Erhalten Sie Zugang zu diesem und mehr als 300000 Büchern ab EUR 5,99 monatlich.
- Herausgeber: Strelbytskyy Multimedia Publishing
- Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
- Sprache: Russisch
В сборник «Дилижанс для сумасшедших» включены рассказы, написанные авторами благодаря наблюдениям в местах и странах, где им довелось жить или побывать — физически, иногда умозрительно. Географический перечень пусть не столь велик, но многозначителен: Россия, Украина, Азербайджан, Армения, Грузия, Иран, Израиль, Англия, США. Выстроенные авторами литературные модели из прошлого, настоящего и будущего зримо показывают, что людям различных народностей и формаций присущи сходные чувства, чаяния и устремления, основанные на их едином природно-хрестоматийном качестве — человечности. Наличие отступлений лишь подтверждает осторожно высказанный посыл.
Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:
Seitenzahl: 285
Veröffentlichungsjahr: 2025
Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:
Ähnliche
Аркадий Маргулис, Виталий Каплан
Творческий Тандем «Марк Квит»
Дилижанс для сумасшедших
В сборник «Дилижанс для сумасшедших» включены рассказы, написанные авторами благодаря наблюдениям в местах и странах, где им довелось жить или побывать — физически, иногда умозрительно. Географический перечень пусть не столь велик, но многозначителен: Россия, Украина, Азербайджан, Армения, Грузия, Иран, Израиль, Англия, США. Выстроенные авторами литературные модели из прошлого, настоящего и будущего зримо показывают, что людям различных народностей и формаций присущи сходные чувства, чаяния и устремления, основанные на их едином природно-хрестоматийном качестве — человечности. Наличие отступлений лишь подтверждает осторожно высказанный посыл.
Содержит избранные авторские тексты индивидуально-совместного исполнения.
Блюз Миссисипи на фарси
И вечером того же дня снова увидела Его — за столиком у окна. Из приоткрытых дверей «Армянского клуба» наружу плелось чьё-то уныние. Хриплый голос, петляя между аккордами, картавил:
«You're gonna be mine; little girl, you've been through 18 years of pain.[1]
You're gonna be mine; little girl, you've been through 18 years of pain…».
С закатом краски дня остыли, и бульвар Вали-Аср выглядел вкраплённым в предрешённость. Надо было пройти мимо, чтобы не привлекать внимание прохожих. Пошла без желания, чем можно скорее, украдкой поглядывая на витрину бара. Напоследок успев заметить, как Он, поднимаясь, гасил в пепельнице окурок. И стало очень заметно, что городской шум стих, так гулко отдавались шаги. Шла, спиной вбирая его взгляд, походкой непроизвольно отображая откровенность. Знала, что Он догонит — всё отчётливей, ближе и, наконец, рядом. Банальность, приличествующая обстоятельствам и возведённая на вершину блаженства.
— Леди как будто бы из Парижа? — спросил, наверняка намекая на легкомысленность одежды, мишень для докучливого фанатизма. Хотя, именно здесь — единственный островок в Тегеране, где женщине дозволено появляться с непокрытой головой.
— Это комплимент? — ответила, презрев благоразумие, но излучая слабость. Что могла тогда о нём знать? Даже, если присовокупить утренние наблюдения: заворожило, как Он безрассудно слушал уличного певца — юнца с атласной кожей. И беспечно добавила:
— Из Исфахана.
— Да простятся мои грехи! Божьим провидением землячка! — восхитился Он, — и зовут, скорее всего, Хава!?
— Нет, — открыто улыбнулась, тоже дивясь случаю и уповая на большее, чем совпадение, — наши соплеменники зовут меня Фарор.
— Воистину! — даже остановился Он, — наши сородичи знают толк в именах.
— Ничего удивительного, — заметила, тоже приостанавливаясь, — тысячелетняя закоренелость, главное, что у нас есть.
— Дело ещё и в другом, моя мадонна. В том, что я чуть ли не с пелёнок обожаю блюз, — бессильно развёл Он руки.
— Меня… — вопросительно смутилась, — с чего бы, вот незадача.
— Нет-нет, всё немного иначе. Созвучие — иллюзия безупречности. Ваше имя — синоним двух слов из миссисипского блюза: подруга и любовница, — объяснил он запросто, этим заранее вытесняя интимность.
— Или предсказание, — слегка улыбнулась, лишь обозначая недовольство, — но всё же с пелёнок предпочитаю однозначность: единственная.
В просвете улицы фиолетово густел бредовый закат.
Камни расплачивались накопленным за день жаром.
…И стало душно. От сигареты в кухонном пространстве воспламенился рассвет. Госпожа Фарор уравновесила окурок на краешке пепельницы и поднялась сварить кофе. Когда обострённость чувств достигала вершин, Фарор уходила в себя. Доставало безделицы с комариную плешь. Всего-то лоскут, пропитанный nostalji и melanholie. И убеждённость — привычное зелье от депрессии. Что именно? Предначертание. Уготованная судьба. Благодатное ожидание замужества. И блаженство, если оно состоялось. В браке, в браке — преуспеяние. Всё остальное — никчемность, пустота. А дальше, как повезёт. Кто кому встретится. Заполучить в мужья такого пехлевана[2], как Абрам Заравшан — предназначение лучшей из женщин. Бытие, вроде горной реки, вскармливающей утехами. Утехами чаще, чем огорчениями. Что огорчения? Они терзают душу, но потом испаряются. Кроме неуязвимого голыша: невзгоды — напасть, бедствие — катастрофа. В уплату за провинности. Любые, даже миниатюрные. Невнимательность или безразличие. Или ещё меньше. Разве после благоденствия не разражаются небеса гневными ливнями? Не клацает зубами прожорливое лихолетье? Не приходится ли бежать, чтобы выжить — из безвременья, обжигаясь неизвестностью, куда-нибудь, без оглядки. Существовать между непримиримостью врагов и друзей. И что ближе — прошлое или реальность? Память беспредельна, но миг не стал ни больше, ни плотнее. Загадочность и потусторонность вечности, и, увы, никто не избавлен, у всех жребий: дряхлость. Как теперь выскажется не худшая из женщин — в конце предначертанного пути? Нуте-ка. А вот: к чему ни притронься — всё самообман. Ошибка осязания и оценки восприятия. Что в остатке? Напрасность и нелепость бытия. И с ними всё же неясная надежда на нечто забытое. Ощущаемая почти достоверно — кажется, протяни руку, дотянешься. Что там? Та же лукавая завершённость: старый Абрам доживает век со своей вздорной старухой. Попутчики, удешевлённый итог. Банкротство, и сетовать на судьбу можно даже по дороге куда-нибудь. С души воротит. Давно пора побыть в одиночестве. «Абрам, я ушла на рынок» — сказала Фарор, волоча за собой пустую тележку. Бесноватый сквозняк растащил по углам её опознавательные ароматы.
Неистовствовал ветер, взвешивая над крышами сор.
За прибрежной магистралью дурно рокотал прибой.
Не зря оказался рядом. Остановился послушать. Часто заставал Его здесь, на этом месте. Давно — уже нескольких лет. Уличный певец, мальчишка с атласной кожей. Мелочь на асфальте брызгала в глаза солнцем. Двое бродяг, завороженные сиянием, алчно подступили вплотную. Возможно, Он выглядел нечестивцем, посягнувшим на их удачу. Первым движением было помочь — как следует, до профессионального зуда. Но решил оставить мальчику возможность разобраться в одиночку. Паренёк не сплоховал. Справился, как на репетиции. Стервецы, отряхивая друг друга, резво ретировались. Паренёк смотрел им вслед.
Подошёл к нему, поднял с земли помятую гитару. Повертел в руках и положил на футляр, на его обе половины, раскрытые, как для поминовения губы.
— Ты славно поёшь, брат мой, — сказал, щурясь парню в глаза.
— Благодарю, если не преувеличиваешь, — ответил со сдержанным жестом, — всего лишь речитатив, блюз.
— Как раз то, что теребит душу, — сказал доверительно, — часто вижу тебя здесь.
— Верно, — поднял, рассматривая, гитару, — я тебя тоже замечал.
— Поэтому неплохо бы послушать что-нибудь ещё из твоего репертуара. Мне пришло в голову — а что, если двинуть в магазин музыкальных инструментов? Здесь недалеко. Кстати, недавно свалилась на голову куча денег, попробуем подобрать подходящую гитару. А эту подаришь мне.
В ответ Он посмотрел взыскательно, помолчал и сказал:
— Какая-то мистика. Нельзя ли узнать — откуда ветер дует?
— Знаешь, ничего особенного, — ответил, — мужская солидарность.
— Пускай. Верю — без подделок. Но зачем тебе покалеченная гитара?
— Реставрирую. Может быть, когда-нибудь мир узнает, что она принадлежала гениальному исполнителю и непобедимому воину.
Сначала зашли в кафе. Насыщенность людей и автомобилей сменило умиротворение, беспечное, несмотря на повседневную повторяемость. Пронзительно запахло сдобой. Кофейный аромат побуждал отрешиться от прозы. Не оскаливаться на благолепие. Ведь его сестра, обездоленность, нищенствовала рядом.
В магазине музыкальных инструментов приглядели гитару. Он наскоро подобрал струны. И затянул здесь же, у прилавка:
«Before you accuse me, take a look at yourself.[3]
Before you accuse me, take a look at yourself …»
Продавец и продавщица затаились. Словно их души слились в смаковании предстоящего. Подранком взвился и затрепетал последний аккорд.
— Мои аплодисменты, — сказал он Ему, — и признание. В потасовке ты выглядел не хуже.
— Привычка, — улыбнулся в ответ, — наследие уличной жизни.
— Вот что, брат, мне нужны увёртливые мальчики. Зарплата и крыша обеспечены, а также гарантирую риск. Думаю, из тебя выйдет толк. Как ты на это смотришь?
— Погляжу, — ответил паренёк, — пока я не очень-то озабочен.
Они вернулись на улицу, в её чванливое равнодушие. И эту сонность не разбередили ни траурный чехол, проглотивший гитару с визитной карточкой между струн, ни старинный футляр с повреждённой гитарой.
Близился полдень.
Ползла, отталкиваясь от солнца, тень минарета.
Утробу тишины снова вспорол зов муэдзина.
…Со щелчком замка Абрам пошевелился. Какая разница: абсурд или банальность. Самообман, или вера в сиюминутную нескончаемость. В чахлость беззубых фантазий. И наперекор запустению — дуэт nostalji и melanholie. Возвращение в прошлое. Из надоевшей до икоты спальни. И куда же? В салон! На диван напротив стены, украшенной фрагментами прошлого. Фрагментами неотторжимого. Лучшего из жизни. Ошибка сказать, что было именно так, как помнится. Может быть, было иначе. Даже наверняка иначе, но какая разница! Перед лицом бедствия все на коленях. Лишь финиш у каждого свой. Взять мадонну Фарор. Дай ей Бог здоровья. Её финал тяжелее, чем этот, с инвалидной тростью. Посох вряд ли сгодится в бестелесности. Разве что, по привычке. Пора, пора свыкнуться с тщетностью.
Куда ни ткнись — напраслина. Лишь воспоминания придают колорит остаткам. Да и то не всегда. Единственная! Так ведь она говорила. Так и вышло. Надо же, после женитьбы и впрямь на других женщин не тянуло — будто их вообще не существовало. Почему? Смешно сказать — из-за брезгливости. Если обладание несравненной Фарор — почти нирвана, то помыслы о другой женщине разбивались о привычку. Тогда и родилась брезгливость. Вполне человеческий симптом. Значит, больше ни с кем не мог быть в близости. Значит, не брезговал только с ней. Высоконравственный симбиоз. Себе не соврёшь. Убийственный парадокс: мужчина, презирающий несвободу, подался в добровольное рабство. Апофеоз страуса, прячущего голову в песок. Надо отдать Фарор должное, она играла неудачницу, вудучи поводырём. Всегда побеждала её изворотливость. Чего греха таить? Жизнь безнадёжно позади. Что осталось? Пустота! Космос! Правда, ещё этот — всё забывается имя — новенький. Он забавен. Пунктуален, как германский бюргер, своевременно принимающий кружку пива. Наверное, родился и жил по шаблону. Вездесущая взаимная сопричастность, издержки совместного жития.
Вслушался, ничего не происходило. Как будто вообще ничего не должно было произойти. Как будто время исчезло.
Стрелку часов подтолкнул звонок в дверь.
Стену взяла на абордаж соседская мебель.
Давно ли было! Остановился у двери с табличкой «Семья Заравшан», позвонил. Дверь отворила хозяйка. Поздоровался, а она ответила, паузой обозначив расстояние. В выражении её лица угадывалось величие айсберга. Но и разочарование самоубийцы, недооценившего свою жизнестойкость. И озадачила с первой минуты знакомства:
— Мои требования, Алекс: являться вовремя, работать честно и не нарушать первых два.
— Разумеется, — ответил равнодушно, — это, кстати, мои права.
— Надеюсь, и правила тоже. Смотри, всего полчаса работы из трёх обязательных, — продолжила она, — где такое найдёшь!
— Согласен, действительно, прогрессивный подход.
— Поэтому я вправе рассчитывать на благодарность. Постарайся запомнить.
Ого, и не обожгись! Оказывается, обязан быть благодарным. Вот как легко попасться. Кажется, не подавал повода. Зато какая чопорность. И фамильярность, приспособленная к употреблению едва ли не на брудершафт! Дескать, будь строг к себе и осмотрителен. В твоём положении лучше принять всё, что есть, и не возмущаться, и с рвением выполнять. И при этом выглядеть благодарным, а значит, то и дело восхищаться достоинствами работы и работодателей. И благоговейно выслушивать напутствия.
— Твоя обязанность — помочь искупаться Абраму, — продолжила она, сдержанно приглашая в салон, — знакомься и будь внимателен.
Старик на постели доступен. Лыс, под простынёй слабость и худоба. Подошёл к нему, протянул руку. Ответное пожатие короткое и дрожащее, но отнюдь не вялое.
— Не соблаговолит ли мой друг рассказать, откуда у него изысканный сленг, — взглянул старик с проникновенностью, — я хотел знать, откуда он так хорошо знает фарси.
— Я из Азербайджана, — оживился, — на лестничной площадке, в соседней квартире, жил беженец. Иранский демократ — так он себя называл. У нас была странная дружба — мы разговаривали. Он женился на азербайджанке, напивался, а пьяный бил её и плакал.
— Несчастные соотечественники, — продолжал старик, — куда только не бежали. А многие и этого не успели.
— Часто думаю, чего людям не хватает в радостях жизни, — передёрнул плечами.
— Не всем, мой друг, не всем, но за малым исключением, — заметил старик, — не хватает вседозволенности. Власть — лакомый кусочек на острие кинжала. Во всех оболочках социального устройства. Даже в семье.
Вот так, семья Заравшан, Абрам и Фарор. Занятно — прожили жизнь, должны были повторять друг друга, как близнецы. И так не похожи. И что теперь?
Хамсин[4]вымел из пустыни горчичную пыль.
Единственное спасение — живительный глоток.
…Замок вначале не поддавался, и Абрам забрюзжал, надеясь остаться не услышанным.
— Вот так новость, — услышал в раздвигающийся просвет, — кого-кого, а тебя никак не ожидал лицезреть здесь.
— Моя Фарор резко ослабила слежку, — ответил Ему Абрам.
— Что со мной, — сказал Он, — не могу поверить собственным ушам.
— Это факт, проходи, — двинулся впереди Абрам, налегая на палку.
В салоне они расположились друг против друга. Впервые за несколько месяцев — без Фарор.
— Знаешь, сегодня не будем мыться, — сказал Абрам, — побездельничаем для разнообразия вволю.
— Как хочешь, — согласился Он, — иногда бывает восхитительным ничего не делать.
— И сегодня ты решишься остаться со мной подольше? — спросил Абрам, разглядывая палку.
— Почему бы и нет. Куда мне спешить, — снова согласился.
— Не знаю, вдруг, были планы, — сказал Абрам, — это мне некуда идти. Всё моё со мной. Могу потрогать, не выходя из квартиры. Но это грустно. Лучше начнём с кухни. Угощу тебя настоящим персидским кофе. С кардамоном. Фамильный рецепт.
И они перебрались в кухню. Он внимательно следил за руками Абрама. Руки Абрама дрожали, но выручал долголетний опыт. Кофе оказался с привкусом лимона и в меру терпким, а густой камфорный запах создавал иллюзию незапамятного знакомства.
— Хочешь ещё? — спросил Абрам.
— Нет, кофе слишком вкусен. Не стоит размножать впечатление, — ответил Он.
И они возвратились в салон.
— Зуд меня одолел, это предчувствие на хорошую новость. Помассируешь мне спину? — спросил Абрам, устраиваясь в постели, — какие у меня ещё радости. Ты ведь умеешь.
— И даже сносно.
— Смелое высказывание. Почему ты не массажист?
— Одного не хватает — лицензии.
Чувствовалось чьё-то присутствие. С фотографий на стене смотрели молодые лица. Мужчины в военной форме. Замершие войсковые шеренги.
— Как-то не выдавалось случая поинтересоваться. Спросить об этих бойцах, — сказал Он Абраму.
— Это моя эпопея. От грёз до свершений. Апогей удачи. Всё, что было, — ответил Абрам.
— А эти два человека рядом?
— Уже история: Его Величество Шах Ирана и я — ныне развалина, разбитый недугами приживала, — ответил Абрам, — а в то время начальник личной охраны, главный телохранитель Шаха.
— Ого! — присвистнул, — вот он кто — Абрам Заравшан! А парень, что на всех фото позади тебя. Твоя тень?
— Нет, мой названный брат. Когда власть в Иране захватили фундаменталисты, многим пришлось уносить ноги. В первую очередь Шаху. И я оставил названного брата вместо себя. Только ему доверял. Успел научить его всему, что умел. Мне предстояло осесть в Израиле, где ещё! Ведь я — еврей. А Он — он до сих пор при императорской семье. Уйма лет с тех пор.
Часы на стене мерно цокали, отвергая обратимость. Старческое тело предъявляло времени отдельный счёт — отметины эпохи, но вздрогнуло от звонка в дверь.
Он взглянул на Абрама, поднялся открыть.
В глазок виднелась исполинская стать.
Негаснущая вспышка, озарение души. Ещё недавно — мальчишка с гитарой под «Армянским клубом», завсегдатай тротуара на шумном бульваре Вали-Аср. И что теперь? Скользит по мрамору во Дворце Ниаваран, резиденции царской семьи! Сопричастен к жизни титулованных особ! Дышит ароматами парка, куда не заглянет прохожий! Как странно сложилось. Благословенны замыслы Всевышнего, пославшего двух бродяг поживиться скудным заработком уличного певца. И признательность благодетелю. Хотя до сих пор не понять — что именно так расположило Абрама. И не верится в чудо. В конце концов, необратимость не может быть вечной, поэтому и кажется зыбкой. Слишком уж контрастной оказалась перемена в жизни.
На центральной аллее снова показался тандем изящества, два женских силуэта, Фарах и Фарор. Шахбану[5]со своей неразлучной наперсницей.
— Наш протеже, — сказала Фарор, чуть обернувшись, — ты знаешь, дорогая, он удивительно музыкален. Его конёк — блюз.
— Да? Рада знакомству. Как твоё имя, юноша? — спросила Фарах.
— Джаваншир, — ответил и добавил, чувствуя неловкость и прилив краски к щекам, — Ваше Величество.
— Прости ему, милочка, он не по возрасту неуклюж, — смягчила ситуацию Фарор, — и пока ещё не вырос из застенчивости.
— О да, сестрица! Застенчивость — одно из уникальных человеческих проявлений, — ответила Фарах, — но скажи, Джаваншир, ведь у тебя азербайджанское имя?
— Ваше Величество, — ответил, почему-то чувствуя смутное недоверие, — я и есть азербайджанец.
— Вижу, вижу Абрам вдумчиво подошёл к выбору нашего окружения, — сказала Фарах, — итак, Джаваншир, надеюсь, ты не станешь противиться тому, что мы родственники.
Не нашёлся что ответить, в душу паводком хлынуло умиление, глаза напротив лучились.
Дворец, казалось, воспарил в поднебесье.
Стволы эвкалиптов вытянулись во фрунт.
…Сначала исполин осведомился, проживает ли здесь чета Заравшан. И, получив ответ, поторопился войти. Как ревнивый муж в спальную. Куда ещё можно было в этой квартире попасть, кроме кухни или салона? Измочаленный схирут[6]! Взгляд Абрама, как выстрел, как извержение.
— Брат мой! Неужели! Джаваншир! Наяву Джаваншир!
— Здравствуй, мой дорогой Абрам! — подхватил в объятия тщедушное тело, легко опустил и сел напротив. Стул болезненно застонал.
— У меня был зуд, предчувствие, — сказал Абрам после минуты положенного молчания и кивнул на Алекса, — вот он подтвердит.
— Слава Аллаху, застал тебя живым, — ответил, — прилетел и сразу к тебе. Здесь у меня встречи. Решу проблемы и снова сюда.
— Торопишься? У меня тоже времени в обрез. Может быть, ровно столько, чтобы дождаться тебя ещё раз. Какие новости?
— Новостей много или почти нет. Шахбану Фарах — достойная половина почившего праведника. Светлое служение. Престолонаследник честолюбив. И делает всё, чтобы возвратить престол. Наладил контакты с оппозицией. Режиму фанатиков нет дела до граждан, он беспокоится лишь о своём выживании. Многие соотечественники в изгнании контактируют с нами. Если с позволения Всевышнего Кир воцарится, мы ещё увидим рядом благословенные и дружественные знамёна Израиля и Ирана.
— И да свершится, — ответил Абрам, благоговейно приспуская веки.
— Прости, тороплюсь, — сказал, — как только освобожусь, буду у тебя снова.
— Ещё минуту. Открой шкаф и принеси.
— Что именно?
— Ты увидишь.
Из спальной вернулся с футляром.
— О Аллах, — прошептал, — разве это возможно? Столько лет? Здесь? Моя гитара?
— Сохранилась, как видишь. Теперь, наконец, зазвучит что-нибудь не подвластное времени.
Открыл футляр и вынул гитару осторожно, будто могла превратиться в пыль. Взял визитную карточку, прочёл и вернул в футляр. Подтянул струны. Запел тихо, не отрывая взгляда от Абрама.
«When you got a good friend that will stay right by your side[7],
When you got a good friend that will stay right by your side»
И, продолжая перебирать струны, речитативом, в плавном течении звуков, сказал:
— Фарах просила передать поклон Фарор. Как быть?
— Передашь, когда вернётся с рынка, — ответил Абрам.
— Передам, когда вернусь к тебе, — поднялся Джаваншир.
И они простились без лишних слов. Липко зачмокали подошвы. Проводив гостя, Алекс устроился напротив.
— Никогда не слышал, как звучит на фарси блюз, — сказал он Абраму.
— Блюз? На фарси? Как и везде. Блюз — это когда хорошему человеку плохо, — ответил Абрам, — и, чтобы не свихнуться, приходится выковыривать радости из очередного дерьма.
С закатом солнца, когда краски дня остыли, а улицы казались задрапированными в предрешённость, возвратилась Фарор. И Алекс ушёл.
И они, Абрам и Фарор, остались наедине. Дарованная судьбой встреча, роковая, как догорающая свеча, горестная, как разлука.
— Мне трудно, Фарор, — пролепетал Абрам.
— Что с тобой? — смятенно взвилась Фарор, — чего-нибудь не хватает?
— Если бы, — успокоился, — ведь больше, чем есть, мне уже не нужно.
На каменном полу бесчувственно обнялись тени.
Хищно, косо и навзничь упал вечер.
Равновесие исполосовала сирена амбуланса.
Америка, Америка
Хайфа пробуждалась. Неспешно, но верно выбиралась из полусна, своего неизменного состояния. Не война, не теракт, не наводнение и не пожар. Всё это сравнительно давно не будоражило древний город-порт, построенный ещё в римскую эпоху. Но вот военно-морские учения стран НАТО подзадоривали. В бухте настоящий морской парад: крейсеры и эсминцы, десантные корабли и тральщики, фрегаты и субмарины. Всё дышало движением. Небольшой буксир поклонился греческому фрегату, предлагая помощь. Но тот отправился поближе к итальянскому ракетоносцу. Турецкий тральщик в помощи не нуждался. Но весь флот будто съеживался на фоне американского авианосца. Этот монстр, будто заплывший сюда из далёкого будущего, заполнил собою горизонт, уничижая мелкие судёнышки, ещё несколько минут назад в смешной гордыне требовавшие буксира. Русалки поблизости наверняка зарылись поглубже в ил. Прочие беспечные ихтиандры предпочли прикрыть жабры разноцветными тельцами медуз, одновременно задействовав свои не слишком развитые, но вполне дееспособные, лёгкие. Даже Нептун, от греха подальше, прикинулся портовым кнехтом. «Эйзенхауэр», на борту которого кроме обычного экипажа находился морской десант, тем не менее, проявил благородство и остался на внешнем рейде хайфского порта. Из трёх тысяч бравых американских морпехов треть давно мусолила в руках долгожданные увольнительные, жадно всматриваясь в портовые краны, склонившие башенки в подобострастных поклонах. Краны были последней преградой между ними и затаившимся городом. Небольшие пассажирские суда, собранные из всех израильских портов, уже второй час совершали короткие круизы, доставляя экипажи в порт. Там для военных моряков был отведён отдельный причал, к которому пришвартовали громадную свежеокрашенную баржу. Пассажирские суда причаливали к ней сразу с нескольких сторон. Авианосец извергал из себя легион двухметровых близнецов, отличавшихся друг от друга лишь цветом кожи, пока их поток не иссяк.
В местные питейные заведения спешно завозили алкоголь. Много. Профсоюз жриц любви объявил о «всеобщей воинской повинности», призвав под ружьё даже удалившихся на покой сотрудниц пенсионного возраста. На берегу имперцы вели себя прилично. Почти. Во всяком случае, старались изо всех сил. Исправно платили и лишь иногда пошаливали, расправляя затёкшие в морском путешествии чресла. Громилу Доминика в компании такой же, как и он, десантуры, алкоголь не брал. Ни в ближайшем баре нижнего города, ни во втором, уже на Адаре, среди лётных техников, ни в третьем, повыше, в скоромном одиночестве. Куртизанки его чурались и, словно сговорившись, отказывали в ласках. Чем он им не угодил, этот двухметровый, бугрящийся канатами чудовищных мышц афроамериканец, было не ясно — ни ему, ни сотоварищам. Доминик оказался в одиночестве, потому что просто, банальным образом, потерялся. Вышел в уборную, а когда вернулся, не обнаружил доступных объектов. Лишь безобразная толстуха-филиппинка толкала впереди себя инвалидную коляску с антикварной старухой. До того — это он хорошо помнил — свободные девушки повстречали израильского бойца с автоматом. Автомат был едва ли не больше самого солдата. Американцы окружили воина, разглядывая его сверху, и снисходительно улыбались. С кем же он собрался драться, имея такую физическую мощь? Доминик долго бродил по городу, поражаясь тому, что никто не желал говорить на английском с привычным ему новоорлеанским акцентом. Ужасно раздражал тот факт, что люди не понимали скромных желаний простого американского десантника. Выпить, закусить и немного развлечься. Наконец, после очередного питейного заведения и, как на грех, обидного отказа падшей, но милой красотки, Доминик сильно обиделся.
В поисках счастья матрос успел забраться на вершину горы Кармель. В сердце города. Он стоял посреди самого престижного района Хайфы на центральной улице, с ненавистью оглядывая улыбающихся ему прохожих. Чему могли радоваться они в своём полуживом Израиле? И когда стайка молодых девчушек, восторженно запрокинув смазливые мордашки, зашли на третий круг вокруг гигантского моремана, тот не выдержал. Он взревел, сорвал, словно травинку, ближайший фонарный столб и ринулся в атаку на «ветряные мельницы» Святой Земли. Первую, новенький аристократический «Мерседес», аккуратно припаркованный у тротуара, он одним ударом раскроил пополам. Вторую, плебейскую «Мазду», изуродовал двумя косыми ударами от плеча, справа налево и обратно. Третья, родной ему «Шевроле», не вызвала в разъяренном гиганте никаких родственных чувств, и он, пробив капот, вогнал фонарное копьё в асфальт. Крики ужаса прохожих, предсмертные стоны сигнализаций умирающей машинерии и далёкий вой патрульных с проблесковыми маячками не могли смягчить сердце новоявленного Дон-Кихота. Чёрного рыцаря, закованного в броню мускулатуры. Вдоль дороги на несколько километров вперёд виднелись припаркованные автомобили, эти железные сорняки. И он, приезжий Косильщик, вплотную займётся их прополкой! Позади кто-то настырно гудел, с наглым бесстыдством подмигивая сине-красными вспышками. Косильшика мало интересовали заигрывания, он просто не обращал на них внимания. «Жук», доисторический немецкий «Фольксваген» позорно просел под тяжестью фонарного столба, многократно усиленной кинетической энергией удара. Несколько человечков в небесного цвета униформе неожиданно повисли на фонаре, мешая размаху. Доминик небрежным движением смахнул одного, слегка придушил второго, а третий просто взлетел на избавившимся от лишней ноши столбе туда, где нашёл краски сродни своей одежде. Где-то там, в голубом безбрежье, он, видимо, и остался, потому что когда фонарь опустился и расплющил гордого самурая «Паджеро», человечка уже не было видать окончательно. Расчистка продолжилась без помех. Косильщик успел продвинуться едва ли на сотню метров, когда пространство вокруг него полностью поглотили красно-синие всполохи. Человечки, порождённые сине-красным туманом, что-то кричали, смешно разевая рты. Маленькими ручонками, они, словно лилипуты против великана, пытались пригнуть Доминика к земле. Но тот, в отличие от Гулливера, не дремал. Поудобнее перехватив руками своё оружие, он воспроизвёл фонарным столбом метательную технику молота, раскрутившись вокруг своей оси. Помогло. Сине-красное всё ещё наседало, но его носители уже не мешали. Доминик двинулся дальше. На этот раз ему удалось продвинуться без затруднений метров на триста. Но, оказалось, разноцветное зарево лишь взяло передышку и разродилось на этот раз сильно подросшими человечками. Они, хоть изрядно покрупнели, цепляться к морпеху не торопились. Лишь перекрыли Доминику дорогу, синхронно выставив вперёд руки. Из этих рук что-то по-змеиному зашипело, и в глазах Косильщика заплясали раскалённые бесики. Сильно защипало в носу. Затем стало драить горло, сковав дыхание. Следом, как из воздуха, возникли мутанты с отвратительными на вид рылами, огромными блюдцевидными глазами и хоботами вместо ртов. Наивные израильтяне. И после этого они станут клясться, что не имеют ядерного оружия? «Ш-ш-шу!», — сообща выдохнули уродцы, и Доминик перестал видеть, дышать, осязать и даже чувствовать. Он упал на одно колено. Попытался встать, но несколько молний тут же парализовали его мышцы, следом и сознание. Морпех Доминик, гордость американского военно-морского флота, бесславно рухнул на горячий хайфский асфальт.
Очнулся он в охранной клети вместе с бойцами из других стран гостевого контингента НАТО, прислушиваясь к звукам, доносившимся из зала суда, соседним помещением.
— Следующий, — провозгласил судья, и охранники, вытащив из клети греческого матроса, едва стоявшего на ногах. Прокурор, с трудом сдерживая улыбку, зачитал обвинение. Гражданин Греции Янус Козинаки, воспользовавшись доверчивостью девицы лёгкого поведения, впоследствии избил её так, что потерпевшей потребовалась госпитализация.
— Признаёте свою вину? — спросил судья безразличным тоном. Матрос выслушал перевод.
— Ни в коем случае, — заплетающимся языком объявил грек, с монументальной уверенностью в правоте, — эта дрянь меня обманула. Когда мы легли, оказалось, что это мужик. С женской грудью, но мужик. Леди-бой. Оно заранее должно было предупредить. И я ещё целовал это дерьмо в рот…
— Матрос брезгливо, уже в который раз, отёр губы тылом ладони. Прокурор, потребовал пять дней на завершение следственных действий, и греческого моряка увели.
— Следующий.
Следующим повели португальского моремана, пытавшегося обменять на шекели фальшивую евро-купюру в одном из обменных пунктов. То, что банкноту высокого достоинства обязательно проверят на валютном детекторе, морской волк не предполагал. Возмутившись еврейской недоверчивостью, он попытался выколупать конторского служащего из небольшого окошка кассы. За сим его и застали представители правопорядка. Португалец получил свои пять дней, и его увели. Турецкий и итальянский матросы отделались тремя днями. Следующего долго не вводили. За дверью слышался шум, призывы о помощи и приглушённый рёв. Наконец, дверь распахнулась, и в зал ввели чернокожего великана, закованного едва ли не в средневековые кандалы.
Обвинение зачитывали около часа. С полторы сотни покореженных автомобилей. Изувеченное городское имущество. Перебои с электроэнергией в районе происшествия. Несколько десятков раненных в различной степени тяжести блюстителей порядка. Перекрытое на несколько часов движение транспорта на центральной улице города. Очки судьи сами собой поползли вверх, открывая расширенные от изумления глаза. Именно в этот момент двери снова открылись, и в тишине помещения наступило безмолвие. В зал при парадном мундире, орденах и регалиях чётким шагом вошёл боевой адмирал военно-морского флота США. И за ним десять, совершенно подобных арестованному морпеху, монстров в униформе военной полиции флота. Господа выстроились по обе стороны от своего военачальника и замерли неподвижными изваяниями. Подсудимый на глазах сделался меньше ростом и попытался встать по стойке смирно, но командир на него даже не взглянул. Лишь несколько секунд адмирал наблюдал за эффектом. Лицо его дышало властью. Высокий, средних лет муж с идеальной сложением смотрелся впечатляюще даже в сравнении со своими гигантами сопровождающими. Адмирал ступил вперёд и заявил беспрекословно:
— Ваша честь! От имени Соединённых Штатов Америки, американского народа, нашей армии, военного флота и от себя лично я приношу искренние извинения за отвратительный инцидент, в котором оказался замешан, присутствующий здесь в качестве обвиняемого, мой матрос. Я, адмирал военного флота США даю свои личные гарантии на… тут адмирал выдержал паузу, взглянул судье в глаза и лишь затем продолжил, — то, что все пострадавшие владельцы получат денежные компенсации, достаточные для приобретения новых автомобилей на класс выше, чем имели до этого. Городское имущество будет полностью восстановлено. Пострадавшие полицейские пройдут лечение в лучших клиниках Америки. Им тоже выплатят компенсации. Ваша честь, я прошу у вас, и в вашем лице у всего государства Израиль, лишь одного. Верните мне моего солдата. Какие бы наказания ему не грозили здесь, на моём корабле они окажутся несравнимо более тяжкими. Адмирал повторил паузу, позволяя судье осознать смысл сказанных им слов:
— И ещё, — добавил он гораздо тише, но так, чтобы слова были слышны в непререкаемом безмолвии, — без своего бойца я! Адмирал США! Кристофер Роузи! Отсюда не выйду!
Десантник Доминик, уняв дыхание, вытянулся в струнку.
Арчибальд, раб Жозефины
Они родились в одном городе, и, если встречались, то случайно, мельком, где-нибудь. Но однажды их судьбы переплелись.
Жозефина Вильгельмовна Гольдблат[8], дочь портного Вили, обшивающего сливки общества — от приходского священника до губернаторской тёщи. Заглазно Жозефину называли «Золотая бл*дь», имея в виду её фамилию и будто бы чрезмерную чувственность. Она выглядела экстравагантной.
Арчибальд Александрович Живич носил имя деда — фанатика революционера из Герцеговины, клинком окорачивавшего наскоки врагов на большевистскую Россию. Во внуке, казалось, похоронена неукротимость деда — Арчибальд смотрелся тихоней, несмотря на уголовное поприще отца и восточный крен матери. Отец сгинул в тюремных передрягах, матери не стало ещё раньше.
Побывав трижды замужем, Жозефина Вильгельмовна всерьёз задумалась о будущности дочерей, по одной от каждого из супругов. Жизнь назойливо напоминала об этом. Если бы Виля оплачивал часть расходов дочери! Но он не прощал ей эротическую неряшливость. Бывшие мужья прятались от алиментов. И Жозефине приходилось «крутиться» в одиночку. Испробовала всё — от официантки до содержанки, свести же концы с концами не удавалось, и робкая мечта переросла в убеждённость. Жозефина Вильгельмовна решилась на эмиграцию в Израиль. Мешала единственная загвоздка — требовалось согласие бывших супругов на выезд детей. Мужья возражали. Нежданно-негаданно портной Виля, взволнованный решимостью дочери, подыскал резвого адвоката. Проныра виртуозно обставил дела. Одного из супругов сразил дьявольской осведомлённостью о его криминальных просчётах. Второго соблазнил процентами от продажи Жозефиниого жилья. Третьего вызвал в суд, и суд обязал ответчика не чинить препятствий в вывозе ребёнка за границу. Перед Жозефиной распахнулись врата в Землю Обетованную. И она засобиралась.
Робость всегда причиняла Арчибальду Александровичу неудобства. Рядом с женщиной его корёжил озноб. Как-то на студенческой вечеринке он потанцевал с пышной сокурсницей, и после этого стал упорно осаждать девушку. Повстречавшись месяц-другой, добился руки и сердца. Через год молодые супруги стали родителями. Остались в родном городе, нашлась работа. Но зарплата выходила хилой. В безденежье и недостатках родились ещё две дочери.
Для Жозефины Вильгельмовны началась израильская жизнь. Сносно, пока пополнялась «корзина абсорбции[9]». Доставало на оплату квартиры, налоги, насущное. Но, когда корзина вышла, в полный рост поднялась нужда. Слабенький иврит Жозефины Вильгельмовны не позволял свободно конкурировать в поисках работы. О профессии предстояло забыть. Оставался «никаён[10]», удел репатриантов. Трудилась тяжко, зарплаты вместе с пособием матери-одиночки не хватало. И она ушла в «никаён по-чёрному». Убирала в частных квартирах, договорившись напрямую с хозяевами. В затылок дышала опасность. Стоило недоброжелателям «настучать» в налоговую службу, и за Жозефиной Вильгельмовной потянулся бы нескончаемый шлейф штрафов. Из-за безвыходности приходилось рисковать. Зато «чёрный» никаён стоил вдвое против минимума. К тому же Жозефину Вильгельмовну мучила ностальгия. Память о вкусе прохлады, насыщенном терпкостью хвои, не давала ни есть, ни спать. И Жозефина Вильгельмовна бесповоротно решила повидаться с близкими. Представляла — как там идёт жизнь. Как раз это и казалось невероятным: жизнь там идёт без неё. И стала откладывать деньги.
Арчибальда Александровича удручали невзгоды. Семья голодала. Он подрабатывал. Но работа валилась из рук. Надоедала беспризорная обида — для того ли протирал студенческие штаны, чтобы грести мусор? Он менял работу — хлопоты множились, а зарплата подрастала ничтожно. Пустые карманы, поднятые с земли окурки, приятели бомжи. В глазах жены угадывались тоска и сварливое прорицание. Давила растерянность. Зрела опухоль безвыходности, зрела и — вскрылась. Жена, безропотное существо, сразила Арчибальда Александровича обидными и непростительными, как пощёчина, словами. Захлебнувшись в горечи, он ушел из дому. Хотелось прекратить всё — но не сумел решиться. Спрашивал себя и отвечал: не смогу, страшусь смерти. Оставалось мириться. В ломбарде заложил обручальное кольцо. Память об удаче, о надежде на лучшее. Он бродил по городу, изредка ел и ночевал, где придётся. Непогода судьбы дурачила его миражами — морскими бризами, заснеженным величием гор, колоритом чужих городов. Логика тормозила психический натиск, подсвечивая сомнительность причуд.
Однажды Жозефине Вильгельмовне повезло. Подобрались богатые семьи — она убирала в квартирах, не торопясь, иногда отдыхая за беседой с хозяйкой. И улыбнулась удача — выделили социальное жильё. Через полгода Жозефина Вильгельмовна обрела финансовый простор. Отнесла в туристическое агентство паспорт, заказала билеты и улетела с дочерями в Россию. Бродила по родному городу, легко вспоминалось прошлое. Дышалось далёким и близким.
Арчибальда Александровича знали на бирже труда. Зазывали — авось, устроит работа. Или разводили руками. В который раз подался туда. Задумавшись, никого не замечая, устроился в автобусе, подле женщины у окна. Ею была Жозефина Вильгельмовна. Так и встретились их судьбы. Они, почувствовав это, разговорились. Арчибальд Александрович жаловался на невезение. Жозефина Вильгельмовна заботливо внимала. Они провели вместе день. Расходы оплачивала она, не позволяла ему платить, и это остро взволновало Арчибальда Александровича. Расставаться не хотелось обоим, она пригласила его к себе. Выезжая в Израиль, оставила за собой квартиру, и кстати, ведь цены подскочили резко.
Девочки встретили Арчибальда Александровича благосклонно. Жозефина Вильгельмовна, обзвонив родных и близких, отменила встречи. Ужинали и вместе укладывали девочек спать. А когда, наконец, остались вдвоём, принесла вина. Вино будило неясные желания, они всю ночь проговорили. Он согласился с её предложением ехать с нею в Израиль. Сначала на полгода по приглашению. А дальше — как сложится. Жозефина Вильгельмовна уверяла, что он сможет найти работу и присылать деньги семье. Оставались формальности. Ими занялись с утра. Оформлением документов и сборами. Жозефина Вильгельмовна казалась Арчибальду Александровичу издавна близкой. Будто раньше встречались, но не припомнить, когда и где. Он отправился попрощаться с семьёй. Обрадовать супругу, что нашлась работа за рубежом, и скоро будет много денег. Портной Виля провожал близких в аэропорт. «Приезжай, — встряхивал он руку Арчибальда Александровича, — за мной костюм».
И Арчибальд Александрович с головой ушёл в израильскую жизнь. Он вбирал впечатления, как губка влагу. Но усталость пересилила новизну. Невероятная тяжесть однажды опрокинула его навзничь, а когда очнулся от оглушительного сна, недоумённо всмотрелся в окна. В одном окне была ночь, а в другом, что напротив — день. Странное зрелище недолго осознавалось, и Арчибальд Александрович снова провалился в сон. Этот сон и оказался водоразделом двух жизней. Первая завершилась удручающе, зато вторая намечалась тяжкой, но желанной. Врождённое равновесие Арчибальда Александровича перестало откликаться на раздражители. Будто отмежевавшись от времени, угодило в тупик, лишь неясно мучило предчувствие развязки. То есть, если подытожить, чувствовалось вместе скольжение и невесомость. Он не смог бы объяснить это.
Работал Арчибальд Александрович за Жозефину Вильгельмовну в трёх местах. Числилась она, а работал он. Получалось, благодаря её окрепшим связям. Ему удавалось совместить три работы, вместе по восемнадцать часов в сутки. Времени на отдых оставалась пара часов в день. В автобусах он дремал, но всегда просыпался вовремя. На работе был нерасторопен, хотя трудился с желанием. Это была заслуга Жозефины Вильгельмовны. «Работать надо много, — доказывала она, — и копить деньги на дом». Дом с садом стал их мечтой. Основная работа — дневная. С двумя перерывами: утренним и обеденным. Арчибальд Александрович никогда не обедал в столовой. Его приглашали, но он отказывался. Подогревал в микроволновой печи свою похлёбку и ел где-нибудь подальше от любопытствующих взглядов. Сердобольные сослуживцы несли ему из столовой всё, что попадало под руку. У Арчибальда Александровича не бывало своих сигарет, но в кругу курящих он не отказывался выкурить презентованную сигарету. Иногда его спрашивали, сколько денег отправил домой из получки. Арчибальд Александрович задумывался и называл цифру. Но чувствовалось, что не послал. Сослуживцы между собой жалели Арчибальда Александровича, сожительницу его поругивали.
Жозефина Вильгельмовна с появлением в доме Арчибальда вздохнула свободнее. Появилась лишняя копейка. И можно было купить что-нибудь выдающееся. Вечера у неё освободились, она зачастила в парикмахерскую. Разве могла она позволить себе это в российской глубинке! Теперь и дочек определила на дополнительные занятия — одну в балетную студию, а младших на курсы английского языка и компьютеров. Счёт в банке стал ощутимо подрастать. Но и хлопот прибавилось — поднять Арчибальда на работу и обеспечить необходимым. Ведь он вставал трудно, а к концу недели падал от изнеможения.
