не гладью вышиваем.
– А это законно?
– Ни в малейшей степени! Все номера меньше ТИПА-8 находятся в Большом Слепом Пятне. У нас есть присказка: под Восьмым – над законом. Слышали ее когда-нибудь?
– Нет.
– Теперь будете слышать часто. В любом случае руководствуемся Правилом номер три: по возможности обходиться без арестов. Какой у вас пистолет?
Я сказала, и он снова сделал пометку в блокноте.
– Я достал для вас патроны с высокоскоростными пулями.
– С нас шкуру спустят, если застукают с ними.
– Только для самозащиты, – быстро объяснил Тэмворт. – Вы с этим человеком дел иметь не будете, я просто хочу, чтобы вы его опознали, когда он проявится. Но поймите: если дерьмо таки взорвется, я не хочу, чтобы мои люди бросались с саблей на танк. И использовать что-то слабее этих пуль – все равно что надевать картонный бронежилет. Мы почти ничего о нем не знаем. У нас нет его свидетельства о рождении, мы не знаем даже его приблизительный возраст или кто были его родители. Он просто вынырнул в пятьдесят четвертом году как мелкий жулик с литературными наклонностями и начал упорно пробиваться наверх. А сейчас он третий в мировом списке самых разыскиваемых преступников.
– А кто номер один и два?
– Не знаю. Кроме того, меня авторитетно заверили, что лучше мне этого и не знать.
– Хорошо. С чего мы начнем?
– Я вам позвоню. Будьте наготове и держите пейджер постоянно включенным. С этого момента вы в Двадцать седьмом не работаете, так что наслаждайтесь свободным временем. До встречи!
Спустя мгновение он уже исчез, оставив меня с бэджем ТИПА-5 и бешено колотящимся сердцем. Вернулся Босуэлл, следом притащилась изнывающая от любопытства Пейдж. Я показала им бэдж.
– Доброго пути! – обняла меня Пейдж.
Босуэлл выглядел менее счастливым. В конце концов, у него голова болела о собственном отделе.
– В ТИПА-5 иногда играют очень грубо, Нонетот, – с отеческой заботой сказал он. – Вернись-ка к себе и как следует поразмысли за своим столом. Попей кофейку, булочку скушай. Нет, две булочки. Не принимай поспешных решений, взвесь все за и против. Когда закончишь, буду рад выслушать твое решение. Ты поняла?
Я поняла. Удирая из нашего офиса, я в спешке чуть не забыла фотографию Лондэна.
4 Ахерон Аид
Главной причиной для совершения самых мерзких и отвратительных преступлений – скажем прямо, я считаюсь экспертом в этой области – является само преступление. Конечно, обогащение приятно, но оно лишает преступление привкуса порока, низводя его на самый низкий уровень, единственно доступный тем, кто отмечен чрезмерной алчностью. Истинное беспричинное зло встречается так же редко, как и настоящее добро, а мы все знаем, какая это редкость…
В течение первой недели Тэмворт не позвонил, второй – тоже. Я попыталась дозвониться до него в начале третьей, но напоролась на профессионального бюрократа, который напрочь отказался признавать, что Тэмворт или даже ТИПА-5 вообще существуют. Я использовала свободное время, чтобы ознакомиться с новыми книгами, пролистать газеты, починить машину и даже – из-за нового закона – зарегистрировать Пиквика как домашнее животное, а не как дикого дронта. Я отвезла его в мэрию к ветеринарному инспектору, который тщательно осмотрел вымершую в свое время птицу. Пиквик смотрел на него с несчастным видом, поскольку, как и любое нормальное домашнее животное, терпеть не мог ветеринаров.
– Плок-плок, – нервно сказал Пиквик, когда инспектор умело защелкнул у него на щиколотке бронзовое кольцо.
– Бескрылый? – с любопытством спросил чиновник, глядя на несколько необычный экстерьер Пиквика.
– Это версия один-два, – пояснила я. – Из самых первых. Серия была завершена лишь к один-семь.
– Наверное, он уже старенький.
– В октябре двенадцать стукнет.
– У меня был один из ранних тасманийских волков, – мрачно сказал чиновник. – Версия два-один. Когда мы вынули его из автоклава, у него не было ушей. Глух, как камень. Никакой гарантии. Чертова свобода, вот как я это называю. Вы читали «Новый генщик»?
Пришлось признаться, что нет.
– На прошлой неделе они вывели стеллерову корову. И как прикажете мне пропихивать ее в эту дверь?
– Может, ей бока маслом смазать? – предложила я. – Или приманить тарелкой водорослей?
Но чиновник уже не слушал. Он занялся другим дронтом, розоватого цвета птицей с длиннющей шеей. Владелец поймал мой взгляд и застенчиво улыбнулся.
– Добавочные линии ДНК от фламинго, – объяснил он. – Надо было от голубя взять.
– Версия два-девять?
– Даже два-девять-один. Смесь жутковатая, но для нас он просто Честер. Мы его ни на кого не променяем.
Инспектор изучал регистрационные документы Честера.
– Мне очень жаль, – сказал он наконец, – но два-девять-один подпадает под новую категорию. Химеры.
– Что вы хотите сказать?
– Недостаточно дронт, чтобы быть дронтом. Комната номер семь дальше по коридору. Идите следом за владельцем шорька и соблюдайте осторожность: сегодня утром я отправил туда снарка.
Я оставила хозяина Честера ругаться с чиновником и увела Пиквика гулять в парке. Позволила ему побегать без поводка, он погонялся за голубями, потом подружился с несколькими дикими дронтами, полоскавшими лапки в пруду. Они радостно варкались в воде, тихонько плокая друг дружке, пока не пришло время возвращаться домой.
Через два дня я уже исчерпала все варианты расстановки мебели, но, к счастью, Тэмворт позвонил. Он сказал, что занял наблюдательный пост и я нужна ему на месте. Я поспешно записала адрес и через сорок минут была уже в Ист-Энде. Искомый дом нашелся на убогой улочке между складами, заброшенными лет двадцать назад по причине ускоряющегося разрушения. Я потушила фары и вышла, спрятав все ценное и тщательно заперев машину. Мой потрепанный «понтиак» был достаточно старым и помятым, чтобы не выделяться среди мрачного окружения. Осмотрелась по сторонам. Кирпичная кладка крошилась, жирные мазки зеленой слизи пятнали стены там, где некогда были трубы. Стекла грязные, много треснутых и битых, стены первого этажа разрисованы граффити, а местами закопчены недавним пожаром. Ржавая пожарная лестница зигзагом шла по стене, бросая ступенчатую тень на усеянную выбоинами дорогу и несколько сгоревших автомашин. Следуя инструкциям Тэмворта, я пробралась к боковому входу. Внутри в стенах зияли огромные трещины, запах сырости и пыли мешался со смрадом бытовой химии и ароматами из лавочки специй на первом этаже. Неоновый свет все время мигал, и я разглядела в темном проеме двери несколько женщин в мини-юбках. Местное население представляло собой любопытную мешанину. Недостаток дешевого жилья в Лондоне и окрестностях привлекал сюда представителей всех слоев населения, от подонков до профессионалов. Последних с точки зрения закона и порядка было немного, но это все же позволяло ТИПА-агентам работать здесь, не вызывая подозрений.
Я поднялась на седьмой этаж. На площадке два молодых фэна Генри Филдинга менялись наклейками от жвачек.
– Меняю твою одну Софию на одну Амелию!
– А ху-ху не хо-хо? – презрительно ответил его приятель. – За Софию ты мне вместе с Амелией отдашь Олворти и Тома Джонса!
Второй, осознав ценность Софии, неохотно согласился. Сделка была заключена, и они побежали вниз по лестнице искать бутылочные крышки. Я сверилась с номером, продиктованным Тэмвортом, и постучала в дверь, покрытую полуоблупившейся краской персикового цвета. Мне с опаской отворил человек лет восьмидесяти с гаком. Он прятал лицо, прикрывая его морщинистой рукой. Я показала ему бэдж.
– Вы, должно быть, гость, Нонетот, – сказал он слишком бодрым для своих лет голосом.
Я пропустила древнюю шутку мимо ушей и вошла. Тэмворт с помощью бинокля следил за окнами в здании напротив. Он, не оборачиваясь, махнул мне рукой. Я снова посмотрела на старика и улыбнулась:
– Зовите меня Четверг.
Ему понравилось, он пожал мне руку.
– Я О2решек, можете звать меня Младший.
– Орешек? – переспросила я. – Вы не родственник Филберта?
Старик покивал.
– Филберт… ах да, – прошептал он. – Хороший парень, добрый сын своего отца.
Филберт Орешек был единственным мужчиной, который хоть ненадолго заинтересовал меня, после того как десять лет назад я бросила Лондэна. Орешек служил в Хроностраже. Он отправился на задание в Тьюксбери и не вернулся. Мне позвонил его начальник и объяснил, что парню пришлось задержаться. Я поняла так, что у него завелась другая девушка. Какое-то время было больно, но Филберта я не любила. Я знала это твердо, поскольку уже любила раньше – Лондэна. Если хоть раз был влюблен, то узнаешь любовь с первого раза, как картину Тернера или западный берег Ирландии.
– Значит, вы его отец?
Орешек направился в кухню, но я не собиралась его отпускать:
– Как он? Где сейчас живет?
Старик возился с чайником.
– Мне трудно говорить о Филберте, – сказал он наконец, промокая угол рта носовым платком. – Это было так давно!
– Он умер? – спросила я.
– О нет, – прошептал старик. – Он жив. Я думал, вам сказали, что ему пришлось задержаться?
– Сказали. Я просто решила, что он встретил другую.
– Нам казалось, вы должны сообразить. Ваш отец состоял – или состоит, я полагаю, – в Хроностраже, и мы прибегли к обычному… как бы это… эвфемизму.
Он многозначительно посмотрел на меня. Ясные голубые глаза сверкали сквозь густые ресницы. Мое сердце гулко колотилось.
– О чем вы говорите? – растерянно спросила я.
Старик собирался сказать что-то еще, но вместо этого погрузился в молчание, постоял немного и пошаркал в гостиную надписывать наклейки на видеокассетах. Тут явно крылось нечто более сложное, чем девушка в Тьюксбери, но время было на моей стороне. С расспросами можно не торопиться.
А пока что стоило осмотреть комнату. Стол на козлах у сырой стены был заставлен оборудованием для слежки. Катушечный магнитофон «Ревокс» соседствовал с микшером, который выводил все семь «жучков» и телефонную линию на восемь различных звуковых дорожек. Фотоаппарат с мощным телеобъективом, рядом видеокамера, ведущая низкоскоростную запись на десятичасовую кассету.
Тэмворт все-таки оглянулся:
– Привет, Четверг. Подойдите и гляньте.
Я посмотрела в бинокль. В квартире напротив, менее чем в тридцати ярдах отсюда, я увидела хорошо одетого мужчину лет пятидесяти с худым задумчивым лицом. Мне показалось, что он разговаривает по телефону.
– Это не он.
Тэмворт улыбнулся:
– Знаю. Это его брат, Стикс. Мы узнали о нем нынче утром. ТИПА-14 собиралось его брать, но наш человек – рыбка куда крупнее. Я позвонил в ТИПА-1, и они вмешались, решив дело в нашу пользу. Теперь Стикс наш подопечный. Послушайте-ка.
Он передал мне наушники, и я снова посмотрела в бинокль. Брат Аида сидел за большим ореховым столом и листал справочник «Продажа автомобилей. Лондон и окрестности». Пока я наблюдала, он нашел нужную страницу и набрал номер.
– Алло? – сказал Стикс в трубку.
– Алло? – ответил голос женщины средних лет на том конце провода.
– У вас есть на продажу «шевроле» семьдесят шестого года?
– Он покупает машину? – спросила я у Тэмворта.
– Не отвлекайтесь. Это происходит каждую неделю в одно и то же время. Как часы.
– У нее всего восемьдесят две тысячи миль пробега, – говорила дама, – работает хорошо. Налоги выплачены до конца года.
– Звучит просто замечательно, – ответил Стикс. – Я хотел бы заплатить наличными. Не придержите ее для меня? Я подъеду примерно через час. Вы ведь в Клепхеме находитесь, правильно?
Женщина согласилась подождать и продиктовала адрес, который Стикс даже не удосужился записать. Он подтвердил свою заинтересованность, повесил трубку, тут же набрал новый номер и стал расспрашивать про совершенно другую машину, в Хаунслоу. Я сняла наушники и включила динамик, чтобы мы оба могли слушать хрипловатый гнусавый голос Стикса.
– И сколько времени он будет этим заниматься?
– По отчетам Четырнадцатого – пока не надоест. Часов шесть-восемь. Он не один такой. Любой, кто занимается продажей машины, рано или поздно сталкивается с телефонным мерзавцем вроде Стикса хотя бы раз. Вот, возьмите, это для вас.
Он протянул мне коробку с патронами, снаряженными высокоскоростными пулями с мягкими головками, предназначенными для того, чтобы наносить максимальные повреждения.
– Это на кого? На быка, что ли?
Тэмворт даже не улыбнулся.
– Четверг, мы имеем дело с чем-то принципиально отличным от всего, что вам известно. Молитесь Богу, чтобы вам никогда не пришлось пустить их в ход, но, если придется, – стреляйте не раздумывая. Наш клиент не дает второго шанса.
Я вынула обойму из своего автоматического пистолета и заменила патроны в ней, а затем и в запасной. Последним в обойме я использовала стандартный патрон – на случай, если ТИПА-1 взбредет в голову провести внеочередную проверку. А в квартире напротив Стикс уже звонил по следующему номеру, в Руислип.
– Алло? – ответил несчастный автомобилевладелец на том конце провода.
– Я видел ваше объявление о продаже «форда-гранады» в сегодняшнем выпуске, – продолжал Стикс. – Он еще не продан?
Стикс вытребовал адрес владельца, пообещал приехать минут через десять, положил трубку и ликующе потер руки, по-детски хихикая. Затем зачеркнул объявление и принялся названивать дальше.
– У него даже нет прав на вождение, – сказал Тэмворт через всю комнату. – Он проводит время, воруя шариковые ручки, подстраивая поломки электроприборов до истечения срока гарантии и царапая диски в музыкальных магазинах.
– Прямо как дитя малое.
– Я бы сказал, – ответил Тэмворт, – что он одержим злом. Но до брата ему далеко.
– И какая же связь между Стиксом и похищением рукописи «Чезлвита»?
– Мы подозреваем, что рукопись у него. Согласно отчетам ТИПА-14, он принес домой какой-то сверток вечером того дня, когда был ограблен Гэдсхилл. Я первый соглашусь, что мы стреляем наугад, но это лучшее указание на его близкое присутствие за последние три года. Примерно тогда он засветился после своей смерти.
