7,99 €
Mehr erfahren.
- Herausgeber: fanzon
- Kategorie: Fantasy und Science-Fiction
- Sprache: Russisch
Номинация на премию Goodreads Choice Award в категории «Научная фантастика». Лучшая книга по версиям BookBub и OverDrive. Добро пожаловать в Хроматический мир, жизнь в котором строго регламентирована в зависимости от ограниченного цветовосприятия жителей. Цивилизация была восстановлена 500 лет назад после негласного «То, Что Случилось» и управляется загадочной Национальной Службой Цвета в далеком Изумрудном городе. Двадцатилетний Эдди Бурый скоро предстанет перед судом за убийство, которого он не совершал. Для приведения в исполнение смертного приговора его отправят в Зеленую комнату, где подвергнут усыпляющему цветовому воздействию. Тем временем он вступает в незаконные отношения со второй обвиняемой, Зеленой, харизматичной и непредсказуемой Джейн Мятлик (еще недавно бывшей Серой). Нарушая Правила своего общества, они ищут правду о мире, спрятанную от граждан. Джаспер Ффорде возвращается к своему циклу «Оттенки серого», безумно любимому поклонниками, с горячо ожидаемой, смешной и мрачноватой историей о двух влюбленных, которые пытаются выжить, — даже если для этого придется разрушить все их общество.
Das E-Book können Sie in Legimi-Apps oder einer beliebigen App lesen, die das folgende Format unterstützen:
Seitenzahl: 533
Veröffentlichungsjahr: 2025
Ähnliche
Джаспер Ффорде Рэдсайдская история
Jasper Fforde
RED SIDE STORY
Copyright ©2024 Jasper Fforde
All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form
© Н. Некрасова, перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
* * *
Посвящается Кэролайн – с восхищением и благодарностью
До того, как я встретил Джейн Серую, я видел только частичку моего мира. После встречи я вижу больше, чем когда-либо. Это ужасало меня тогда, ужасает и сегодня.
Добро пожаловать в Восточный Кармин
1.01.01.01.08(ii): Этот Коллектив должен называться Хроматация; он должен быть разделен на четыре Сектора, а именно Красный, Зеленый, Желтый и Синий; каждый Сектор должен разделяться на четыре района, а именно Северный, Южный, Восточный и Западный. В каждом Секторе и каждом районе будет Административный центр. Для особых определений см. подраздел 1.01.01.02.08(iii)
Меня зовут Эдди Бурый, но носить мне это имя осталось всего два часа и девять минут. После моего брака с Виолеттой я приму престижную династическую фамилию де Мальва, но в течение следующих двадцати семи часов я узнаю, что я вовсе не Эдди Бурый, а объект с обозначением HE-315-PJ7A-M. Три дня спустя после короткого пребывания Бурым снова, я с неохотой приму имя Алый, потом снова быстро стану де Мальвой, но менее чем через сорок восемь часов после этого я решу полностью избавиться от фамилии на основе цвета.
Все это происходит на фоне опасностей: мы с Джейн чуть не подцепили Плесень, группа Желтых пыталась убить нас, и вездесущая Зеленая Комната манила нас своими коматозными смертоносными чарами.
Еще мы встретили одного Железного Дровосека, одного Бандита и одного Ангела, посланного нашим собственным Создателем, который потом тоже пытался убить нас – трижды.
Но все вышло не так уж и плохо. По крайней мере, нам с Джейн удалось разгадать тайну существования. Не ту самую главную тайну, должен заметить, только нашу собственную. И мы также узнали, что в расхожей фразе – ты не вернешься домой – есть сермяжная правда. И в этом проблема. Мы свободны, здоровы и готовы жить полной жизнью вместе вдали от Цветократии. Это должно было бы стать поводом для праздника, но нет: мы хотели улучшить наш мир, а не покинуть его. Скоро вы будете вместе с нами изучать наш новый дом, разделять наши восторги, но не сейчас.
* * *
Поезд прибытием в 13:42 подошел к платформе четко по времени, но не по географическим координатам. То есть прибыл-то он вовремя, но остановился не там, где надо. Существовали строгие Правила касательно непунктуальности по времени, но неверного места остановки они не касались. Подобная лазейка позволяла нам сохранять приверженность четким Правилам, регулирующим наше общество, но оставляла возможность поддерживать рабочую практичность.
Локомотив с шипением выпустил горячий воздух, как только поезд остановился с мягким мелодичным жужжанием гироскопов, удерживавших машину на монорельсе. Поезда ходили через сутки – раз утром, раз днем – и их прибытие всегда становилось событием: спокойный застой городка прерывался приездами, отъездами, почтой, новостями, грузами и поставками.
Грузоотправитель направился к дальнему концу платформы надзирать над Серыми, которые меняли сырье на готовые рулоны линолеума, в то время как почтальон забрал сумку с письмами и быстро ушел. Начальник станции, как обычно, стал вяло переругиваться с машинистом по поводу пунктуальности. Я переглянулся с контролером прибытий, до зубовного скрежета противной Желтой по имени Банти Горчичная. Она была на несколько лет старше меня, имела маленький носик-пуговку скромной заурядности и упорно носила Стандартный каждодневный женский костюм № 16, больше походивший не на платье, а на палатку-купол. Больше никто такого не носил, даже в насмешку.
– Попридержи язык на время встречи приезжих, Бурый, – прорычала она. – Совет велел мне докладывать обо всех нарушениях с максимальной предвзятостью.
– Ты намерена преувеличивать любую мою потенциальную провинность?
– В точку. Так что следи за собой.
Она не шутила. Желтые обожали контролировать, примерно как белкоид обожает разбирать штифты и прижимные шайбы. Она не упустит ничего, за что я вообще мог бы получить взыскание. Желтый, собравший большое количество баллов, наверняка получил их не за достойное исполнение общественного долга, а за стукачество.
– Делай свое дело, – сказал я, – а я буду делать свое. У тебя бант не съехал?
Банти глянула на свое отражение в окне поезда. Ее головное украшение, строго соблюдающее установленный Правилами размер, было, конечно, в полном порядке.
Желтые часто использовали транспортиры для проверки бантиков у девушек, которых считали недостаточно оптимально одетыми, и если находили отклонение плюс-минус на три градуса, это стоило пяти штрафных баллов. То же было с узлами галстуков у мальчиков, только потенциальных штрафных баллов добавляли тип узла, аккуратность или чересчур артистическая интерпретация. Горе любому с незаправленной рубашкой, плохо отглаженной одеждой или недостаточно подтянутыми носками.
– Бант у меня сидит безупречно, – сказала она, пронзив меня раздраженным взглядом, – как всегда. А ты клевещешь – как всегда. Чем скорее этот город избавится от тебя, тем лучше будет для всех нас.
– Ты не думала открыть собственные курсы хороших манер, Бантс?
– Курсов хороших манер не существует, мистер Бурый, так что твой комментарий банален и пуст. И не называй меня Бантс. Так меня могут называть только самые близкие и дорогие друзья.
– Стало быть, никто так тебя не зовет, верно?
Обменявшись колкостями ради собственного удовлетворения, мы выдвинулись приветствовать пассажиров.
Первыми вышла труппа странствующих артистов, все с оранжевыми кружками на лацканах или куртках своих предписанных Дорожных каждодневных № 6. Они были веселыми и дерзкими, как полагается актерам, и я приветствовал их от имени Восточного Кармина, в то время как Банти вписывала их имена и данные в декларации. Зачем – никто не знал: декларации старательно регистрировались, подшивались, затем через восемь лет перерабатывались в чистые бланки деклараций. Так требовали Правила. Правила много чего требовали.
– Мы приветствуем ваши приветствия и благодарны вашим благодарностям, – заявила глава труппы, театрально взмахнув рукой сначала в мою сторону, потом Банти, затем в направлении Серых Носильщиков. – Мы – «Мандариновая Труппа», а «Мандариновая Труппа» – это мы, прославленные по всей Хроматации своей удалью и спектрально-совместимыми постановками. Смех, слеза, улыбка – и после лицезрения нашей живой и яркой игры ваша непоколебимая приверженность неразделимому единству, силе и великолепию Хроматической Гармонии утвердится навечно. Разъединенные, мы все же вместе, но только вместе можем мы как должно принять эту разделенность.
– Хорошо сказано, – отметила Банти, всегда готовая похвалить тех, кто демонстрировал непоколебимую поддержку Цветократии.
– Благодарю.
Глава труппы бросила взгляд на желтый кружок Банти и 5000-балловый бейдж заслуг под ним. Это демонстрировало ей, что Банти в первую очередь Желтая и, во-вторых, очень хорошая Желтая. Как блюстителей Правил, Желтых терпеть не могли во всем Коллективе.
Некоторые говорили, что это совпадение, но риск случайно утонуть в болоте повышается троекратно, если ты Желтый.
Глава труппы мгновение рассматривала меня, затем спросила:
– Мы прежде не встречались?
Я сразу узнал ее, поскольку я редко – практически никогда – не забывал таких интересных носиков: маленький и вздернутый, как у ребенка. Впечатление было такое, будто он перестал расти в девять лет, и ее взрослое тело просто выросло вокруг него.
– В Нефрите, – сказал я. – Три года назад.
Я тогда помогал устанавливать сцену и получил должность реквизитора: рабочих сцены всегда набирали на месте, как и актеров на эпизодические роли, обычно из Любительского театрального общества. Мой добрый друг Фентон получил роль без слов и рассказывал всем, кто соглашался слушать, что собирается стать актером. Но не имея желтого в спектре своего зрения, он не мог стать Оранжевым, так что актерство ему не светило.
– Помню, в Нефрите была очень благодарная публика, хотя малость склонная покашливать, но местность там довольно приятная.
С этими словами она окинула взглядом мрачные окрестности Восточного Кармина. Пейзаж был жарким и пыльным, трава от летней жары выгорела, железнодорожная станция была старой, обветшавшей и совсем бесцветной, поскольку в городке практически не было синтетического цвета. Высокая колоризация, обычно обеспечиваемая цветовыми трубками, была для богатых и имеющих связи, а такие люди, как правило, живут не дальше округи столичного Смарагда, также известного как Изумрудный город.
– Здесь, на Окраинах, было жаркое лето, – извиняющимся тоном сказал я. – Без регулярных ночных дождей у нас, так скажем, вообще дождей не было бы.
Я должен был бы чувствовать себя комфортнее здесь, в Западном Красном Секторе, среди людей моего оттенка, но в этом была и обратная сторона: Правила требовали, чтобы всех хоть немного недисциплинированных выдворяли на периферию Коллектива, туда, где они меньше влияли бы на общество. Из-за этого Окраины были перегружены людьми с тяжелым характером, отчего жизнь тут становилась более трудной – но, возможно, куда более интересной.
– Там есть еще что-то? – спросила руководительница труппы, показывая на холмы на западе.
– Мы на самом краю известного мира, – заметил я, проследив ее взгляд. – Там нет ничего, кроме дикого рододендрона, мегафауны, шаровых молний, Бандитов и опасностей.
– Кровавый подбой государства, – задумчиво протянула она. – Что ты такого сделал, раз тебя отправили сюда? Мне кажется, в Нефрите жизнь проще и ярче.
– Я сопровождаю отца, – с вызовом ответил я, – который сейчас служит городским Цветоподборщиком.
По правде говоря, меня отправили сюда проводить перепись стульев – бесполезная работа, которая обычно доставалась тем, кто проявил раздражающий уровень изобретательности, любопытства или свободомыслия, но еще недостаточный для переобучения, обычно называемого «Перезагрузкой». В моей изобретательности не было ничего бунтарского: просто более эффективный метод очередизации. Префектам не слишком понравилась эта идея, но с радостью могу вам сказать, что моя система «возьмите номерок, и вас вызовут» была принята здесь, в Восточном Кармине, и этим я справедливо могу гордиться.
– Ясно, – сказала глава труппы, которая поддерживала легкую беседу, пока Банти избыточно усердно заполняла декларации. – Не знаете, когда сюда в последний раз приезжала труппа странствующих актеров?
– Двенадцать лет назад.
Мандариновые актеры облегченно закивали. Существовало всего восемь трехактных пьес, двенадцать одноактных и сорок шесть учебно-просветительских сценок, допущенных к постановке, и при постоянном их показе интерес публики неуклонно снижался, как и аплодисменты.
Как только Банти покончила с декларацией, я направил труппу к потрепанному «Форду-Т», который ждал у здания вокзала. Местный Смотритель, Карлос Фанданго, уже сидел наготове в водительском кресле.
– У нас зрители размещаются на траве, – сказал я им. – Господин Циан, Синий префект, встретит вас на главной площади, чтобы показать вам город.
Актеры сошли с платформы к ожидающей их машине, болтая между собой в той оживленной манере, которая, будь они кем-то другим, могла бы считаться невоспитанной в смысле громкости и фривольности. Следующие несколько пассажиров были более заурядными: какой-то натуралист из Зеленого Сектора, собиравшийся изучать прыгучего козла, двое Серых, прибывших точить жернова, затем координатор Сектора от Ярмарки Бесправилья[1], чтобы провести окончательные переговоры перед началом Ярмарки.
– Надеюсь, ваши велосипедисты сработались? – с тревогой спросил он. – Красному Сектору как никогда нужна победа в этом году.
– Они очень усердно практиковались, – сказала Банти. – Я сама за этим присматривала.
– Хорошего шоу. Разъединенные, мы все же вместе.
Это избитое приветствие сделалось почти что пустым набором звуков, из-за частого повторения его смысл выветрился, и теперь оно стало лишь словесной смазкой для колес социализации. Его так часто повторяли, что никто уже не задумывался над ним. Когда задумываешься, люди умирают.
Национальная служба цвета
Через три года должен был произойти IV Технологический Скачок Назад, и все опасались худшего. Поговаривали, что монорельсовые поезда будут устранены вместе с «Фордами-Т», электрическим светом, гелиостатами, велосипедами и телеграфией. Любая отдельная отмена вызвала бы сильную досаду, но все отмены вместе привели бы к катастрофе: Хроматация стала бы куда более мрачным миром после запрета транспорта, спорта и коммуникации, а деревни, города и столицы Секторов, из которых состояло государство, еще сильнее замкнулись бы в своих границах.
– Я презираю мутноцветных, чурающихся труда и плохо воспитанных, – сказала Банти, пока мы ждали появления очередного пассажира. Думаю, она имела в виду актеров, поскольку их непроизводительная роль часто рассматривалась как бесполезная для общества.
– Ты весьма беспристрастна в своем отвращении. Сдается, ты одинаково ненавидишь все цвета любого оттенка.
Она мгновение пристально смотрела на меня, прикидывая, как мне думается, не вышел ли я на уровень дискуссии, достойный дисциплинарного взыскания. Банти Горчичная была не просто Желтой: после смерти Кортленда Гуммигута ее внезапно повысили до Заместителя Желтого префекта города – ее положение среди местечковых Желтых стало результатом ее теста Исихары двухлетней давности. Тест Исихары был определяющим моментом в жизни внутри Коллектива: как только становится известно, какой цвет и в какой степени ты видишь, ты точно понимаешь свое место в жесткой иерархии Цветократии. Ты знаешь, что делать, куда идти и чего от тебя ждут. Взамен ты безропотно принимаешь свое положение в обществе, как это изложено в «Книге Гармонии» Манселла. Твоя жизнь, карьера и положение в обществе определяются прямо здесь и сейчас, и тревога неопределенности исчезает раз и навсегда. В прошлом месяце я прошел свой собственный тест и показал исключительно высокие результаты в видении красного – с чем мне еще предстояло сжиться.
– Эти мутноцветные, как ты их называешь, так же полезны для Коллектива, как и все прочие, – ответил я, перефразируя Правила, как любят делать в отношении других Желтые, но не любят слышать такое сами. – «Между Желтым и Красным находятся Оранжевые, для развлечений и искусства, а между Желтым и Синим находятся Зеленые, для разведения растений и прикладной пленэрологии – все они необходимы для бесперебойного функционирования Коллектива». Но скажи мне, Банти, твое определение мутноцветности также включает тех, кто находится между Синим и Красным?
Она злобно глянула на меня, поскольку к таким цветам относились Сиреневый, Фанданго, Лавандовый, Сливовый, Мальва, Маджента и, в конце концов, Пурпурный – высшие слои общества.
– Чем скорее город от тебя избавится, тем лучше, Бурый. Как только тебя надежно упекут в Зеленую Комнату за убийство Кортленда, не будет человека счастливее меня, за исключением, наверное, его матушки.
– Я не убивал Кортленда, Банти.
– Ври больше.
Надо заметить, что Банти Горчичная была помолвлена с Кортлендом Гуммигутом, а мамаша Кортленда была действующим Желтым префектом. Честно говоря, дразнить любую из них глупо, но досадить Банти было особым удовольствием, несмотря на риск.
– Ты такая милашка, Бантс.
Она открыла было рот, но снова захлопнула его, когда к нам подошел очередной пассажир. На его правом лацкане красовался эффектный никелевый многоцветный бейдж, говоривший о том, что он из Национальной Службы Цвета, и по его виду было понятно, что он оперативник низкого уровня, из тех, кто разбирается, что к чему, прежде, чем делу дают дальнейший ход.
– Добро пожаловать в Восточный Кармин, сэр, – сказал я. – Наш дом – ваш дом. Разъединенные, мы все же вместе.
– Воистину, – ответил оперативник, которого, как мы узнали, звали Джейсон Кальвадос. – Я приехал утром из Изумрудного города и уеду на следующем поезде. Когда он будет?
– Послезавтра.
– Тогда я ваш гость на две ночи.
– И мы покажем себя замечательными хозяевами, – уверил я. – Могу я задать вопрос?
– Это касается цветоподающих труб и полной колоризации?
Я кивнул. Национальную Службу Цвета о другом не особо спрашивают. Подача по трубам ГПЖЧ[2] означала в перспективе Цветной сад полного спектра, видимый всем, где оттенки цветов, травы и деревьев подавались по трубкам и капиллярам у нас под ногами.
– Мне жаль, но новые линии питающих трубок в состоянии ожидания, пока мусороцветные преобразователи не будут усовершенствованы. Всем бы нам хотелось иметь Цветные сады полного спектра, но без сырья, поставляемого добрыми людьми вроде вас, полной колоризации никогда не достичь. Кстати, как у вас с цветодобычей?
– Не так хорошо, как мы надеялись, – тихим голосом ответила Банти.
– Тогда вам лучше подсуетиться. Я думал, что на Красных окраинах полно цветолома.
– По большей части он добывается здесь, – сказал я, – но мы пытаемся открывать новые цветовые залежи дальше.
Чтобы поддерживать основанную на цвете экономику, цветолом, оставленный Прежними, добывали, сортировали и отправляли в Национальную Службу Цвета, где перерабатывали в сырой общезримый цвет, видимый всеми. Без него у нас оставались бы только натуральные оттенки, которые нам позволял видеть наш дар зрения. Мне, как Красному – маки, Зеленым – деревья, Синим – небо. Видимый цвет был для хроматийцев всем. Он определял весь общественный порядок, законодательную систему, экономику и здравоохранение. Но прежде всего цвет являлся средством мотивации. Национальная Служба не просто распределяла цвета, она поставляла мечту: принести в наш обесцвеченный мир щедрую радость полной колоризации.
– Но пока до нас не дойдет Сеть, – сказала Банти, – может, Национальная Служба вместо этого откроет здесь магазин красок?
Не надо полагаться только на цветопроводы для обогащения вашего цветоокружения. Цвета также доступны в банках, бумажных рулонах, тубах, в виде пищевых красителей, красителей для ткани, в виде витражного стекла. Даже если вы не подключены к Сети, вы можете наслаждаться синтетическими цветами, но это дорогое удовольствие. Апельсины стоят два балла за полудюжину, и столько же стоит всего один оранжевый апельсин.
– Буду честен – вряд ли, – ответил Кальвадос. – Розничные магазины красок обычно резервируются для больших городов. Итак, – добавил он, – не могли бы вы порекомендовать какое-нибудь жилье?
– В «Упавшем человеке» неплохая еда по приличным ценам и чистые опрятные комнаты поблизости от фонаря центральной улицы и в целом без клопов, – сказала Банти.
– Упавший человек? – эхом отозвался он.
– Это местная… легенда, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Он упал с неба, пристегнутый к металлическому стулу.
– Недавно?
– Тринадцать лет назад – если такое вообще было. Могло и не быть.
Банти вздохнула:
– Упавший человек – апокрифик, так что следует говорить о нем только как о названии заведения.
Если что-то в нашем окружении – предмет, персона, правило или феномен – не подходило под четкое определение из «Книги Гармонии», тогда его существование было удобнее не замечать.
В городке был апокрифик по имени Бакстер, которого запрещалось видеть, потому его стойко игнорировали. То есть он мог безнаказанно делать что хочет – обычно это проявлялось в краже одежды и еды и блуждании по округе в голом виде.
Бакстер одновременно был видим и невидим.
– В Линкольне-на-Воде раз приземлился лебедь, – сказал Кальвадос, который явно не считал, что Апокрифические правила его касаются, – и оказалось, что он вообще не живой, а сделан из металла и проводов.
– Металл и провода? – отозвался я. – Как технология Скачка назад?
– Скорее, как внутренности потрошиллы, если ты хоть одну видел.
– Я видел на фото, как кто-то смотрит на ее фото, – похвастался я.
– Врун, – вмешалась Банти. – Таких не существует!
– Она похожа на черепаху и величиной с крышку мусорного контейнера, – сказал Кальвадос, словно ему чем-то не понравилась Банти. – У нее шесть ног, и она постоянно ищет и выпотрашивает медь, латунь, цинк и бронзу отовсюду, где найдет, – добавил он, – и складывает их в аккуратные кучки, предположительно для сбора давно забытыми средствами. Полезно для того, кто увлекается ювелирным делом.
– Это признанный факт? – спросила Банти.
– Я так думаю, – ответил Кальвадос.
Она все это знала, но отрицала существование всех апокрификов, потому что такова была политика Коллектива, а Желтые всегда поддерживали текущую политику. Она не хуже меня знала, что существуют двенадцать тварей, происхождение которых в целом считалось искусственным, а не биологическим, и потрошилла была одной из трех, которые, как известно, до сих пор функционировали. Давно подозревалось, что и лебеди тоже могут быть искусственного происхождения, хотя Правила утверждали, что они – настоящие, а Правила непогрешимы, потому что так сказано в Правилах.
– Он был покрыт перьями? – спросил я, надеясь так или иначе уцепиться за вопрос о лебеде.
– Он был ими разрисован, хотя и весьма реалистично.
– А. А что с ним случилось?
– Он был квалифицирован не как лебедь, а как «лебедоидный» апокрифик. Игнорировать его было невозможно, поскольку он был слишком большим, так что его сожгли. Он вонял, а потом взорвался, оторвав стопу слишком любопытному Серому. Неприятная история. Его утопили в реке за внешними пограничными маркерами. Говорите, «Упавший человек»?
Он коснулся шляпы, кивнув нам обоим, затем взял велотакси и поехал в город.
Господин Бальзамин
3.09.11.67.09 (IV): Тест Исихары должен проводиться раз в год, и пройти его должны все, кому исполнилось двадцать лет. Вердикт цветчика окончателен; уровень цветового дара незыблем без права апелляции, изменения или пересмотра. Нежелание смириться со своим даром или попытка повлиять на мнение цветчика должны влечь за собой как для субъекта, так и для его единомышленников штраф в сто баллов и/или Перезагрузку, по усмотрению префекта.
– Ты слишком много вопросов задаешь, – сказала Банти, – и, ну правда, зачем спрашивать про лебедей и Апокриф? Лебеди просто лебеди, а в это же время через неделю тебя и эту уродину Джейн покрошат на сало и костяную муку вместе с прочими отбросами, и пустят на подкормку цеплючей ежевике, и в таком виде от тебя будет куда больше пользы, чем сейчас.
Обязанности перед Коллективом со смертью не заканчиваются. Твоя жизнь, ум и повиновение принадлежат Коллективу – как, в конце концов, и твое тело, как только оно тебе уже больше не нужно.
– Когда мне будет нужно разумное или беспристрастное мнение, я лучше спрошу совета у слизняка. Кроме того, – добавил я, – дисциплинарные слушания должны проводиться в строгом согласии с Правилами. Мы выезжали на сбор данных в Верхний Шафран – все мы знали о сопряженных рисках, включая Кортленда. Джейн, Виолетта, Томмо и я признаны невиновными в преступлении, так что переработочный цех обойдется без нас. И, чисто для справки, Джейн отнюдь не уродина.
– Твои постоянные отрицания говорят о твоей вине. Образцовый член Коллектива положился бы на правомочное суждение префектов и принял бы любое наказание, которое они сочли бы должным.
– И ты тоже так поступила бы?
– Вне сомнений.
– Ты знаешь, что такое сомнения? – сказал я. – Новость для всех. И отрицание не означает вины, это означает, что мы никакого отношения к его смерти не имеем.
Кортленд, Томмо, Джейн, Виолетта и я были в группе, получившей задание оценить, можно ли открыть для добычи цветолома заброшенный прибрежный городок Верхний Шафран. Виолетта и Томмо повернули назад рано, так что до Верхнего Шафрана добрались только Кортленд, я и Джейн. И только мы вдвоем с Джейн вернулись оттуда. Кортленд стоял первым в очереди на место Желтого префекта, так что его гибель была важным событием. И пусть даже в неохотной манере «сойдемся-если-никого-получше-не-найдется», он все же был помолвлен с Банти, так что ее неприязнь ко мне носила личный характер.
– Все знают, что ты и эта опасно ветреная Джейн Мятлик виновны, – заявила Банти. – Гибель моего дорогого Кортленда – прямой результат вашего коварства.
– Если он такой «твой дорогой», почему он так и не закрепил ваши отношения, а вместо этого проводил свободное время с Мелани Серой?
Банти побагровела как свекла, глаза ее опасно сузились. Прискорбно узкий брачный рынок маленького городка сводил выбор супруга к двум вопросам – кто есть в доступе и сколько цвета он видит? Если через несколько лет брака у вас возникала мысль: «Хм, могло бы быть куда хуже», то обычно, по общему мнению, вас обоих в дальнейшем ждала счастливая жизнь.
– Он просто практиковался с этой Серой девкой, чтобы быть на вершине формы и наполнить мой живот своими восхитительными Желтыми детишками, – сказала Банти, содрогаясь от одной мысли об этом и вызывая в воображении картинку, без которой я определенно мог бы обойтись. – Кортленд был исключительно великодушен в этом отношении.
– Единственное разумное объяснение, – ответил я.
– И вы с Джейн продолжаете утверждать, что Кортленда сожрало дерево, пока тот спасал тебя? – спросила она.
– Это правда, – ответил я.
– Это очевидная чушь, – ответила она, – и знаешь почему? Кортленд никогда не стал бы тебя спасать. Такая жертвенность совершенно не в его духе. Желтый с таким высоким уровнем визуального дара, как Кортленд, обязан защищать себя от опасности, чтобы его истинная ценность для общества могла быть использована наилучшим образом.
Это было очень хорошее замечание. Наша выдумка действительно имела свои слабые места, но правда оказалась бы немыслимой. Не мы его убили – Коллектив.
– Кортленда схватило ятевео, пока он спасал меня, – ответил я, придерживаясь плана. Меня дважды хватало плотоядное дерево, и я могу заверить, что это неприятный опыт, даже если большим плюсом является то, что ты утонешь задолго до того, как переваришься – если тебе чрезвычайно повезет и ты попадешь в пищеварительный пузырь головой вниз. Джейн спасла меня, но это не значило, что я должен ей заплатить или вообще что-то должен – я в эту переделку вообще-то из-за нее попал.
– Это лишь твои слова, Бурый. Из-за тебя у меня такой стресс, что меня даже заперло. Я буду рада войти в группу, которая силком потащит тебя в Зеленую Комнату.
Если не случится неожиданного, насильственного или другого неприятного конца, большинство из нас предпочтет уход посредством Зеленой Комнаты, как только мы станем бесполезной обузой для общества. Мы добровольно туда входим, смотрим на успокаивающий оттенок зеленого «Сладкий сон» на стенах и потолке, а затем, в манере, сходной с живыми радостями цветов лайм или линкольн, мы ощущаем сначала спокойное удовлетворение, смешливость, потом неописуемое удовольствие и в итоге экстаз, когда все слышат плывущие над спортивными площадками счастливые крики возелененных душ. Немудрено, что люди предпочитают Зеленый выход. Если уж умирать прежде Своего времени, то это хороший способ.
– Салли Гуммигут предоставит доказательства, – сказала Банти, – или что-то очень к тому близкое, так что разницы не будет. А сейчас внимательнее: наш последний пассажир подзадержался, чтобы не стоять в очереди. Сейчас выйдет.
– Наверняка префект.
– Конечно, так что придержи язык.
Джейн говорила мне, что с удовольствием отравила бы Банти Горчичную, и хотя я разделял это чувство на уровне «если бы, я никогда не соглашался и не подталкивал ее к чему-то подобному. Я любил Джейн, но почти не сомневался, что она на такое способна. И если она еще никого до сих пор не убила, то это лишь вопрос времени.
Дверь отделения «Только для префектов» открылась, и я подошел поближе, чтобы помочь пассажиру выйти. Он отстранил мою руку, ступил на платформу и презрительно осмотрелся.
– Добро пожаловать в Восточный Кармин, – вежливо сказал я. – Разъединенные, мы все же вместе.
Он наклонил голову и пробормотал в ответ ту же мантру Коллектива. Новоприбывший был раза в два старше меня, то есть ему было около сорока, и у него было мягкое щекастое лицо с носом, словно слепленным из плохо взошедшего теста. Он распространял вокруг себя ощущение надменного непререкаемого авторитета, и казалось, его совершенно не впечатляло безлюдное сельское окружение Восточного Кармина. В отличие от городков в более богатых секторах с их хорошо оборудованными изгородями, Цветными садами и разровненными гравийными дорожками, Восточный Кармин выглядел захудалым, пыльным и неухоженным.
– Это все Серые, – объяснила Банти, проследив его взгляд, – у нас их недостаточно, а те, которые есть, не слишком старательны. На прошлой неделе один умер, и из-за этого эгоистичного действия шесть домов остались без уборщика, префекты потеряли коридорного, а еще у нас на одного человека меньше в последней смене на линолеумном заводе.
– Нетерпимое положение дел, – сказал прибывший Желтый. – Серые не просто ленивы и лживы, но и вялы и упрямы – иногда мне кажется, что они и умирают из вредности, чтобы просто досадить нам.
Он носил большой желтый кружок общезримого цвета на своем светлом костюме, который, вероятно, тоже был желтым от природы, хотя знать этого доподлинно я уже не мог.
– Внешние Пределы мне не по вкусу, – заявил он, прижимая к носу надушенный платок, – место без этики, общества или оттенка. Я надеюсь, входные врата в хорошем состоянии? Я не желаю знакомиться с мегафауной во время своего визита.
– Я лично проводил утренний Пограничный патруль, – ответил я. – Внутрь прорвался прыгучий козел, но они никому не вредят и довольно быстро ускакивают назад. Ринозавров и наземных ленивцев уже много лет возле города не видели, хотя стадо слонов на позапрошлой неделе проходило.
– А белкоиды? – спросил он.
– Белкоиды приходят и уходят, когда захотят.
Я не понимал, почему их считают угрозой. Действительно, эти древесные млекопитающие имели склонность к собиранию гаек, шурупов, шайб, шплинтов и болтов, что хорошо для ремонта, поскольку ты всегда можешь найти их захоронку. Прабабка моего лучшего друга Фентона раз нашла кучу, наверное, за сто лет собранную, в дупле большого дуба рядом с Нефритом и открыла скобяной магазинчик, который до сих пор приносит прибыль.
– Меня зовут Готри Бальзамин, – сказал он Банти, чтобы она могла вписать имя в декларацию, – прибыл на три дня, Желтый префект Кривого Озера. Вы Банти Горчичная?
– Да, сэр.
– Тогда примите мои соболезнования по поводу гибели Кортленда. Насколько понимаю, вы были помолвлены?
– Во всех смыслах, кроме как физически, легально и по любви, – заявила она, словно похваляясь, – и поскольку братья Лимони низкоцветный и низкопробный материал, это означает, что я снова доступна для брака. Если в Кривом Озере есть высокоцветные, жаждущие заключить союз с честной Желтой с хорошими перспективами, то за меня дают приданое в две тысячи баллов, и моя игра на тубе очень на слуху.
– Родились здесь или присланы? – осведомился он. Это был двухсмысленный вопрос, несомненно, нацеленный на то, чтобы указать Банти ее место, поскольку он, скорее всего, уже знал ответ. Отчеты о потенциальном брачном материале собирались и распространялись в плановом порядке.
– Я родилась в Бакфастви[3], Северный Желтый Сектор, – самоуверенно ответила она, стараясь, чтобы ее присутствие в Восточном Кармине не казалось унижением, каковым на самом деле было, – прислана сюда шесть лет назад изучать гнездовые обычаи… кукушек.
Бесполезность ее миссии и сам факт, что ее так и не отозвали, предполагали, что ее дома терпеть не могли – так же, как и мы. Банти оказалась тут к месту, будучи почти такой же мерзкой, как и Гуммигуты, а Желтяк Желтяка видит издалека.
– Приятно слышать, – ответил Бальзамин, и мы двинулись к выходу с платформы. Он улучил мгновение и окинул меня взглядом. – Вы выглядите молодо. Надеюсь, меня отправили встречать не слабоцветного?
Согласно «Книге Манселла» любого префекта должен встречать человек «значительного оттенка», а я таковым и был, поскольку во время теста Исихары у меня было обнаружено 86,7-процентное красное зрение. Периода адаптации не было – меня сразу окунули в мир обязанностей, соответствовавших моему новообретенному статусу.
– Нет, сэр, – сказал я, поскольку наши кружки всегда показывали лишь цвет, а не спектральную квалификацию. – Я один из высших красных визионеров города, главный префект де Мальва обязал меня встретить вас.
– Тогда, несмотря на вашу юность, вы сгодитесь.
Это было неожиданно, но мое повышение с градации «вероятно высокое красное зрение» до «исключительный дар красного зрения» реально было скачком с одного уровня спектральной иерархии на другой. Джейн, напротив, до теста Исихары была Серой и оказалась очень светлой Зеленой после. Но ее всего лишь перевели из Серой зоны в пустую квартиру в Зеленой части города, где она смешалась бы с фоном, вышла бы замуж и стала бы работать согласно своему новому оттенку. Что хуже, нам с ней с нашими Красным и Зеленым, взаимодополняющими цветами, были категорически запрещены отношения ближе «холодной любезности». Это было одно из наиболее строгих Правил. Вы можете быть добрыми друзьями, любовниками или даже заключить помолвку, но наступает тест Исихары, и если вы окажетесь на противоположных сторонах цветового круга, вас заставят лишь кивать друг другу до конца жизни.
– Прежде чем мы покинули Кривое Озеро, у нас была объявлена Бандитская угроза, – сказал префект Бальзамин, когда Банти спросила, была ли приятной его поездка, – но мы не видели ни единого. С гордостью скажу, что мы по совету Главного Управления прибегли к политике экстерминации. Это самый мягкий способ разобраться с Бандитами, в особенности поскольку они известны тенденцией воровать детей, вероятно потому, что поедают своих. Некоторые предполагают, что они рожают детей на еду, с чем я склонен согласиться. У вас здесь много проблем с этими тварями?
Я должен был признать, что нет. «Бандиты» были более распространенным термином для Homo feralensis, вида диких людей, которые, несмотря на то что относились к категории «паразитов», казались мне довольно миролюбивыми, когда я несколько раз сталкивался с ними.
– Со всем уважением, байки об их детоедстве мне кажутся сомнительными, – отважился заметить я, – с учетом того, что на выращивание ребенка затрачивается гораздо больше энергии, чем получается при его поедании.
– Так ты теперь еще и эксперт в акушерстве? – хмыкнула Банти.
– В теоретической диететике.
– Они дикари, – неодобрительно фыркнул Бальзамин, – приземленные, грубые и невежественные. Я слышал, они участвуют в процессе воспроизводства просто ради забавы.
– Возмутительно, – сказала Банти. – Совокупление без выгоды для общества – совокупление впустую.
– Полностью согласен, – сказал Бальзамин. – Мы с госпожой Бальзамин совокуплялись лишь ради зачатия, и даже тогда мы старались не испытывать никакого удовольствия.
Я не стал спрашивать, как у них это получалось, и Бальзамин продолжил:
– Что насчет нападения лебедей?
Мы все инстинктивно посмотрели вверх. В чистом сером небе ничего не было видно. Лебеди в Восточном Кармине регулярно появлялись каждый день примерно в десять утра и в пять вечера. Они выписывали странный узор в виде восьмерки над городком около двадцати минут, прежде чем уйти.
– В Восточном Кармине на памяти живущих страшнее сломанной руки ничего не было, – не соврал я. Табло со счетом дней «с момента нападения лебедей» давно уже застыло на 999, самой большой цифре.
– Вам действительно повезло, – заявил он. – Всего неделю назад лебедь спустился и забрал малыша в Зеленодоле-в-Долине. Мы должны все время быть настороже.
– Но зачем лебедю маленький ребенок? – спросил я. Бальзамин не ответил, поскольку это не был вопрос, на который можно и должно было отвечать. Большинство экзистенциальных страхов, навязанных нам – молния, ночь, Бандиты, лебеди, злые духи, – не были действительно пугающими, если разобраться даже на самом поверхностном уровне. Неудивительно, что любопытство было так порицаемо. Как говорила Джейн – запуганные люди послушны.
– Я буду присутствовать на дисциплинарном разбирательстве, – добавил он, чтобы продолжить разговор, – поскольку по Правилам, запечатленным в писании и ради обеспечения беспристрастности, расследование гибели заместителя префекта не может проводиться местным Желтым префектом, если она замешана в деле.
Я понял, зачем приехал Бальзамин. Если бы дело было отдано в руки Салли Гуммигут, то она уже признала бы Джейн, Томмо и меня виновными в гибели своего сына. По крайней мере, в присутствии Бальзамина появится хотя бы видимость беспристрастности. Насколько мы понимали, против Виолетты вряд ли будут выдвинуты обвинения.
– И мы весьма благодарны вам за помощь, – сказала Банти, бегло глянув на меня. – Транспорт ждет вас.
Городок
Торренс Краснокрыл изобрел термин «Читерство» и в совершенстве овладел этим искусством. Он начал с поиска лазеек в Правилах, чтобы позволить себе держать рыбок, затем сделал эту уловку доступной всем. Он придумал, как узаконить ношение берета по четвергам и волосы до плеч у мужчин. Хотя его отчасти считали героем, вы не найдете записей о его достижениях. Он живет лишь в негласной и нерегламентированной устной традиции.
Мы вышли из здания вокзала, и префект Бальзамин резко остановился при виде «форда». Его взбесил не ветхий автомобиль, поскольку почти все машины были моделью «Т» с момента запрета автомобилей во время Третьего Скачка Назад девяносто шесть лет назад. Не будь эта модель «Т» музейным образцом, не подлежащим запрету и, как следствие, объявленным «дополнительным экспонатом коллекции» во вдохновенном порыве читерства, у нас и ее бы не было. Я читал в журнале «Спектр», что в Синем Секторе было несколько удешевленных «испано-суиза», используемых для пахоты, а где-то в Красном Южном Секторе – «остин-аллегро», который возил навоз, и, что удивительно, подходил для этой роли.
Нет, Бальзамина выбесили Мандариновые актеры, сидевшие на платформе без бортов. Оранжевые были, как правило, творческими личностями: художниками, поэтами и актерами, все такое, и считались безнравственными: поверхностными, бесполезными и зачастую несостоятельными – как в финансовом, так и в личностном отношении. Судя по лицу Бальзамина, он считал их немногим лучше Серых или даже Бандитов.
– Я с ними не поеду, – безапелляционно заявил он, – пусть идут пешком.
Он подождал, пока я объясню актерам, что пришлю машину назад за ними, и, пронзив взглядами Желтого префекта, они отошли в тенек козырька над входом на станцию.
– Добро пожаловать в Восточный Кармин, – сказал с водительского сиденья Карлос Фанданго, наш местный Смотритель, – у меня брат в Кривом Озере, служит клерком в зале заседаний.
– Восхитительно, – ответил Бальзамин. – Веди медленно, или с тебя спишут штрафные баллы. И избавь меня от банальных разговоров.
Карлос кивнул в ответ, понимая, что не стоит дерзить префекту. Фанданго технически был Пурпурным, но таким, слабо выраженным. Высшие Пурпурные часто относились презрительно к своим слабоцветным сородичам, называя их просто «синекрасными».
Машина работала на перегоревшем кулинарном жире, и как только мотор ожил, в воздухе разлился запах картошки фри с общественной кухни. После того как я убрал кирпич из-под заднего колеса машины и присоединился на платформе к Банти, мы покатили по перпетулитовому шоссе к городку.
– Это наш линолеумный завод, – показал я на большое здание из красного кирпича, откуда доносилось приглушенное лязганье. – Мы весь Коллектив снабжаем линолеумом.
– Достойная похвальба, – сказал Бальзамин, – и, как понимаю, успехом завод много обязан госпоже Гуммигут. Это правда, что у нее рабочие трудятся по шестьдесят восемь часов в неделю?
– Это так, – воодушевленно подтвердила Банти, поскольку гуммигутовы перегибы всем были известны, – и семнадцать лет без выходных.
– Как она этого добивается?
– Она заставила Совет принять Стандартную Переменную, что отпуском следует называть либо выход на пенсию, либо смерть, – сказала Банти. – Выход на пенсию ощущается особенно приятно, когда честно заслужен, а после смерти кому нужен отпуск?
Префект Бальзамин хмыкнул себе под нос.
– Выдающееся решение неразрешимого вопроса, которое я намерен внедрить. Держать этих бездельников Серых под контролем прямо-таки тягостная задача, которую я понимаю, – фабрика в Кривом Озере производит столовые приборы, и мы часто теряем производительность только из-за характерной лености Серых.
Это было действительно интересно. Не его негативное отношение к Серым, которое было привычным для высших оттенков, но фабрика столовых приборов. У меня в голове был потенциальный план обхода ложечной проблемы.
– Правда? – сказал я, потом включил дурачка: – Но ведь вы не выпускаете ложек?
– Конечно, никаких ложек, – отрезал он, ворча на меня за банальность моего вопроса.
Из-за необъяснимой ошибки в «Книге Гармонии Манселла» производство ложек было запрещено. При последней переписи ложек на одиннадцать жителей по оценке приходилась одна ложка, не считая поварешек и прочей утвари, которая могла за них сойти. Совместное владение ложками было теперь дозволено в качестве Стандартной Переменной, так же как и поедание заварного крема вилкой. Если это Правило кажется вам идиотским, подумайте о перчатках: нам было разрешено их производить, но не носить.
– Если бы моя команда не эксплуатировала постоянно нашу рабочую силу, – продолжил Бальзамин, – весь Коллектив ел бы руками.
Мы остановились на обочине, чтобы пропустить пелотон из трех велосипедистов на велосипедах-пауках[4], которые пронеслись мимо в вихре спиц. На лицах их застыло смешанное выражение сосредоточенности, усталости и страха.
– Ярмарка Бесправилья? – спросил префект Бальзамин.
– Думаю, мы сможем выиграть гонку и пройти дистанцию за час, – сказал Карлос. – Они много тренировались и, похоже, не знают страха.
– Как велосипедисты смогли избежать запрета на зубчатую передачу Третьего Скачка Назад? – спросила Банти, несомненно выискивая нарушения, а не ради любопытства.
– Моноциклы не подпали под запрет зубчатых передач, – ответил я, – а значит, и велосипед-паук, поскольку меньшее заднее колесо было квалифицировано как «стабилизационное средство», а не колесо как таковое.
Банти хмыкнула.
– Хотя большое колесо этих великов дает им как следует разогнаться, – добавил Карлос, – но есть и недостатки: высокая посадка и чрезвычайная быстрота делают их потенциально опасными, и ездоки регулярно бьются насмерть в попытке достичь нового рекорда.
Основной причиной жертв была не только скорость – это был совершенно безумный «городской фристайл» во время состязаний, а именно обратные сальто и перевороты в воздухе.
– Я посещу Ярмарку Бесправилья, – горделиво заявила Банти, видимо, пытаясь произвести впечатление на господина Бальзамина, – и попытаюсь выиграть состязание на «самую низкую ноту» на моей чрезвычайно модифицированной супербасовой тубе. Моя нота будет за пределами человеческого слуха, но должна будет заставить громко замычать корову.
– Желаю вам удачи, – без всякого интереса бросил господин Бальзамин. – Если я чем-то могу тут помочь, держите это, пожалуйста, при себе.
– Благодарю вас, – сказала Банти, не расслышав его.
Мы ехали еще минуту, миновав дровяной склад, сыроварню и мельницу на ослиной тяге.
– Вы здесь, чтобы расследовать гибель молодого Гуммигута? – спросил Карлос Фанданго. Как городской Смотритель он водил и обихаживал наш маленький парк моделей «Т», следил за освещением центральной улицы и много еще что делал. Он видел всего 14 процентов в голубом и красном поле, что было лишь розовато-лиловой стороной сущей ерунды, но вожделенный статус Смотрителя давал ему случайные преимущества, как, например, возможность говорить с кем-то вроде господина Бальзамина без того, чтобы к нему обратились первым.
– Я выслушаю показания всех сторон с должным усердием, бесстрастно и беспристрастно рассмотрю улики, затем взвешу все факты, чтобы прийти к вердикту, который поддержит первоначальное мнение госпожи Гуммигут: смерть ее сына была грязной и неестественной, и виновники должны понести кару незамедлительно.
– Вы уже приняли решение? – спросил Карлос, глянув на меня.
– Я здесь не для того, чтобы ставить под сомнение слова высокочтимой Желтой. Я здесь лишь ради формальности. Кто-нибудь из вас знает этого самого Эдварда Бурого?
– И очень хорошо, – сказал я. – Это я.
Он уставился на меня.
– Твои тупые вопросы про ложки и атаки лебедей теперь понятны. Ты и Киноварный, и Джейн Мятлик не будете наказаны, нет, вы принесете себя в жертву, чтобы все поняли важность того, почему были написаны Правила, и что нарушение гармонии уродует возможность Коллектива наслаждаться жизнью, чистой от беспорядков и злобы.
В его устах наш смертный приговор звучал почти благородно.
– И много у вас таких слушаний? – спросил я.
– Я мало на что еще трачу время. Моя прямолинейность и желтоцентричное поведение делают меня весьма востребованным.
В этом я не сомневался, хотя это не должно было быть так: проблема заключалась даже не в Правилах, а в их неизменно жесткой трактовке, что делало их неосуществимыми. Отличие хорошего Совета от плохого состояло в том, чтобы интерпретировать их ради достижения справедливости. Раз, выехав на день в Виридиан[5], чтобы прикупить пищевых красителей, мы с папой зашли в Палату Совета чисто ради зрелища и наблюдали за интересным делом: Главный префект, вместо того чтобы обвинить женщину в убийстве собственного мужа при помощи садовых ножниц, после того как он решился на интимную близость без согласия, вместо этого обвинил ее в «безответственной беготне с ножницами». Она была должным образом признана виновной, приговорена к пятидесяти штрафным баллам и дополнительному однодневному обучению владению ножницами. Останки ее мужа втихаря отправились прямиком в переработочный цех. И никто не отрицал, что это был хороший результат.
– Это наш молниеотвод, – гордо сказала Банти, указывая на увенчанное куполом медное устройство наверху наблюдательной вышки, – общественный проект, разработанный нашей дорогой Салли Гуммигут, чтобы защитить сообщество от ударов молний.
Страшные истории о выкипании мозгов при попадании молний были третьим по популярности сюжетом в журнале «Спектр» наряду с атаками лебедей и похищеними детей Бандитами.
На самом деле, у молниеотвода было всего два неоспоримых качества: его сооружение обошлось общине в кучу наличных баллов, и оно никому не принесло пользы.
– Впечатляет, – сказал Бальзамин, но его больше заинтересовала наблюдательная вышка. Поскольку планировка большого города, городка и деревни жестко подчинялись Регламенту Архитектурного Единообразия, случайно расположенные вышки или все, что отличалось от одобренной планировки, придавало поселению уникальность, чем Восточный Кармин мог по праву гордиться.
– Вы знаете, как она функционирует? – задумался Бальзамин, словно в Кривом Озере не было наблюдательных вышек.
– Понятия не имею, – ответила Банти, – но они упоминаются в «Книге Гармонии», так что, предположительно, Наш Манселл имеет на них планы.
Обширная, слегка сужающаяся кверху структура была как минимум в три раза выше городской ратуши и, как и ратуша, и Палата Совета, была выращена из строительного перпетулита. Эта башня могла быть хранилищем, наблюдательным пунктом или даже складом самого перпетулита, напрасно ждущего своего применения для чего-то еще. Как и многое вокруг нас, прошлое было не просто неведомым, но и непознаваемым.
Мы замолчали, когда Фанданго провез нас сквозь Восточные ворота в город, в центре которого раскинулась большая открытая площадь, окруженная с севера домами выдающихся цветоносцев, а по остальной периферии окаймленная кафе, магазинами, библиотекой и лавками ремесленников, все на предписанных местах, как во всех городах класса «С». Главный зал находился посередине, и перед его открытыми дверьми стояла статуя Нашего Манселла в два человеческих роста. За пределами центральной площади находились жилища низкоцветных, кухни, мастерские и зернохранилища, сенные амбары, маслобойня и на некотором расстоянии мастерская Карлоса вместе с переработочными цехами, кожевенным заводом, Зеленой Комнатой и Серой зоной с подветренной стороны и на самом дальнем расстоянии.
Карлос остановился перед домом Гуммигутов, который было легко узнать по яркой общезримо-желтой двери. Салли Гуммигут ждала на пороге и сердечно приветствовала господина Бальзамина.
– Вот он убил моего сына, – ткнула она в мою сторону костлявым пальцем. – Хорошенько запомните его.
– Я уже ненавижу его, – ответил господин Бальзамин. – Можете всецело на меня положиться.
Я поставил чемодан Бальзамина на землю рядом с ним.
– Мне казалось, что у нас будет честное и открытое разбирательство?
– Как ты смеешь! – сказала госпожа Гуммигут. – Твое предположение о предрешенном результате оскорбительно, унизительно и неприлично. Твою книжку.
Я вздохнул, протянув ей мою балловую книжку, и лишился двадцати баллов за «оспаривание репутации старшего», десяти за «неуместность разговора» и пяти за «дополнительное неспецифичное наглое поведение».
Она вернула мне мою книжку, и я поблагодарил ее за наказание, чтобы избежать дальнейшего штрафа за «недостаточное признание личных недостатков», затем быстро удалился, прежде чем они успели обвинить меня еще в чем-нибудь.
– Надеюсь, у вас с Джейн есть в запасе хорошая стратегия, – сказал Карлос, как только мы отошли подальше. – Эти двое на все пойдут, чтобы загнать вас в Зеленую Комнату.
Несмотря на мое участие в организации побега дочери Карлоса с Северусом, он, похоже, не желал мне зла. Это могло резко измениться, если бы ему было известно, что в конце концов с ними случилось. Мне придется позаботиться, чтобы он никогда этого не узнал.
– Мы составили план, – заверил я.
– Правда?
– Да, он в основном построен на большой несбыточной надежде, а если она подведет – то тогда нам поможет пара беговых ботинок.
Томмо Киноварный
Семейство Киноварных лидировало в торговле малиновым пигментом до нелегального ценового сговора, который привел к их падению и сделал ужасно нежелательными на брачном рынке. Когда у Киноварных не осталось иного выбора, кроме как браки с Серыми, семья перестала существовать. Попав в Серую зону, все падшие цвета становились равными – пока кто-нибудь не заключит брак с повышением цвета и не начнет все сначала.
Мы припарковали «форд» возле мастерской Смотрителя и выбрались наружу. Пока Карлос проверял машину после поездки и записывал пробег в журнал, я осмотрелся. Гараж любого Смотрителя – не только Фанданго – был диковинным собранием списанной старой техники, чем он сильно напоминал «Музей Того, Что Было» в Кобальте. В том городке было два «форда» модели «Т» – первый для общего пользования, а второй для охоты на шаровые молнии: сзади на нем был установлен арбалет, заряженный медным гарпуном, при выстреле тащившим за собой провода заземления. Обе машины как минимум на тысячу лет пережили свой расчетный срок службы, и их так часто ремонтировали, что они лишь отдаленно походили на первоначальный «форд» – мы это знали, поскольку к стене было пришпилено фото.
Также в большой мастерской был пресс, токарный станок и фрезерный станок, все работавшие от списанного Вечнодвижа, который крутил блоки и передачи на вале над головой. Считалось, что Вечнодвиж вырабатывал электричество для фонаря центральной улицы, в котором угольные стержни создавали дугу чисто-белого яркого света, но никто точно не знал, поскольку генераторная была заперта, а ключа ни у кого не было.
Но куда более интересной вещью в гараже Фанданго была его гордость и радость: гиробайк, заявка Восточного Кармина на аккумуляторную спринтерскую гонку Ярмарки Бесправилья. Гиробайк был красиво собран вручную самим Карлосом и представлял собой двухколесное движущееся средство с шинами в фут шириной, низким одиночным сиденьем и короткими толстыми наклоненными вниз рукоятками внутри закрытого обтекателя.
Вести байк должна была Джейн, но поскольку наше будущее было неопределенным, ей искали замену. Амелия Киноварная – двоюродная сестра Томмо – служила Помощницей Смотрителя под руководством Фанданго и, гоняя на байке во время многочисленных испытаний, была второй по скорости на велодроме Восточного Кармина.
– У нас есть шансы? – спросил я.
– Технически у нас хороший байк, – ответил Карлос, положив руку на гладкий, полированный черно-стальной бок машины, – но придется побить Джейми «Бешеную Суку» Можжевелли, которая будет гонять за Зеленый Сектор, а это будет трудно.
– Трудно или невозможно?
– Где-то посередине. Но у нас все же есть фора: большинство команд запасают энергию байков в шести маховиках, но я втиснул еще два. Приходится чуть дольше разгоняться до полной скорости, и компенсационные механизмы для безопасного поворота посложнее, но это должно помочь.
– Гораздо важнее, – сказала Амелия, которая тоже присутствовала, – чтобы вела его именно Джейн. Я гоняю быстро, но не как она.
– Я просил де Мальву отложить разбирательство вашего дела, – добавил Фанданго, – но он сказал, что Гуммигутиха не уступит.
– Она не фанатка гонок.
– Я слышал. Сегодня после обеда будет встреча, чтобы утрясти планы нашей команды на этот год – ты когда-нибудь состязался на Ярмарке?
– Мой оттенок горчичного взял в прошлом году второе место, – ответил я, – но сам я там не был, просто передал цифрами по телеграфу: 33–71–67. Боюсь, пока Ярмарка не введет дисциплины «улучшенные методы организации очередей», мне незачем участвовать.
Вошел Томмо, поздоровался с нами и присоединился к разговору:
– Если хочешь выступать на Ярмарке, ты всегда можешь организовать команду на соревнование «как много людей может набиться в шкаф предписанного размера». Я уверен, что в этой дыре найдется достаточно идиотов.
– Не думаю, что мы будем конкурентоспособны, – сказала Амелия. – Набивание гардероба давно уже достигло предела, так что этот конкурс действительно зажился.
– Зеленые все еще участвуют, – добавил Томмо, – и часто проводят всю Ярмарку запертыми в шкафу предписанного размера. Бывают и смертельные случаи, а также ходят неподтвержденные, но все же бесспорно смачные слухи о каннибализме.
Я был бы не прочь подольше поторчать в мастерской, но мы с Томмо вообще-то пришли сюда взять пару тяпок. Хотя мы не нисходили до земледелия, борьба с наступлением вредоносных чужеродных видов считалась уделом высших хроматийцев. Мы отметили в журнале, что взяли инструменты, и выступили в направлении Восточных ворот.
– Эй, Эдди, угадай что?
– Ты собираешься с настоящего момента вести честную и безупречную жизнь и отречься от всех своих интриг и дурного поведения?
– Еще чего. Давай еще раз.
– Ты вызвался стать декоративным отшельником города?
– Что? Нет. Я получил работу редактора и фотографа в «Меркурии Восточного Кармина» после убытия Северуса.
Он казался довольным собой, поскольку урвал лакомый кусочек – можно совать нос повсюду. Но, с другой стороны, напиши что-то не то, и обеднеешь на несколько сотен баллов, а в худшем случае пойдешь на Перезагрузку. Благоразумные редакторы газет освещают проблемы с урожаем, повторяют слова Манселла, перепечатывают речи префектов и торжественно публикуют впечатляющие, но полностью вымышленные производственные показатели города.
– Понятно, – сказал я, поскольку судьба прежнего редактора меня не радовала, – и, полагаю, это значит, что тебя не привлекут вместе со мной и Джейн к разбирательству фиаско в Верхнем Шафране?
– Верно думаешь. Госпожа Гуммигут согласилась снять с меня все обвинения взамен на детальную статью в «Меркурии» по поводу того, что Желтые намного лучше, чем все думают, – специально отметив их кристальную честность, приверженность процедуре и открытость. От меня хотят, чтобы я вел репортаж с судебного разбирательства: показания, защита, обвинение, наказание, все такое. Я буду наблюдать с мест для публики.
– Значит, Салли Гуммигут отпустила тебя? Чрезвычайно великодушно с ее стороны.
– Не совсем чтобы так, – весело отмахнулся он. – Меня – как бы это сказать – оставили на черный день.
– Есть ли что-то, чего ты не сделал бы ради своего успеха? – спросил я, поскольку ни для кого не было секретом, что Салли почти регулярно использовала Томмо в постели, и это служило еще одной причиной ему ни на йоту не доверять.
– С меня сняли все обвинения, и теперь я редактор «Меркурия». Прикинь сам.
– Думаю, Виолетта тоже увильнет от разбирательства, раз у нее папаша Главный префект.
– А ты не слышал? Было установлено, что Виолетта «вне всякого сомнения» непричастна к смерти Кортленда. Она была оправдана во всех проступках, получила статус «расстроенного свидетеля, нуждающегося в сочувствии» и освобождена от работы на неделю.
– Неудивительно, – сказал я.
– Ага, – согласился Томмо, – и поскольку у Виолетты нет работы, от которой ее можно освободить, ей выдали компенсацию наличными.
– Ясно.
Мы прошли мимо цветоразборочной, зернохранилища и наблюдательной вышки и вскоре достигли границы городка, высокой дамбы со рвом, окружавшей город и увенчанной оборонительной изгородью из цеплючей ежевики, плотоядного растения, которое душит жертву, пока та не умрет с голоду или от усталости, а затем питается продуктами разложения, пока те впитываются в землю. Цеплючая ежевика не давала проникнуть внутрь большинству животных, кроме прыгучих козлов, которые ее легко перепрыгивали, а также наземных ленивцев и слонов – они просто проламывались сквозь нее.
– Мое первое назначение на Полезную Работу заключалось в том, что я сливал ненужный жир на корни этих колючек, – сказал Томмо, – и тогда я уже не особо нравился префектам.
– Моя первая Полезная Работа состояла в разрезании списанных перчаток города, чтобы использовать их на набивку игрушек и для лоскутных одеял, – ответил я.
Несмотря на запрет носить перчатки, их производство поддерживалось на предписанном уровне. Складировать их было бы непрактично, потому их пускали на переработку почти сразу же, как привозили в город.
– А ты никогда не пробовал их надевать? – спросил Томмо. – Ну, чисто по приколу?
– Возможно.
– Ну ты смелый. Я слышал, что в прошлом месяце Банти Горчичную застукали за ношением перчаток, – добавил он, – когда она подстригала колючки. Я думаю, что разбирательство по ее делу будет на разогреве перед вашим. Она соскочит, будучи Желтой, да еще при председательстве Бальзамина. Это будет то еще зрелище – перед вами еще шесть правонарушений. Я буду разносить напитки в перерыве и сдавать диванные подушки напрокат почасово. Дисциплинарные дела всегда популярны и дают возможность подзаработать несколько баллов.
Мы вышли из городка по подземному туннелю, проходившему под крутым земляным валом и закрытому с дальнего конца тяжелой деревянной дверью, затем сняли наши цветовые кружки и положили их в камеру хранения, поскольку Бандиты славились тем, что похищали ради выкупа людей высших оттенков. Но, как и с большинством страшилок, подтверждений этому, считай, не было. По пути из города я начинал ощущать неуловимое облегчение, словно с моих плеч сняли груз. Бывало, хотелось просто уйти и никогда не возвращаться, и будь что будет. Для этого был даже термин – ушельничество, – но глупая мысль об этой авантюре вскоре заглохла на корню от размышлений о множестве настоящих опасностей, ожидавших беспечного путника за пределами комфорта и безопасности города. Люди и правда пропадали – и в порядочном количестве, если судить по упоминаниям в «Спектре», – но невозможно сказать, были ли это случаи ушельничества или результат встречи с чем-то пострашнее – вроде тварей, ночи, незащищенности, голода или даже мифического Бледного Всадника[6], за которым всегда следует смерть.
Мы ослабили наши галстуки и вытащили рубашки из-под эластичных поясов в знак тихого протеста и направились прочь от города, в то же время стараясь не выйти за круг камней, обозначавших Внешние маркеры, поскольку для этого требовалось разрешение префектов, а у нас его не было.
– Вот он, вражина, – Томмо указал на одного из чужаков, которых мы должны были уничтожить.
Рододендрон медленно распространялся по земле очень давно, и моей задачей, как Главы Истребления чужеродных видов, было удостовериться, чтобы они – как и прочие вторженцы – не закрепились нигде в пределах города. Мы быстро выкорчевали его. Он был небольшим, едва ли росток, для неопытного взгляда пока немногим хуже сорняка.
– На самом деле, – продолжал Томмо, пока мы осматривали землю в поисках других побегов, – я пошел на работу в «Меркурий» не для того, чтобы писать дутую ерунду для префектов. Мне интереснее фотографировать. Северус научил меня пользоваться камерой и проявочной, прежде чем уехал – думаю, я уже приноровился к этому.
Он показал мне фото Дейзи Кармазин перед библиотекой.
– У меня достаточно химикатов, чтобы покрыть четыре стеклянных пластинки и делать тридцать бумажных отпечатков в месяц, и это заставляет меня думать вот о чем – как считаешь, у тебя получится уговорить Джейн позировать мне без одежды?
– Зачем?
– Рыночные исследования показали мне, что голое фото Джейн будет очень популярным; двадцать шесть горожан уже готовы платить по пять баллов, чтобы посмотреть, по восемнадцать – чтобы взять фото напрокат на вечер, и я охотно поделюсь прибылью с Джейн – и с тобой, естественно, за устройство сделки.
– Да если спуститься к берегу в любой день недели, можно досыта насмотреться на голые тела, в том числе и на Джейн. С чего платить за фото того, что можешь увидеть даром?
– Это другое, – возразил он, – это касается страсти. Все читают «Очень Пикантную Историю» в «Спектре», поодиночке или с кем-то особенным – это то же самое, хотя будет куда лучше, если Джейн сможет выступить в «соблазнительном образе».
– Соблазнительном образе?
– Да, или в позе «дерзкого кокетства».
– Шутишь?
– Вовсе нет. Я считаю, что это может быть очень выгодным делом, и я удивлен, что никому прежде такого в голову не приходило.
– Думаю, – сказал я, – Джейн в ответ даст тебе в глаз, а потом двинет промеж ног.
– Я тоже так подумал, – ответил Томмо, – потому и прошу тебя стать посредником, прямо кусок от сердца отрываю.
– Сам спрашивай, и пусть тебе повезет хоть кому это впарить.
– Клифтон Серый и Софи Ляпис-Лазурь ухватились за свой шанс, и я уже продал по три карточки каждого. Клифтон действительно въехал в это дело, поскольку он, почитай, самый видный красавчик в городе. Он сменил «соблазнительный образ» на «брутально-волевой». Могу понять, почему Виолетта выбрала его как приватного Серого. Хочешь глянуть?
– Нет, спасибо, и кстати, я не уверен, что префекты благосклонно посмотрят на твой проектик.
– Ты удивишься. Лично префект Смородини уже спросил, не смог бы я снять обеих моделей вместе, стоящих в дерзновенной близости.
– Это что за шум?
Мы спрятались за старой телефонной будкой, наполовину ушедшей в землю. Годы коррозии превратили железо в тонкую ржавую паутину; чихнешь – и оно осыплется хлопьями. Мы нервно переглядывались, пока не услышали знакомый свист хвоста зебры.
Тихо продвинувшись вперед сквозь мелкий кустарник, мы увидели группку штрих-зебр, с кодом из полосок. Их было чуть больше полудюжины, они нас не видели, так что я быстро шепотом прочел их коды, которые Томмо записал в тетрадку.
– Средняя, широкая, толстая, жирная, тонкая, тонкая, средняя, тонкая, жирная, широкая, средняя, тонкая, жирная, широкая…
Оставив зебр, мы перевели коды в цифры, а затем провели вычисление контрольной суммы, чтобы проверить, верно ли мы прочли код, и спустя десять минут сложения и умножения все цифры сошлись. Успели как раз вовремя – зебр спугнул какой-то шум, и они быстро исчезли в облаке пыли. Мы сели и сверились с нашим дневником опознавания животных, чтобы понять, не видели ли мы их раньше.
– Я записывал пять из этих таксонов раньше, – задумчиво сказал Томмо, – но остальные жеребята – двухлетки, если ты прочел код верно до последнего штриха.
Таксонометрические номера животных упоминались в Правилах, так что их можно было легально и безнаказанно продавать, менять, изучать и сличать. Крутые отслеживатели животных собирали номера мегафауны – гигантских ленивцев, слонов, шерстистых носорогов и прочих, – но это было хобби, которым можно было заниматься и дома, в безопасности, просто записывая коды крыс, тараканов, домашних ленивцев и поссумов.
– Мы можем продать или поменяться номерами новичков, но остальные, боюсь, хорошо известны – в Гранате есть магазин, торгующий номерами, и все зебры давно учтены.
Короткое возбуждение угасло, мы сунули записные книжки в карманы и пошли своим путем дальше.
– Ты никогда не думал, почему у всего есть штрихкод? – спросил я.
Томмо посмотрел на меня и поднял бровь.
– А зачем тебе? Не у всего обязательно должна быть причина или объяснение – разве жизнь недостаточно гнусна без тайн и непоняток, отвлекающих нас от счастья? Когда я узнал, как работает радуга, это не улучшило моей жизни, и дополнительные знания о зоологических штрихкодах не улучшат.
– Подожди, ты знаешь, как работает радуга?
Было хорошо известно, что одна и та же полоса цвета в небе по-разному видна людям с разным цветовым даром; предполагалось, что у радуги шесть цветов, но высшие Пурпурные говорили, что семь.
Томмо пожал плечами:
– Вроде того. Люси объяснила. Что-то связанное со светом и каплями воды. Я не совсем разобрался в деталях. Но смысл в том, что это знание не изменит твоей жизни – а если изменит, то это, скорее всего, нечто такое, чего лучше было не знать. По мне, лучше быть счастливым дураком, чем мертвым экспертом.
– То есть тебе нравится быть счастливым дураком?
– Пока этот вариант показал себя выгодным.
Я посмотрел на отросший ноготь моего указательного пальца, на уникальный набор полосок, выросший из ногтевого ложа. Человеческие штрихкоды пока были нечитаемы, но тоже считались таксонными – оттуда и название «указательный палец». Эти линии были очень тонкими, их было вдвое больше, чем в стандартном коде. Куда больше информации. Я как-то раз пытался расшифровывать их и получил тридцатишестизначное число, не поддававшееся декодировке. Томмо показал мне свой – в какой-то момент жизни он повредил ноготь, линии распались и теперь росли пунктиром.
– У меня нет кода, – ухмыльнулся он, – так что меня не посчитаешь. Но говоря серьезно – если ты будешь знать, откуда взялся Упавший человек, это ни на йоту не поможет ни мне, ни тебе.
Он сказал так потому, что мы пришли к точке, где более десяти лет назад неожиданно грянулся оземь какой-то человек.
