Erhalten Sie Zugang zu diesem und mehr als 300000 Büchern ab EUR 5,99 monatlich.
- Herausgeber: Азбука
- Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
- Serie: The Big Book
- Sprache: Russisch
Война и разлука позади. Татьяна и Александр, которые встретились в Ленинграде сорок первого, а потом расстались на долгие годы, снова вместе. Но где же прежнее счастье? Разве они не доказали друг другу, что их любовь сильнее мирового зла? У них растет чудесный сын, они живут в стране, которую сами выбрали. Однако оба не могут преодолеть разделяющее их отчуждение. Путь друг к другу оказывается тернистым; в США времен холодной войны царят страх и недоверие, угрожающие их семье. Татьяна и Александр перебираются из штата в штат, не находя пристанища, как перекати-поле, лишенное корней. Сумеют ли они обрести настоящий дом в послевоенной Америке? Или призраки прошлого дотянутся до них, чтобы омрачить даже судьбу их первенца? «Летний сад» — завершающий роман трилогии Полины Саймонс, американской писательницы, которая родилась в Советском Союзе в 1963 году и через десять лет вместе с семьей уехала в США. Спустя многие годы Полина вернулась в Россию, чтобы найти материалы для своей книги и вместе с героями пройти сквозь тяжкие испытания, выпавшие на их долю. Роман выходит в новом переводе.
Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:
Seitenzahl: 1438
Veröffentlichungsjahr: 2025
Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:
Ähnliche
Paullina SimonsTHE SUMMER GARDENCopyright © 2005 by Paullina SimonsAll rights reservedПеревод с английского Татьяны ГолубевойОформление обложки Ильи Кучмы
Саймонс П.
Летний сад : роман / Полина Саймонс ; пер. с англ. Т. Голубевой. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2025. — (The Big Book).
ISBN 978-5-389-30437-6
18+
Война и разлука позади. Татьяна и Александр, которые встретились в Ленинграде сорок первого, а потом расстались на долгие годы, снова вместе. Но где же прежнее счастье? Разве они не доказали друг другу, что их любовь сильнее мирового зла? У них растет чудесный сын, они живут в стране, которую сами выбрали. Однако оба не могут преодолеть разделяющее их отчуждение. Путь друг к другу оказывается тернистым; в США времен холодной войны царят страх и недоверие, угрожающие их семье. Татьяна и Александр перебираются из штата в штат, не находя пристанища, как перекати-поле, лишенное корней. Сумеют ли они обрести настоящий дом в послевоенной Америке? Или призраки прошлого дотянутся до них, чтобы омрачить даже судьбу их первенца?
«Летний сад» — завершающий роман трилогии Полины Саймонс, американской писательницы, которая родилась в Советском Союзе в 1963 году и через десять лет вместе с семьей уехала в США. Спустя многие годы Полина вернулась в Россию, чтобы найти материалы для своей книги и вместе с героями пройти сквозь тяжкие испытания, выпавшие на их долю.
Роман выходит в новом переводе.
© Т. В. Голубева, перевод, 2025© Издание на русском языке, оформление.ООО «Издательство АЗБУКА», 2025Издательство Азбука®
Посвящается Кевину, моему мистическому проводнику
У рек Вавилона мы сидели и плакали, когда вспоминали Сион.
Там на ивах мы повесили наши арфы.
Там пленившие нас требовали от нас песен, притеснители наши требовали от нас веселья, говоря: «Спойте нам одну из песен Сиона».
Как нам петь песнь Господа в чужой земле?
Псалом 136 (137). Новый русский перевод
Это Песнь песней Соломонова.
Песнь Соломона
Здесь лотос чуть дрожит при каждом повороте,Здесь лотос блещет меж камней...Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,Пребыть в прозрачной полумгле,Покоясь на холмах, — бесстрастные как боги, —Без темной думы о земле.
Альфред, лорд Теннисон (Перевод К. Бальмонта)
Глава 1
Олений остров, 1946 год
Панцирь
Панцирь (существительное) — твердая толстая раковина или оболочка из кости или хитина, что прикрывает части тела животного, такого как лобстер.
Когда-то давно в Стонингтоне, в штате Мэн, перед рассветом, в конце горячей войны и перед началом холодной, молодая женщина в белом, внешне спокойная, но с дрожащими руками, сидела на скамье у залива и ела мороженое.
Рядом с ней сидел маленький мальчик и тоже ел мороженое; у него было шоколадное. Они время от времени разговаривали; мороженое таяло быстрее, чем женщина успевала есть. Мальчик слушал, как она напевает ему русский романс «Гори, гори, моя звезда», стараясь научить его словам, а он, дразня ее, путал строки. Они наблюдали за тем, как возвращались к берегу ловцы лобстеров. Женщина обычно слышала крики чаек еще до того, как видела сами лодки.
Дул легчайший ветерок, чуть шевеля волосы женщины вокруг лица. Несколько прядей выбились из длинной толстой косы, спадавшей через плечо. Она была светловолосой и миловидной, с прозрачной кожей и прозрачными глазами, веснушчатой. А у загорелого мальчика были черные волосы, и темные глаза, и пухлые детские ножки.
Они как будто сидели здесь без определенной цели, но так лишь казалось. Женщина сосредоточенно наблюдала за лодками на голубом горизонте. Она могла бы посмотреть на мальчика, на мороженое, но не сводила взгляда с залива, словно он притягивал ее.
Татьяна упивалась настоящим, потому что ей хотелось верить, что вчерашнего дня нет, что есть лишь мгновение здесь, на Оленьем острове — одном из длинных пологих островов, расположенных у побережья Центрального Мэна и связанных с континентом паромом или подвесным мостом. По такому мосту длиной в тысячу футов они ехали в своем доме на колесах, старом «номаде-делюкс». Катили через залив Пенобскот, вдоль Атлантики на юг, на самый край мира, в Стонингтон, маленький городок, приютившийся между дубовыми рощами на холмах у самой оконечности Оленьего острова. Татьяна, отчаянно пытавшаяся жить только настоящим, полагала, что нет ничего более прекрасного или мирного, чем эти белые деревянные домики, построенные на склонах вдоль узких грязных дорог и смотрящие на пространство волнующейся воды, за которым она наблюдала день за днем. Это покой. Это настоящее. Все почти так, словно ничего другого нет.
Но с каждым ударом сердца, когда чайки кружили и кричали, что-то вторгалось даже на Олений остров.
В тот день Татьяна и Энтони вышли из дома, чтобы поехать к заливу, и услышали громкие голоса по соседству.
Там жили две женщины, мать и дочь. Одной было сорок, второй двадцать.
— Они снова ругаются, — сказал Энтони. — Вот вы с папой никогда не ссоритесь.
Ссора!
Если бы они ссорились...
Александр ни на йоту не повышал голос. Если он вообще говорил с ней, то никогда не менял глубокого ровного тона, как будто подражал любезному, доброжелательному доктору Эдварду Ладлоу, когда-то любившему ее в Нью-Йорке, — надежному, верному доктору Эдварду. Александр старался приобрести похожие манеры.
Ссора могла бы потребовать пробуждения соучастия в другом человеке. В соседнем доме орали мать и дочь, по какой-то причине они, случалось, препирались в это время дня, и их крики доносились из открытых окон. Хорошая новость: муж и отец, полковник, только что вернулся с войны. Плохая новость: муж и отец, полковник, только что вернулся с войны. Они ждали его, с тех пор как он уехал в Англию в 1942 году, а теперь он здесь.
Он не принимал участия в ссоре. Энтони и Татьяна вышли на дорогу и увидели, что он поставил свою инвалидную коляску в заросшем переднем дворе и впитывал солнце Мэна, подобно какому-нибудь кусту, пока его жена и дочь бесновались в доме. Женщина с сыном приостановились, поравнявшись с его двором.
— Мам, а что с ним такое? — шепотом спросил Энтони.
— Он пострадал на войне.
У полковника не было ног, не было рук, остался лишь торс с обрубками да голова.
— А он может говорить?
Они были перед его воротами.
Внезапно мужчина произнес громко и отчетливо, голосом, привыкшим отдавать приказы:
— Он может говорить, но предпочитает этого не делать.
Энтони и Татьяна остановились перед воротами и несколько мгновений наблюдали за ним. Татьяна открыла защелку, они вошли во двор. Полковник склонился влево, как мешок, слишком тяжелый с одной стороны. Руки отсутствовали почти до локтей. Ноги были отрезаны почти полностью.
— Позвольте вам помочь. — Татьяна посадила его ровно, поправила подушки, что поддерживали его с боков. — Так лучше?
— А-а, — протянул мужчина. — Хоть так, хоть эдак... — Его маленькие голубые глаза уставились на ее лицо. — А вообще знаете, чего бы мне хотелось?
— Чего?
— Сигарету. Я теперь не могу курить; не могу поднести ничего ко рту, как видите. А они... — Он кивнул в сторону дома. — Они скорее сдохнут, чем дадут ее мне.
Татьяна кивнула:
— У меня найдется. Я сейчас вернусь.
Мужчина отвернулся от нее и посмотрел на залив:
— Не вернетесь.
— Вернусь. Энтони, — сказала она, — побудь с этим милым человеком, пока мама не вернется... всего минутку.
Энтони был только рад. Подхватив его, Татьяна посадила мальчика на колено полковника:
— Ты можешь держаться за его шею.
Когда она убежала за сигаретами, Энтони спросил:
— А как вас зовут?
— Полковник Николас Мур, — ответил мужчина. — Но ты можешь называть меня Ником.
— Вы были на войне?
— Да, я был на войне.
— Мой папа тоже, — сказал Энтони.
— Ох... — вздохнул мужчина. — Он вернулся?
— Вернулся.
Прибежала Татьяна и, раскурив сигарету, держала ее у рта Николаса, пока тот курил, глубоко вдыхая дым, как будто втягивал его не просто в легкие, а в самую свою сущность. Энтони сидел на обрубке его ноги, наблюдая за тем, как тот с наслаждением вдыхал дым и с неприязнью выдыхал, как будто не хотел расставаться с никотином. Полковник выкурил две сигареты подряд, и Татьяна склонялась над ним, держа их возле его рта.
Энтони сказал:
— Мой папа был майором, а теперь ловит лобстеров.
— Он капитан, сынок, — поправила его Татьяна. — Капитан.
— Мой папа был майором и капитаном, — сказал Энтони. — Мы собираемся съесть мороженое, пока будем ждать, когда он вернется с моря. Хотите, мы принесем вам мороженое?
— Нет, — ответил Ник, слегка наклоняя голову к черным волосам Энтони. — Но это для меня самые счастливые пятнадцать минут за восемнадцать месяцев.
В этот момент из дома выскочила его жена.
— Что вы тут делаете с моим мужем? — визгливо закричала она.
Татьяна подхватила Энтони на руки.
— Я приду завтра, — быстро сказала она.
— Не вернешься ты, — возразил Ник, уставившись на нее.
И вот теперь они сидели на скамье и ели мороженое.
Вскоре послышались далекие крики чаек.
— Это папа, — затаив дыхание, сказала Татьяна.
Суденышко представляло собой двадцатифутовый шлюп с парусом, хотя большинство рыболовецких судов были оснащены бензиновым мотором. Принадлежал он Джимми Шастеру, достался ему от отца. Джимми любил эту лодку, потому что мог в одиночку выходить на ней в море и ловить лобстеров сетью. «Работа для одного» — так он говорил. А потом его рука застряла в лебедке, попав под канат, что вытягивал тяжелую ловушку для лобстеров из воды. И чтобы высвободиться, ему пришлось отрезать себе руку у запястья, что спасло ему жизнь и избавило от участия в войне, — но теперь он не мог обойтись без помощников. Проблема заключалась в том, что все матросы в последние четыре года находились в Хюртгенском лесу и при Иводзиме.
Десять дней назад Джимми стал матросом. Сегодня он был на корме, а высокий молчаливый человек, сосредоточенный, в оранжевом комбинезоне и черных резиновых сапогах, — выпрямившись, стоял на носу и пристально смотрел на берег.
Татьяна, в белом хлопковом платье, поднялась со скамьи и, когда шлюп подошел достаточно близко, хотя и не к самому берегу, замахала руками, раскачиваясь из стороны в сторону. «Александр, я здесь, я здесь», — словно говорили ее руки.
Увидев ее наконец, он помахал в ответ.
Шлюп встал у торгового причала, ловушки открыли над баками. Спрыгнув вниз, высокий мужчина сказал, что вернется, чтобы разгрузиться и прибраться, быстро ополоснул руки под краном на причале и пошел вверх по склону от причала, к скамье, где сидели женщина и мальчик.
Ребенок побежал ему навстречу.
— Привет! — сказал он и застенчиво замер.
— Привет, дружок. — Мужчина не мог потрепать волосы Энтони: его руки были слишком грязными.
Под оранжевым прорезиненным комбинезоном на нем были темно-зеленые армейские штаны и зеленый армейский джемпер с длинными рукавами, пропитанный потом, рыбой и соленой водой. Черные волосы были подстрижены коротко, по-военному, худое вспотевшее лицо украшала черная щетина.
Он подошел к женщине в ослепительном белом, все так же сидевшей на скамье. Она подняла взгляд ему навстречу — и все поднимала и поднимала, потому что он был очень высок.
— Привет.
Это прозвучало как выдох. И она перестала есть мороженое.
— Привет. — К ней он не прикоснулся. — Твое мороженое тает.
— Ох, я знаю... — Она облизнула вафельный рожок, стараясь остановить капли, но толку в том не было: мороженое уже превратилось в густое молоко и продолжало вытекать. Он смотрел на нее. — Похоже, мне его никогда не съесть до того, как оно растает, — пробормотала она, вставая. — Хочешь оставшееся?
— Нет, спасибо.
Она еще немного откусила, потом бросила рожок в урну. Он показал на ее губы.
Она облизнула их, чтобы снять остатки ванильного молока:
— Так лучше?
Он не ответил. Спросил:
— Вечером у нас опять лобстеры?
— Конечно. Как пожелаешь.
— Я пока хочу вернуться обратно и закончить работу.
— Да, конечно. А нам, может, спуститься к причалу? Подождать тебя?
— Я хочу помочь, — заявил Энтони.
Татьяна энергично встряхнула головой. Ей потом будет не отмыть с мальчика рыбный запах.
— Ты такой чистый, — сказал Александр. — Почему бы тебе не остаться с матерью? Я скоро.
— Но я хочу помочь тебе.
— Ну, тогда спускайся, может, мы найдем для тебя какое-то дело.
— Только пусть не прикасается к рыбе, — пробормотала Татьяна.
Ей не слишком нравилась работа Александра в качестве ловца лобстеров. От него несло рыбой, когда он возвращался. Все, к чему он прикасался, пахло ею. Несколько дней назад, когда она слегка ворчала, почти поддразнивая его, он сказал:
— В Лазареве ты никогда не жаловалась на то, что я ловил рыбу. — И он не шутил. Наверное, она выглядела довольно мрачно, поскольку он добавил: — В Стонингтоне нет другой работы для мужчины. Если ты хочешь, чтобы от меня пахло по-другому, нам придется куда-нибудь переехать.
Татьяна не хотела переезжать. Они только что устроились здесь.
— А насчет другого... — сказал Александр. — Я не хочу снова заводить этот разговор.
Верно, не надо вспоминать Лазарево, другой момент у моря рядом с вечностью. Но он был — в старой, пропитанной кровью стране. В конце концов, Стонингтон — с его теплыми днями и прохладными ночами, с пространством спокойной соленой воды везде, куда ни посмотри, с серебристо-синим небом и пурпурными люпинами, отражавшимися в прозрачном заливе вместе с белыми лодками, — это было больше, чем они когда-либо желали. Это было даже больше, чем они могли вообразить.
Единственной здоровой рукой Джимми замахал Александру.
— И как у вас прошел день? — спросила Татьяна, стараясь поддерживать разговор, пока они спускались к причалу.
Александр был в своих тяжелых резиновых сапогах. Татьяна чувствовала себя невероятно маленькой рядом с ним, в его подавляющем присутствии.
— Хороший был улов?
— Неплохой. Хотя большинство лобстеров были слишком маленькими, пришлось их выпустить. И много самок с икрой, их тоже отпустили.
— Тебе не нравятся самки с икрой? — Татьяна придвинулась чуть ближе, глядя на него снизу вверх.
Слегка моргнув, он шагнул в сторону:
— Они хороши, но их нужно отпустить в воду, чтобы они могли метать икру. Не подходи так близко, я грязный. Энтони, мы не сосчитали лобстеров. Поможешь их сосчитать?
Джимми любил Энтони.
— Приятель! Иди сюда. Хочешь посмотреть, сколько лобстеров поймал сегодня твой папа? Похоже, у нас их сотня, так что пока это лучший день.
Татьяна сумела заглянуть в глаза Александру.
Он пожал плечами:
— Когда мы находим в одной ловушке двенадцать лобстеров, а отпускать приходится десять, я не стал бы считать это хорошим днем.
— Два законных в одной ловушке — это отлично, Александр! — заявил Джимми. — Не беспокойся, ты это поймешь. Иди сюда, Энтони, посмотри на них!
Сохраняя уважительную дистанцию, Энтони заглянул в бак, где лобстеры, уже связанные и измеренные, карабкались друг на друга. Он говорил своей матери, что его не пугают их клешни, тем более связанные. В особенности после того, как отец объяснил ему:
— Они каннибалы, Энт. Им нужно связывать клешни, иначе они начнут есть друг друга прямо в цистерне.
Энтони спросил нарочито ровным тоном:
— Так вы уже сосчитали их?
Александр качнул головой, глядя на Джимми.
— Ох, нет-нет, — поспешно ответил тот. — Я был занят, поливал палубу из шланга. Я лишь приблизительно назвал их число. Хочешь сосчитать?
— Я не умею считать дальше двадцати семи.
— Я тебе помогу, — предложил Александр.
Поднимая лобстеров по одному, он позволял Энтони считать их, пока тот не доходил до десяти, а потом осторожно, чтобы не поломать клешни, складывал их в большие синие переноски.
Наконец Александр сказал Энтони:
— Сто два.
— Вот видишь? — обрадовался Джимми. — Четыре для тебя, Энтони. Тогда мне останется девяносто восемь. И все они отличные, большие, как полагается, с пятидюймовым панцирем — ну то есть их раковиной, приятель. Мы получим за каждого по семьдесят пять центов. Твой папа добыл сегодня для меня почти семьдесят пять долларов. Да, — добавил он. — Благодаря твоему папе я наконец могу зарабатывать на жизнь.
Он посмотрел на Татьяну, стоявшую на безопасном расстоянии от брызг воды из-под лодки. Она вежливо улыбнулась; Джимми коротко кивнул, но не улыбнулся в ответ.
Пока на рыбном рынке не начали собираться покупатели — из небольших магазинов, из ресторанов рыбных блюд, даже из курортного Бар-Харбора, — Александр мыл и приводил в порядок лодку, чистил ловушки, сворачивал канаты и ходил в конец причала, чтобы купить три бочонка сельди для приманки на следующий день, — рыбу он сложил в сетки и опустил в воду. Селедки в этот день поймали много: у него теперь было достаточно приманки для ста пятидесяти ловушек.
Он получил десять долларов за дневную работу и уже тщательно мыл руки очень крепким мылом под краном на причале, когда к нему подошел Джимми.
— Хочешь подождать и вместе со мной продать их? — Он показал на лобстеров. — Я тебе заплачу еще два доллара. А потом мы сможем выпить.
— Я не могу, Джимми. Но спасибо. Может, в другой раз.
Джимми снова посмотрел на Татьяну, солнечную и белую, и отвернулся.
Они пошли вверх по холму к своему дому.
Александр отправился принять ванну, побриться, подстричь волосы, а Татьяна, положив лобстеров в холодильник, чтобы усыпить их, вскипятила воду. Готовить лобстеров было очень легко, десять-пятнадцать минут в соленой воде. Они были очень вкусными, приятно было взламывать клешни, доставая мясо, кладя его в растопленное масло. Но иногда Татьяна думала, что скорее предпочла бы потратить на лобстеров два доллара в рыбной лавке раз в месяц, чем видеть, как Александр каждый день тратит тринадцать часов на лодке и получает четыре лобстера бесплатно. Это совсем не выглядело бесплатным. Прежде чем он вышел из ванной, она встала у двери, осторожно постучала и спросила:
— Тебе что-нибудь нужно?
За дверью было тихо. Она постучала громче. Дверь открылась, он навис над ней, свежий и выбритый, уже одетый. На нем были чистый зеленый джемпер и армейские штаны. Татьяна откашлялась и опустила взгляд. Когда она была босиком, ее губы находились на уровне его сердца.
— Что-нибудь нужно? — повторила она шепотом, чувствуя себя такой ранимой, что ей стало трудно дышать.
— Все в порядке, — ответил он, обходя ее. — Давай поедим.
Они ели лобстеров с растопленным маслом и морковью, луком и картофельным пюре. Александр съел трех лобстеров, бо́льшую часть пюре, хлеба и масла. Татьяна нашла его в Германии полностью истощенным. И теперь он ел за двоих, но все равно оставался очень худым. Она подкладывала еду на его тарелку, наполняла его стакан. Он пил пиво, воду, колу. Они тихо ели в маленькой кухне, которой домовладелица позволила им пользоваться, если они освободят ее до семи или будут готовить ужин и для нее. Они уходили до семи, и еще Татьяна оставляла ей немного пюре.
— Александр, у тебя... боль в груди?
— Нет, все в порядке.
— Вчера вечером чувствовалось — немного мягковато... — Она отвела взгляд, вспоминая прикосновение. — Еще не зажило до конца, а ты постоянно занимаешься этими ловушками. Мне не хочется, чтобы инфекция вернулась. Может, следует наложить повязку с фенолом?
— Я в порядке.
— Может, заново перевязать?
Он промолчал, просто посмотрел на нее, и на мгновение между ними, между его бронзовыми глазами и ее сине-зелеными, проскочило прошлое: Берлин, комната в помещении американской армии... Посольство, где они провели ночь, которая, как оба были уверены, была их последней ночью на земле, когда она зашивала его изодранную грудную мышцу и плакала, а он сидел неподвижно, как камень, и смотрел сквозь нее — почти как сейчас. И тогда он сказал ей: «...У нас никогда не было будущего».
Татьяна первой отвела взгляд — она всегда отводила его первой — и встала.
Александр вышел наружу, чтобы посидеть на стуле перед домом на холме, смотрящем на залив. Энтони потащился за ним. Александр сидел молча и неподвижно, а Энтони носился по заросшему двору, подбирал камни, сосновые шишки, искал червяков, пчел, божьих коровок.
— Ты не найдешь сейчас божьих коровок, сынок. Их сезон в июне, — сказал наконец Александр.
— А-а, — откликнулся Энтони. — Тогда что вот это?
Наклонившись вбок, Александр присмотрелся:
— Я не вижу.
Энтони подошел ближе.
— Все равно не вижу.
Энтони подошел еще, протягивая руку, подняв указательный палец с божьей коровкой.
Лицо Александра было уже в нескольких дюймах от нее.
— Хм... Все равно не вижу.
Энтони посмотрел на божью коровку, потом на отца и медленно, застенчиво забрался к нему на колено, чтобы снова показать насекомое.
— Ладно-ладно, — сказал Александр, обнимая мальчика обеими руками. — Теперь вижу. Вынужден признать. Ты был прав. Божьи коровки в августе. Кто бы подумал?
— А ты раньше видел божьих коровок, пап?
Александр помолчал.
— Очень давно, рядом с городом, который называется Москва.
— Это в... Советском Союзе?
— Да.
— Там у них есть божьи коровки?
— У них были божьи коровки — пока мы их всех не съели.
Энтони вытаращил глаза.
— Просто больше нечего было есть, — пояснил Александр.
— Энтони, твой отец просто шутит, — сказала Татьяна, выходя из дома и вытирая влажные руки чайным полотенцем. — Он старается быть забавным.
Энтони всмотрелся в лицо Александра:
— Это было забавно?
— Таня, — рассеянно произнес Александр, — мне не встать. Можешь принести мне сигареты?
Она быстро ушла и вернулась с сигаретами. Поскольку стул здесь был только один и сесть ей было негде, она вложила сигарету в губы Александра, наклоняясь над ним, положив руку ему на плечо, зажгла ее, а Энтони тем временем положил жучка на ладонь Александра:
— Пап, не ешь эту божью коровку! — Маленькая ручка обвилась вокруг шеи Александра.
— Не стану, сынок. Я сыт.
— А вот что забавно, — сказал Энтони. — Мы с мамой сегодня познакомились с одним человеком. Полковником. Его зовут Ник Мур.
— О, вот как? — Александр смотрел вдаль, глубоко затягиваясь сигаретой из руки Татьяны, все так же склонявшейся над ним. — И каков он?
— Он был похож на тебя, папа, — ответил Энтони. — Просто похож на тебя.
Красный лак для ногтей
Посреди ночи мальчик проснулся и закричал. Татьяна подошла к нему, чтобы успокоить. Он утих, но не захотел оставаться один в своей кровати, хотя ее отделяла от родительской лишь ночная тумбочка.
— Александр, — шепотом окликнула она, — ты не спишь?
— Уже нет, — ответил он, вставая.
Отставив в сторону тумбочку, Александр сдвинул вместе кровати, чтобы Энтони лежал рядом с матерью. Они постарались устроиться поудобнее, он лег у стены, обняв Татьяну, а Татьяна обняла Энтони, который тут же заснул. Татьяна же лишь сделала вид, что тоже спит. Она знала, что через мгновение Александр поднимется с постели.
И действительно, через мгновение он ушел. Она прошептала ему вслед: «Шура, милый...» И через несколько минут тоже встала, набросила халат и вышла из дома. Его не было ни в кухне, ни во дворе. Татьяна искала его всю дорогу вниз до причала. Он сидел на скамье, где обычно сидела сама Татьяна, ожидая возвращения Александра с моря. Она увидела вспышку его сигареты. Он был в одних солдатских штанах и дрожал. Обхватив себя руками, он раскачивался взад-вперед.
Татьяна остановилась.
Она не знала, что делать.
Она никогда не знала, что делать.
Развернувшись, Татьяна ушла в спальню. Она лежала в постели, не моргая смотрела куда-то через голову спящего Энтони, пока Александр не вернулся, замерзший и дрожащий, и не устроился рядом с ней. Она не шевельнулась, а он ничего не сказал, не издал ни звука. Лишь его холодная рука обняла ее. Они лежали так до четырех утра, когда он встал, чтобы отправиться на работу. Пока он размалывал в ступке кофейные зерна, она намазала для него маслом свежую булочку, набрала воду во фляжки и приготовила сэндвич, чтобы он взял его с собой. Он поел, выпил кофе, а потом ушел, но перед этим его свободная рука на мгновение скользнула под ее сорочку, задержалась на ягодицах и между ногами...
Они пробыли на Оленьем острове ровно пять минут, вдохнули полуденный соленый воздух, увидели рыбацкие лодки, что возвращались к берегу, — и Татьяна тут же сказала, что месяца на это место не хватит. Прежде они договорились, что в каждом штате проведут месяц, а после отправятся дальше. Сорок восемь штатов, сорок восемь месяцев, начиная с Оленьего острова.
— Месяца будет недостаточно, — повторила она, когда Александр промолчал.
— В самом деле? — наконец пробормотал он.
— Тебе не кажется, что здесь замечательно?
В ответ по его губам скользнула короткая ироническая улыбка.
На первый взгляд в Стонингтоне было все, что нужно: универсальный магазин, галантерейный магазин, хозяйственный магазин. В универмаге продавали и газеты, и журналы, и, что куда важнее, сигареты. Здесь имелись также кофейные зерна и шоколад. На севере и юге Оленьего острова держали коров — а следовательно, имелись молоко, сыр и масло, — а также и кур, которые несли яйца. Грузовые суда доставляли зерно. Хлеба было в достатке. И много яблок, груш, слив, бобов, помидоров, огурцов, лука, моркови, турнепса, редиса, баклажанов, цукини. И изобилие дешевых лобстеров, форели, разной морской и речной рыбы. И даже говядина и цыплята, хотя они их и не ели никогда. Кто бы мог поверить, что эта страна прошла через Великую депрессию и мировую войну?
Александр сказал, что на десять долларов в день не прожить.
Татьяна заявила, что этого будет достаточно.
— А как насчет туфель на высоком каблуке? И платьев для тебя? Кофе? А мои сигареты?
— На сигареты определенно не хватит. — Татьяна заставила себя улыбнуться при виде его лица. — Я шучу. Этого хватит на все.
Она не хотела упоминать о том, что сумма, которую он тратит на сигареты, почти равняется той, что они тратят на еду для всех троих в течение недели. Но зарабатывал ведь только Александр. И он мог тратить свои деньги так, как ему хотелось.
Когда она пила воскресный кофе, она говорила с ним на английском. А он отвечал на русском, выкуривая воскресные сигареты и читая воскресную газету.
— В Индокитае назревают волнения, — сказал он по-русски. — Там властвовали французы, но во время войны отдали все Японии. Японцы проиграли войну, но уходить оттуда не желают. Французы, спасенные победителями и вставшие на их сторону, хотят вернуть свои колонии. Японцы возражают. Соединенные Штаты, оставаясь нейтральными, помогают своей союзнице Франции, но они буквально стоят между молотом и наковальней, потому что помогают и Японии тоже.
— Мне казалось, Японии теперь не разрешается иметь армию? — спросила по-английски Татьяна.
Он ответил по-русски:
— Верно. Но у них есть постоянная армия в Индокитае, и, пока Штаты их не вынудят, они не сложат оружие.
Татьяна спросила на английском:
— А почему тебя все это интересует?
Он ответил по-русски:
— А-а... видишь ли... как будто и без того мало проблем... но ведь Сталин десятилетиями обхаживал этого крестьянина Хо Ши Мина, платил за его короткие образовательные поездки в Москву, поил водкой и кормил икрой, учил марксистской диалектике и отдавал ему кое-что из старых пистолетов-пулеметов Шпагина и минометов и даже неплохие американские «студебекеры», полученные по ленд-лизу, а заодно тренировал и обучал прямо на территории Советов его небольшую банду вьетконговцев.
— Учил их воевать с японцами, с которыми Советы воевали и которых ненавидели?
— Можешь не поверить, но это не так. Воевать с прежним союзником Советов, колониальной Францией. Ирония? — Александр загасил сигарету, отложил газету. — А где Энтони? — тихо спросил он по-английски, но не успел даже потянуться к руке Татьяны, как в кухню вошел Энтони.
— Я здесь, пап. А что?
Им нужна была комната, где они могли бы просто побыть вдвоем, но Энтони так не думал, и, кроме того, у старой домовладелицы такой комнаты не было. У них был выбор между крошечной комнатой рядом с кухней, в узком вертикальном домике, смотрящем на залив, с двумя двуспальными кроватями, с ванной и туалетом в конце коридора, — и их собственным домом на колесах, с одной кроватью, без ванны и без туалета.
Они заглядывали и в другие дома. В одном жила семья из пяти человек. В другом — из трех. В третьем ютились семеро, и все женщины. Поколения и поколения женщин, заполнявших белые домики, и старики, уходившие в море. И молодые мужчины — кто-то цел и невредим, кто-то нет, — понемногу возвращавшиеся с войны.
Миссис Брюстер жила одна. Ее единственный сын не вернулся, хотя Татьяна не думала, что он воевал. Какая-то фальшь звучала в словах старой леди: «О, ему пришлось уехать на какое-то время». Ей было шестьдесят шесть лет, и сорок восемь из них она вдовствовала: ее муж погиб на испано-американской войне.
— В тысяча восемьсот девяносто восьмом? — шепотом спросила Александра Татьяна.
Он пожал плечами. Его тяжелая рука слегка сжала плечо Татьяны, давая понять, что ему не слишком нравится миссис Брюстер, но Татьяне все равно было радостно ощутить его прикосновение.
— Это ваш муж, да? — с подозрением спросила миссис Брюстер, прежде чем решилась сдать им комнату. — Он не из... — Она неопределенно помахала рукой. — Потому что мне не хотелось бы иметь такого жильца в моем доме.
Александр молчал. Трехлетка спросил:
— Иметь кого?
Домовладелица прищурилась, глядя на Энтони:
— Это твой отец, малыш?
— Да, — ответил Энтони. — Он солдат. Он был на войне и в тюрьме.
— Да, — сказала миссис Брюстер, отводя взгляд. — Тюрьма — это тяжело. — Потом она прищурилась, повернувшись к Татьяне. — Что это у вас за акцент? По мне, так не американский.
Энтони чуть было не сказал:
— Рус...
Но Александр быстро загородил собой жену и сына:
— Так вы сдадите нам комнату или нет?
Она сдала комнату.
А теперь Александр спросил Татьяну:
— Зачем мы купили фургон, если не собираемся в нем жить? Мы могли бы и продать его. Напрасная трата денег.
А что бы они делали, когда попали в пустыню на западе, — хотелось бы знать Татьяне. В белые холмы Калифорнии? В Адский каньон в Айдахо? Несмотря на свою внезапную бережливость, Александр не продал дом на колесах, мечта о нем была еще свежа. Но в том-то и заключалась суть: хотя Татьяна знала, что Александру нравилась идея дома на колесах и именно он хотел купить его, ему не слишком нравилась реальность.
У Татьяны сложилось впечатление, что многое в его новой, гражданской жизни вызывало у него те же чувства.
В фургоне не было проточной воды. А Александр постоянно мыл то одну часть своего тела, то другую. Это стало результатом того, что он слишком много лет находился слишком близко от других людей. Он маниакально мыл руки; конечно, на них почти постоянно были следы рыбы, но в штате Мэн просто не было достаточно мыла, или лимонов, или уксуса, чтобы руки стали достаточно чистыми, по мнению Александра. Им приходилось платить миссис Брюстер лишних пять долларов в неделю за ту воду, что они расходовали.
Александру, возможно, нравилась идея иметь сына, но теперь рядом постоянно находился трехлетний мальчик, который никогда не отходил от матери и спал в одной комнате с ними! И забирался к ним в постель ночами. Нет, это было слишком для солдата, никогда не общавшегося с детьми.
— Ночные кошмары трудно вынести такому малышу, — объясняла Татьяна.
— Я понимаю, — очень вежливо отвечал Александр.
Возможно, когда-то Александру нравилась мысль о том, чтобы обзавестись женой, но насчет реального положения дел... Татьяна и в этом не была уверена. Может, он каждый их день искал Лазарево, но, судя по тому, как он себя вел, Татьяна вполне могла ожидать в ответ: «Какое Лазарево?»
Его глаза, прежде имевшие карамельный оттенок, стали холодными, медными, жесткими и невыразительными. Он вежливо поворачивался к ней лицом, она вежливо поворачивалась к нему. Он хотел тишины — она была тихой. Он хотел веселья — она старалась быть забавной. Он хотел еды — она кормила его до отвала. Он хотел прогуляться — она была готова идти. Ему нужны были газеты, журналы, сигареты — она приносила все. Он хотел молча посидеть на своем стуле — она молча сидела на полу рядом с ним. Все, чего он хотел, она готова была дать ему в то же мгновение.
Теперь, в середине солнечного дня, Татьяна стояла босиком перед зеркалом, в желтом полупрозрачном муслиновом платье, как у крестьянской девушки, — оценивала, определяла, изучала.
Ее волосы были распущены. Лицо тщательно вымыто, зубы чисты и белы. Летние веснушки на носу и щеках были цвета тростникового сахара, зеленые глаза сияли. Она втерла в руки шоколадное масло, чтобы смягчить их, — на случай если он возьмет ее за руку, когда они пойдут после ужина прогуляться по Мейн-стрит. Она капнула за уши мускусного масла, на случай если он наклонится к ней. Наложила немного блеска на пухлые губы и сжала их, чтобы они стали мягче и розовее. И стояла, глядя, раздумывая. Фальшиво улыбнулась, чтобы губы не выглядели надутыми, и вздохнула.
Ее ладони скользнули под платье и обхватили грудь. Соски затвердели. После рождения Энтони тело изменилось. После кормления ее грудь благодаря питательной американской еде не потеряла полноты. Несколько бюстгальтеров, имевшихся у Татьяны, теперь ей не подходили, ей было в них неловко. Вместо лифчика она иногда надевала белые обтягивающие майки, достаточно плотные, чтобы поддерживать грудь, которая имела обыкновение покачиваться на ходу, привлекая взгляды. Необязательно мужа, просто мужчин вроде молочника.
Она медленно приподняла грудь, чтобы посмотреть в зеркало на свои стройные округлые бедра, на гладкий живот. Татьяна была худощава, но все линии ее тела словно округлились после рождения Энтони — будто она перестала быть девочкой в тот момент, когда он вошел в этот мир.
Но она была девочкой со скромной грудью, когда военный с винтовкой за спиной увидел ее и перешел улицу.
Она спустила легкие трусики, чтобы рассмотреть треугольник светлых волос. Прикасалась к себе, пытаясь представить, что он мог почувствовать, когда впервые дотронулся до нее. Заметив кое-что в зеркале, Татьяна присмотрелась, потом наклонила голову, чтобы глянуть на ноги. На внутренней стороне бедер виднелись маленькие свежие синяки — следы его пальцев.
При виде их Татьяна ощутила живое биение в чреслах и тут же выпрямилась, со вспыхнувшим лицом поправила одежду и принялась расчесывать волосы, решая, что с ними делать. Александр никогда прежде не видел ее волосы такой длины: они теперь падали до поясницы. Она подумала, что ему это понравится, но он как будто и внимания не обратил. Татьяна знала, что цвет и фактура ее волос не были естественными. Она восемь месяцев назад, перед поездкой в Европу, покрасила их в черный цвет, потом старательно высветлила в прошлом месяце в Гамбурге, и теперь они были сухими и ломкими. Перестали быть шелковистыми. Может, он поэтому к ним не прикасался? Она не знала, что с этим делать.
Татьяна заплела обычную косу, оставив пряди спереди и длинный свободный конец сзади, перевязала желтой атласной лентой, на случай если он все же коснется ее волос. Потом позвала Энтони, игравшего в пыли снаружи, умыла его, убедилась, что на шортах и рубашке нет пятен, поправила ему носки.
— Зачем ты возишься в грязи, Энтони, как раз перед тем, как мы идем к папе? Ты знаешь, что должен быть аккуратным ради него.
Александру нравилось видеть жену и сына в полном порядке, когда они приходили встретить его на причале. Татьяна знала, что он доволен, когда они выглядят аккуратно, подтянуто, радостно.
Цветы в Стонингтоне выглядели ошеломляюще — высокие мерцающие люпины играли пурпурными и голубыми оттенками; Татьяна с Энтони собрали недавно немного, и теперь Татьяна вплела один в прическу — пурпурный, как сирень, по контрасту с ее золотистыми волосами, потому что раньше ему и это нравилось.
Она внимательно осмотрела свои ногти, убеждаясь в их чистоте. Оба они ненавидели грязные ногти. Теперь, когда Татьяна бросила работу и Александр был с ней, она отрастила ногти немного длиннее, потому что (хотя он никогда ничего не говорил) он молча откликался на легкие прикосновения ее ногтей.
В тот день у нее было несколько минут, и она покрасила их красным лаком.
Тогда он ничего не сказал о ногтях. (Или о сиреневых люпинах, атласе в волосах, о ее губах, бедрах, груди, белоснежных трусиках.) На следующий день спросил:
— Это в Стонингтоне продается такой изумительный лак для ногтей?
— Я не знаю. Этот я привезла с собой.
Он молчал так долго, что Татьяна подумала: он ее не слышал.
— Ну, это должно было понравиться всем инвалидам Нью-Йоркского университета.
Ах, это уже какое-то соучастие... Небольшое... но это начало. Но что на это ответить? «Это не для инвалидов»? Она понимала, что это некая ловушка, код, говоривший: «Если сиделкам не разрешается красить ногти, зачем ты купила этот лак, Татьяна?»
Позже тем вечером, за кухонным столом, она стерла лак ацетоном. Когда он увидел, что лак исчез, сказал:
— Мм... Значит, другие инвалиды не оценили красные ногти?
Она подняла на него взгляд.
— Ты шутишь? — спросила она, и у нее задрожали кончики пальцев.
— Конечно, — ответил он без намека на улыбку.
Татьяна выбросила красный нью-йоркский лак, кокетливые послевоенные нью-йоркские платья с рюшами, нью-йоркские блестящие туфли на высоком каблуке от «Феррагамо». Что-то происходило с Александром, когда он видел ее в нью-йоркской одежде. Она могла бы спросить, в чем дело, а он бы ответил, что ни в чем, и это было бы все, что он сказал бы. Поэтому Татьяна выкинула эти вещи и купила желтое муслиновое платье, и хлопковое платье в цветочек, и белое облегающее платье, и голубое — уже в Мэне. Александр все равно ничего не говорил, но стал менее молчаливым. Теперь он разговаривал с ней о разном, вроде Хо Ши Мина и его военных банд.
Она старалась, старалась быть забавной с ним, как прежде.
— Эй, хочешь услышать шутку?
— Конечно расскажи.
Они шли вверх по холму к Стонингтону следом за пыхтящим Энтони.
— Один человек много лет молился о том, чтобы попасть в рай. Однажды он шел по узкой тропе в горах, споткнулся и упал в пропасть. Но каким-то чудом зацепился за чахлый куст и закричал: «Кто-нибудь! Пожалуйста, помогите! Есть там кто-нибудь?» И через несколько минут ему ответил голос: «Я здесь». — «Ты кто?» — «Господь». — «Если ты Бог, сделай что-нибудь!» — «Послушай, ты так долго просил привести тебя в рай! Так просто разожми пальцы — и тут же очутишься в раю». Немного помолчав, человек крикнул: «Есть тут кто-нибудь другой? Прошу... помогите!»
Сказать, что Александр не засмеялся над анекдотом, было бы ничего не сказать.
У Татьяны дрожали руки, когда бы она ни думала о нем. Она дрожала дни напролет. Она ходила по Стонингтону как во сне, напряженная, неестественная. Она склонялась к сыну, выпрямлялась, поправляла платье, приглаживала волосы... Но нервное ощущение в животе не утихало.
Татьяна старалась быть немножко дерзкой с ним, меньше его бояться.
Он никогда не целовал ее на глазах у Джимми или других рыбаков, вообще на виду у кого-либо. Иногда вечерами, когда они гуляли по Мейн-стрит и заглядывали в магазинчики, он мог купить ей шоколадку, и она поднимала голову, чтобы поблагодарить его, и тогда он мог поцеловать ее в лоб. В лоб!
Как-то вечером Татьяна, устав от этого, вскочила на скамейку и обняла его.
— Хватит уже! — воскликнула она и поцеловала его в губы.
В одной руке он держал сигарету, в другой — мороженое Энтони, и ему ничего не оставалось, как прижаться к ней.
— Слезь сейчас же, — тихо сказал он, мягко отвечая на поцелуй. — Что это на тебя нашло?
Господа присяжные, леди и джентльмены, я представляю вам солдата!
Бродя вместе с Энтони по холмам Стонингтона, Татьяна познакомилась с женщинами, работавшими в магазинах, и мальчиками, развозившими молоко. Она подружилась с одной фермершей на Истерн-роуд; той было слегка за тридцать, а ее муж, морской офицер, все еще продолжал воевать с Японией. Нелли каждый день наводила порядок в доме, выдергивала сорняки в палисаднике, а потом сидела на скамейке перед домом в ожидании мужа — так Татьяна с ней и познакомилась, просто проходя мимо с сыном. После того как они поболтали пару минут, Татьяна пожалела эту женщину: та живо напомнила ей ее собственные горести, — а потом спросила у Нелли, нужна ли ей помощь на ферме. У той имелся акр земли, где росли картофель, томаты и огурцы. Татьяна кое-что понимала в этом.
Нелли с радостью согласилась, сказала, что может платить Татьяне два доллара в день из армейского жалованья мужа.
— Это все, что я могу пока что себе позволить, — пояснила она. — Когда мой муж вернется, я смогу платить вам больше.
Но война кончилась уже год назад, а от него все еще не было вестей. Татьяна твердила, что не стоит беспокоиться.
Как-то за кофе Нелли слегка разоткровенничалась:
— А что, если он вернется, а я не буду знать, как с ним разговаривать? Мы были совсем недолго женаты, когда он отправился на войну. Вдруг окажется, что мы совсем чужие друг другу?
Татьяна покачала головой. Ей было знакомо такое.
— А твой муж когда вернулся? — с легкой завистью спросила Нелли.
— Месяц назад.
— Повезло тебе.
Вмешался Энтони:
— Папа не возвращался. Он никогда не возвращался. Мама мне позволяет его искать.
Нелли непонимающе уставилась на Энтони.
— Энтони, пойди поиграй минутку снаружи. Дай нам с Нелли договорить.
Татьяна растрепала волосы Энтони и выставила его за дверь.
— Уж эти детишки в наши дни... Ты их учишь думать, что говоришь. Я даже не поняла, о чем это он.
В тот вечер Энтони сообщил Александру, что мама нашла работу. Александр задал ему несколько вопросов, и Энтони, радуясь тому, что его расспрашивают, рассказал Александру о Нелли, и ее картошке, и помидорах, и огурцах, и о ее муже, которого дома нет, и как Нелли придется отправиться искать его.
— Вот как мама поехала и нашла тебя.
Александр перестал спрашивать. Он лишь сказал после ужина:
— Мне казалось, ты говорила, что мы проживем на десять долларов в день.
— Это просто для Энтони. На его леденцы и мороженое.
— Нет. Я буду работать вечерами. Если я помогу продавать лобстеров, будет еще два доллара.
— Нет! — Татьяна тут же понизила голос. — Ты и так много работаешь. Очень много. Нет. А мы с Энтони все равно целыми днями играем.
— Это хорошо, — кивнул он. — Играйте.
— У нас есть время на все. Мы с ним будем рады ей помочь. И, кроме того, — добавила Татьяна, — она так одинока.
Александр отвернулся. И Татьяна отвернулась.
На следующий день Александр, вернувшись с моря, сказал:
— Скажи Нелли, пусть прибережет свои два доллара. Мы с Джимми договорились. Если я поймаю больше ста пятидесяти законных лобстеров, он будет платить мне дополнительно пять долларов. И потом еще пять за каждые пятьдесят сверх ста пятидесяти. Что думаешь?
Татьяна подумала:
— Сколько у вас ловушек на траулере?
— Десять.
— По два законных лобстера на ловушку... не больше двадцати на раз... одна ловушка в час, потом вытащить их, снова забросить... этого недостаточно.
— Когда речь обо мне, — сказал он, — ты разве не превращаешься в милого маленького капиталиста?
— Ты дешево продаешь себя. Как лобстера.
Джимми тоже должен был это понимать — рыночная цена на лобстеров росла, и Александр получал много предложений с других лодок, поэтому Джимми изменил условия даже без просьбы, стал платить Александру лишних пять долларов за каждые пятьдесят сверх первых пятидесяти. Вечером Александр так уставал, что с трудом удерживал в руках стакан с пивом.
Татьяна мариновала помидоры Нелли, варила Нелли томатный суп, старалась готовить томатный соус. Татьяна научилась готовить очень хороший томатный соус у своих друзей из Маленькой Италии, почти как будто и сама была итальянкой. Ей хотелось и для Александра приготовить томатный соус, такой, какой обычно готовила его мать-итальянка, но для этого нужен был чеснок, а на Оленьем острове его ни у кого не было.
Татьяна скучала по Нью-Йорку, вспоминала о шумном людном рынке по утрам в субботу в Нижнем Ист-Сайде, о своей веселой подруге Викки, о работе в госпитале на острове Эллис. И поэтому чувствовала себя виноватой: она тосковала по прежней жизни, хотя и не могла так жить без Александра.
Татьяна одна работала на поле, а Нелли занималась с Энтони. Татьяне понадобилась неделя, чтобы перекопать все поле Нелли — сто пятьдесят бушелей картофеля. Нелли поверить не могла, что его так много. Татьяна договорилась с универмагом по пятьдесят центов за бушель и заработала для Нелли семьдесят пять долларов. Нелли была потрясена. А Александр после двенадцати часов на лодке помогал Татьяне перевезти все сто пятьдесят бушелей в магазин. В конце недели Нелли все же заплатила Татьяне те же два доллара за день.
Когда Александр это услышал, он на мгновение даже лишился голоса.
— Ты сделала ей семьдесят пять долларов, ты перетащила все эти долбаные бушели вверх по холму за нее, и ты продолжаешь называть ее подругой, хотя она заплатила тебе гроши?
— Тише... не надо... — Татьяна не хотела, чтобы Энтони услышал солдатские выражения, старательно оберегая его от таких вещей.
— Может, ты в конце концов не такой уж хороший капиталист, Таня.
— У нее нет денег. Она же не получает сто долларов в день, как получает благодаря тебе Джимми. Но знаешь, что она предложила? Переехать к ней. У нее две свободные спальни. Мы могли бы их получить даром и платить ей только за воду и электричество.
— В чем подвох?
— Никаких подвохов.
— Должен быть. Я это слышу в твоем голосе.
— Нет ничего такого... — Татьяна сжимала и разжимала пальцы. — Она просто сказала, что, когда ее муж вернется, нам придется переехать.
Александр загадочно посмотрел на Татьяну через стол, потом встал и отнес свою тарелку в раковину.
Руки Татьяны дрожали, когда она мыла посуду. Ей не хотелось его расстраивать. Нет, возможно, это была не совсем правда. Возможно, она хотела заставить его сделать что-то. Он был так чрезвычайно вежлив, так исключительно любезен! Когда она просила его о помощи, откликался мгновенно. Таскал этот чертов картофель, выносил мусор. Но делал это совершенно автоматически. Когда он сидел, курил и смотрел на воду, Татьяна не знала, где витают его мысли. Когда Александр выходил из дома в три часа ночи и дрожал на скамье, Татьяна предпочитала не знать, где он. Была ли она с ним? Татьяна не хотела знать.
Закончив уборку, она вышла наружу, чтобы сесть на гравий у его ног. Почувствовала, что он смотрит на нее.
— Таня... — прошептал он.
Но Энтони увидел мать, сидевшую на земле, и тут же устроился на ее коленях, демонстрируя четырех найденных им жуков, два из которых были жуками-оленями. Когда она глянула на Александра, он уже не смотрел на нее.
Когда Энтони заснул и они легли в свою двуспальную кровать, Татьяна прошептала:
— Так ты хочешь этого — переехать к Нелли?
Кровать была настолько узкой, что они могли спать только на боку. Если Александр поворачивался на спину, он занимал весь матрас.
— Переехать на время, пока ее муж не вернется и она не выкинет нас, потому что ей захочется уединиться с мужчиной, пришедшим с войны? — сказал Александр.
— Ты... сердишься? — спросила она, как бы умоляя: «Пожалуйста, рассердись!»
— Конечно нет.
— У нас самих могло бы быть больше уединения в ее доме. Она дает нам две комнаты. Это лучше, чем одна здесь.
— Правда? Лучше? — спросил Александр. — Здесь мы рядом с морем. Я могу сидеть и курить, глядя на залив. Нелли живет на Истерн-роуд, где мы только и будем чуять что соль и рыбу. А миссис Брюстер глухая. Думаешь, Нелли тоже глухая? Если Нелли будет рядом с дверью нашей спальни, с ее молодым слухом и пятью годами без мужа, как ты думаешь, это создаст нам уединение? Хотя, — добавил он, — вдруг тебе кажется, что уединения может быть меньше?
«Да, — хотелось сказать Татьяне. — Да. Как в моей коммунальной квартире в Ленинграде, где я жила вместе с бабушкой, дедом, мамой, папой, сестрой Дашей — помнишь ее? — и с братом Пашей — помнишь его? Где туалет был в конце коридора, и нужно было пройти через кухню к лестнице, никогда не освещенной нормально и никогда не убиравшейся, и этим туалетом пользовались десять других жильцов... Где не было горячей воды, чтобы четыре раза в день принимать душ, и не было газовой плиты, чтобы приготовить четырех лобстеров. Где я спала в одной постели с сестрой, до тех пор пока мне не исполнилось семнадцать, а ей двадцать четыре, до той ночи, когда ты увел нас на Дорогу жизни». Татьяна с трудом подавила болезненный стон.
Она не могла — не хотела — перестатьдумать о Ленинграде.
Другая возможность была лучше. Да, другой путь — тут и говорить не о чем.
Эта кровоточащая рана открывалась каждую ночь. Днем они хлопотали, как будто им это нравилось, как будто они в этом нуждались. Не так давно Александр и Татьяна нашли друг друга в другой стране, а потом как-то пережили войну и как-то добрались до люпинового Оленьего острова. И ни один из них не имел представления, как именно, но в три часа ночи, когда Энтони просыпался и кричал, словно его режут, а Александр дрожал на скамье, а Татьяна судорожно пыталась забыть, — тогда они понимали как.
Запятнанные ГУЛАГом
Он так безупречно держался с ней...
— Хочешь еще немножко? — спрашивал, например, он, поднимая кувшин с лимонадом.
— Да, пожалуйста.
— Хочешь прогуляться после ужина? Я слышал, там у залива продают какое-то итальянское мороженое.
— Да, это было бы неплохо.
— Энт, а ты что думаешь?
— Пойдем! Прямо сейчас!
— Ну, подожди чуть-чуть, сынок. Нам с твоей матерью нужно закончить.
Так официально. Сматерью.
Он открывал перед ней дверь, он ставил для нее банки и кувшины на высокие кухонные полки. Было так удобно, что он столь высок ростом: он заменял стремянку.
А она? Делала то же, что всегда, — в первую очередь для него. Готовила для него, подкладывала еду на его тарелку, обслуживала. Наливала спиртное. Накрывала на стол и убирала со стола. Стирала его одежду, аккуратно складывала. Застилала их маленькие кровати, меняла простыни. Готовила ему ланч, чтобы он взял его с собой на лодку, и для Джимми тоже, потому что у однорукого Джимми не было женщины, которая сделала бы ему сэндвич. Она брила ноги, и купалась каждый день, и вплетала в волосы атласные ленты — для него.
— Что-нибудь еще тебе хотелось бы? — спрашивала она.
Могу я сделать еще что-то? Хочешь еще пива? Хочешь прочесть первую страницу газеты или вторую? Хотелось бы тебе поплавать? Может, набрать малины? Ты не замерз? Ты устал? Ты всем доволен, Александр? Ты — всем — доволен?
— Да, спасибо.
Или...
— Да, еще немножко, спасибо.
Так любезно. Так вежливо. Прямо как в романах Эдит Уортон, которые Татьяна читала в то время, пока Александр отсутствовал в ее жизни. «Эпоха невинности», «В доме веселья»...
Случались и моменты, когда Александр не бывал так безупречно вежлив.
Как в тот особенный день, когда стих ветер, а Джимми страдал от похмелья... или это было тогда, когда Джимми страдал от похмелья, а ветра не было? В любом случае Александр вернулся рано, когда Татьяна его не ожидала, и пришел за ней, когда она была еще на картофельном поле Нелли. Энтони был в доме, пил молоко вместе с Нелли. Татьяна, с перепачканными землей руками, с раскрасневшимся лицом, спутанными волосами, выпрямилась навстречу ему, в ситцевом летнем платье без рукавов, узком в талии, облегавшем бедра, с широким вырезом.
— Эй! — удивилась она радостному сюрпризу. — Ты почему так рано?
Он промолчал. Он поцеловал ее, и на этот раз не прохладно и бесстрастно. Татьяна даже не успела вскинуть руки. Он увлек ее далеко в поле, толкнул на землю, покрытую картофельной ботвой, и ее платье стало таким же грязным, как ее рука. И единственным предварительным действием было то, что он сдернул платье с ее плеч, обнажая грудь, и задрал подол над бедрами.
— Посмотри, что ты натворил! — прошептала она потом.
— Ты в этом платье похожа на деревенскую молочницу.
— Платью теперь конец.
— Мы его отстираем. — Он все еще задыхался, но уже был отстранен.
Татьяна прислонилась к нему, тихо бормоча, заглядывая ему в лицо, пытаясь поймать взгляд, надеясь на интимность.
— А капитану нравится, когда его жена похожа на деревенскую молочницу?
— Да, очевидно.
Но капитан уже вставал, поправлял одежду, протягивал ей руку, чтобы помочь подняться с земли.
С тех пор как Александр вернулся, Татьяна сосредоточилась на его руках и по контрасту на своих. Его ладони были как большое блюдо, на котором он нес свою жизнь. Они были крупными и широкими, темными и квадратными, с тяжелыми большими пальцами, но остальные пальцы были длинными и гибкими, словно он мог играть на пианино точно так же, как тащить ловушки с лобстерами. Крупные суставы, выпуклые вены, ладони, покрытые мозолями. Все было в мозолях, даже кончики пальцев, огрубевшие оттого, что он тысячи миль нес тяжелое оружие, затвердевшие от сражений, ожогов, рубки леса, похорон людей. Его руки отражали всю извечную борьбу. Не нужен был прорицатель, или ясновидящий, или читающий по ладоням, достаточно было одного взгляда на линии этих рук, одного мимолетного взгляда, и ты сразу понимал: человек, которому они принадлежали, делал все... и был способен на все.
И это заставляло Татьяну присмотреться к ее собственным крепким рукам. Среди прочего эти руки работали на военном заводе, они изготавливали бомбы, и танки, и огнеметы, работали в полях, мыли полы, копали ямы в снегу и в земле. Они таскали санки по льду. Они занимались умершими, ранеными, умирающими; ее руки знали жизнь и борьбу и все равно выглядели так, словно их весь день держали в молоке. Маленькие, чистые, без мозолей, без распухших суставов и вздутых вен, ладони светлые, пальцы тонкие. Татьяну они смущали — они были мягкими и нежными, как руки ребенка. Кто-то заключил бы, что эти руки ни дня в жизни не работали — и не могли бы!
И теперь, в середине дня, после того как он неподобающим образом обошелся с ней на ухоженном картофельном поле Нелли, Александр протягивал ей огромную темную руку, чтобы помочь подняться, и ее белая рука исчезла в его теплом кулаке, когда он поставил ее на ноги.
— Спасибо.
— Спасибо тебе.
Впервые очутившись на Оленьем острове, вечером, после того как Энтони наконец заснул, они поднялись вверх по крутому холму, туда, где стоял их дом на колесах, на дороге рядом с лесом. Войдя внутрь, Александр снял с нее одежду — он всегда настаивал на том, чтобы она обнажалась для него, хотя в большинстве случаев сам не раздевался, оставаясь в футболке или безрукавке. Татьяна как-то раз спросила: «Не хочешь тоже раздеться?» Он ответил, что нет. И она больше не спрашивала. Он целовал ее, гладил, но никогда не говорил ни слова. Никогда не называл по имени. Мог целовать, прижимать к себе, отвечать на ее жадные поцелуи — иногда даже слишком сильно, хотя она ничего не имела против, — а потом овладевал ею. Она стонала, не в силах сдержаться, и было некогда время, когда он жил ради ее стонов. Сам же он никогда не издавал ни звука, ни до того, ни во время, ни даже в конце. Он задыхался под конец, словно произнося «ХА». Но даже не всегда заглавными буквами.
Многое изменилось между ними. Александр больше не впивался в нее губами, не шептал разное, не ласкал ее с головы до ног, не зажигал керосиновую лампу... даже не открывал глаза.
Шура. Только Татьяна, нагая, в доме на колесах, в этой их новой жизни называла его так, этим обожаемым уменьшительным именем. Иногда ей казалось, что ему хочется зажать руками уши, чтобы не слышать ее. В фургоне было темно, очень темно; видеть что-то было невозможно. И он был в одежде. Шура. Поверить не могу, что снова касаюсь тебя.
В их фургоне не было романов Эдит Уортон, не было «Эпохи невинности». Александр брал ее, пока ей становилось нечего отдать, но он все равно продолжал ее брать...
— Солдат, милый, я здесь, — могла шептать Татьяна, раскрывая объятия, беспомощно протягивая к нему руки, сдаваясь.
— Я тоже здесь, — мог сказать Александр, не шепотом, просто вставая и одеваясь. — Пойдем обратно. Надеюсь, Энтони еще спит.
Это было неожиданно. Его протянутая рука, помогающая ей встать.
Она была беззащитна, истощена, она была открыта. Она могла отдать ему все, чего он захотел бы, но...
Ох, это не имело значения. Просто в том, как Александр молча и жадно, по-солдатски, не как супруг, вел себя, было нечто такое, в чем он нуждался, чтобы заглушить крики войны.
На грани слез она как-то раз спросила его, что с ним происходит — что происходит с ними, — и он ответил:
— Тебя запятнал ГУЛАГ.
И тут их прервал пронзительный детский крик, донесшийся снизу. Уже одетый Александр бегом бросился вниз.
— Мама! Мама!
Старая миссис Брюстер поспешила в его комнату, но лишь сильнее напугала Энтони.
— МАМА! МАМА!
Александр обнял его, но Энтони не был нужен никто, кроме его матери.
Но когда она ворвалась в комнату, он и ее не захотел. Он ударил Татьяну, отвернулся от нее. У него началась истерика. Ей понадобилось больше часа, чтобы успокоить его. В четыре Александр встал, чтобы отправиться на работу, и после той ночи Татьяна и Александр перестали ходить в дом на колесах. Он стоял брошенный на поляне на холме, между деревьями, а они, оба одетые, в тишине, подушкой, или его губами, или его рукой на ее лице, заглушали ее стоны, исполняя танго жизни, танго смерти, танго ГУЛАГа, поскрипывая проклятыми пружинами на двуспальной кровати рядом с беспокойно спящим Энтони.
Они пытались сойтись в течение дня, когда мальчик на них не смотрел. Проблема состояла в том, что он всегда их искал. К концу долгих тоскливых воскресений Александр был молчалив от нетерпения и неудовлетворенности.
Однажды поздним воскресным днем Энтони, как предполагалось, играл в переднем дворике с жуками. Татьяна должна была готовить ужин. Александр, предположительно, должен был читать газету, но на самом деле он сидел под ее пышной юбкой на узком деревянном стуле, стоявшем вплотную к кухонной стене, а она стояла над ним, обхватив ногами его колени. Они тяжело дышали, их ноги подрагивали; Александр поддерживал ее движущееся тело, положив ладони ей на бедра. И в момент пика мучительных ощущений Татьяны в кухню вошел Энтони:
— Мама?
Рот Татьяны открылся в страдальческом «О!». Александр прошептал: «Тсс!» Она сдержала дыхание, не в силах обернуться, переполненная его неподвижностью, твердостью, полнотой внутри ее. Она впилась длинными ногтями в плечи Александра и изо всех сил старалась не закричать, а Энтони стоял за спиной своей матери.
— Энтони, — заговорил Александр почти спокойным голосом, — можешь ты дать нам минутку? Пойди наружу. Мамочка сейчас выйдет.
— Тот мужчина, Ник, он снова у себя во дворе. Он хочет сигарету.
— Мама сейчас придет, малыш. Пойди во двор...
— Мама?
Но Татьяна не могла обернуться, не могла заговорить.
— Выйди, Энтони! — велел Александр.
В общем, Энтони ушел, Татьяна перевела дыхание, Александр увел ее в спальню, запер дверь и довел дело до конца, но что делать в будущем, она не знала.
Вот чего они точно не делали, так это не говорили об этом.
— Хочешь еще немного хлеба, еще вина, Александр? — могла спросить она.
— Да, спасибо, Татьяна, — отвечал он, опустив голову.
Капитан, полковник и сиделка
— Пап, могу я поплыть с тобой на лодке? — Энтони повернулся к отцу, сидевшему рядом с ним за завтраком.
— Нет, малыш. Для маленьких мальчиков опасно находиться в лодке для ловли лобстеров.
Татьяна всматривалась в них обоих, слушая, впитывая.
— Я не маленький. Я большой. И я буду вести себя хорошо. Обещаю. Я буду помогать.
— Нет, дружок.
Татьяна откашлялась:
— Александр... э-э-э... если и я пойду с вами, то смогу присмотреть за Энтом.
— Джимми никогда прежде не пускал на судно женщин, Таня. У него сердечный приступ случится.
— Да, конечно, ты прав. Энт, хочешь еще овсянки?
Энтони, доедая завтрак, не поднимал головы.
Иногда ветер был удачным, иногда — нет. А если ветра не было вовсе, тралить было трудно, несмотря на героические усилия Джимми поднять парус. Поскольку в лодке их было всего двое, Александр опускал косой треугольный парус, и, пока шлюп качался в Атлантике, они сидели и курили.
Джимми как-то сказал:
— Черт побери, приятель, почему ты всегда носишь рукава до запястий? Ты же помрешь от жары. Закатай рукава. Сними рубашку.
А Александр ответил:
— Джимми, друг, забудь ты о моей рубашке, почему бы тебе не купить новую лодку? Ты бы заработал куда больше денег. Я знаю, это лодка твоего отца, но сделай себе услугу, вложись ты в чертову новую лодку!
— На новую лодку у меня нет денег.
— Возьми ссуду в банке. Они там готовы помогать людям встать на ноги после войны. Возьми кредит на пятнадцать лет. С теми деньгами, что ты сделаешь, ты расплатишься за два года.
Джимми разволновался. И внезапно сказал:
— Давай пополам.
— Что?
— Это будет наша лодка. И мы поделим заработок.
— Джимми, я...
Джимми вскочил, расплескав пиво:
— Мы возьмем матроса, еще двенадцать ловушек, поставим чан на тысячу с лишним литров для лобстеров. Ты прав, мы заработаем кучу денег.
— Джимми, погоди... ты не то придумал. Мы здесь не останемся. — Александр сидел, держа в пальцах сигарету.
Джимми откровенно расстроился:
— А зачем вам уезжать? Ей здесь нравится, ты тоже так говоришь. Ты работаешь, у мальчика все в порядке. Зачем уезжать?
Александр сунул сигарету в рот.
— У тебя же будут свободные зимы, чтобы делать что захочется.
Александр покачал головой.
— Но тогда зачем ты искал работу, если обосновался здесь всего на какой-то месяц?
— Я искал работу, потому что она мне нужна. На что бы мы жили, как ты думаешь?
— Мне не доводилось работать вот так, полный день, с довоенных дней, — сердито сказал Джимми. — И что мне делать, когда ты уедешь?
— Сейчас многие возвращаются с войны, — возразил Александр. — Найдешь кого-то другого. Извини, Джим.
Джимми отвернулся и принялся отвязывать канат от паруса.
— Прекрасно. — Он не смотрел на Александра. — Но скажи, кто еще будет работать так, как ты?
Тем вечером Александр сидел на своем стуле, показывая Энтони, как завязывать простой бегущий узел с помощью свайки, пока они оба ждали Татьяну, чтобы отправиться на вечернюю прогулку, и тут раздались крики у соседей; но что было необычным, так это вмешательство мужского голоса.
Вышла Татьяна.
— Мама, ты слышишь? Он им отвечает!
— Я слышу, сынок. — Они с Александром переглянулись. — Вы готовы?
Они вышли за ворота и медленно пошли по дороге — и всё пытались разобрать слова, а не просто услышать голоса на повышенных тонах.
— Странно, да? — сказал Александр. — Полковник спорит.
— Да, — ответила Татьяна таким тоном, каким другой сказал бы: «Разве не фантастично?»
Он удивленно посмотрел на нее.
Они пытались расслышать. Минутой позже в соседский двор выскочила мамаша, толкая инвалидное кресло с Ником по высокой траве. Она чуть не упала сама и не перевернула мужа.
Выкатывая кресло в палисадник, женщина крикнула:
— Вот, сиди! Теперь рад? Ты хочешь здесь сидеть в одиночестве, чтобы все, кто идет мимо, таращились на тебя, как будто ты зверь в зоопарке, ладно, давай! Мне уже плевать. Мне вообще на все плевать.
— Это уж слишком очевидно! — закричал полковник, когда она помчалась прочь. Он задыхался.
Татьяна и Александр опустили головы. Энтони сказал:
— Привет, Ник!
— Энтони! Тихо!
Энтони открыл калитку и вошел в палисадник:
— Хочешь сигарету? Мама, иди сюда!
Татьяна посмотрела на Александра.
— Можно дать ему сигарету? — шепотом спросила она.
Но это Александр подошел к полковнику, слегка скривив лицо и согнувшись, достал из своей пачки сигарету, зажег и поднес к губам полковника.
Мужчина вдохнул, выдохнул, но не с таким пылом, как тогда с Татьяной. И молчал.
Татьяна положила руку на плечо Ника. Энтони принес ему рогатого жука, дохлую осу, вялую картофелину:
— Смотри. Погляди на осу!
Ник посмотрел, но промолчал. Сигарета успокоила его. Он выкурил еще одну.
— Хотите выпить, полковник? — внезапно спросил Александр. — Там на Мейн-стрит есть бар.
Ник кивнул в сторону дома:
— Они меня не отпустят.
— А мы их не спросим. Представьте, как они удивятся, когда выйдут — а вы исчезли! Подумают, вы сами скатились с холма.
Это заставило полковника Николаса Мура улыбнуться.
Такая картинка стоит всех криков, что начнутся потом. Ладно, поехали.
«Суизи» был единственным баром в Стонингтоне. Детям туда входить не позволялось.
— Я отведу Энтони на качели, — сказала Татьяна. — А вы двое развлекитесь.
В баре Александр заказал два виски. Держа оба стакана, он чокнулся ими и поднес выпивку ко рту Ника. Жидкость исчезла в один глоток.
— Пожалуй, закажем еще по одному?
— Знаешь, — сказал Ник, — а почему бы тебе не взять для меня целую бутылку? Я не пробовал спиртного уже восемнадцать месяцев. Я тебе верну деньги.
— Не беспокойся, — сказал Александр и купил Нику и себе бутылку «Джек Дэниелс».
Они устроились в углу, куря и попивая.
— Так что такое с твоей женой, полковник? Почему она вечно раздражена?
Они придвинулись поближе друг к другу, полковник в кресле, капитан рядом.
Ник покачал головой:
— А ты посмотри на меня. Разве ее можно винить? Но не беспокойся... армия собирается вскоре дать мне круглосуточную сиделку. Она будет обо мне заботиться.
Они посидели молча.
— Расскажи мне о твоей жене, — попросил Ник. — Она меня не боится. Не то что другие здесь. Она уже видела такое?
Александр кивнул:
— Да, она такое видела.
Лицо Ника просветлело.
— А ей нужна работа? Армия будет ей платить десять долларов в день за уход за мной. Что скажешь? Немножко лишних денег для твоей семьи.
— Нет, — качнул головой Александр. — Она достаточно долго была сиделкой. Хватит с нее. — И добавил: — Да нам и не нужны деньги, у нас все в порядке.
— Да ладно, всем нужны деньги. Ты мог бы купить свой дом, а не жить у этой чокнутой Джанет.
— А что ей тогда делать с сыном?
— Приведет с собой.
— Нет.
Ник замолчал, но сначала огорченно фыркнул. Наконец он сказал:
— Мы в листе ожидания на сиделку, но не можем пока ее получить. Их недостаточно. Они все уезжают. Их мужчины возвращаются, они хотят завести детей, они не желают, чтобы их жены работали.
— Да, — согласился Александр. — И я не хочу, чтобы моя жена работала. В особенности сиделкой.
— Если я не получу сиделку, Бесси говорит, что отправит меня в армейский госпиталь в Бангоре. Говорит, мне там будет лучше.
Александр влил в горло полковника еще порцию так необходимого ему виски.
— Они-то точно будут счастливее, если я окажусь там, — сказал Ник.
— Пока они не выглядят счастливыми.
— Нет-нет. До войны они были отличными.
— А где тебя ранили?
— В Бельгии. Арденнская операция. Чин имеет свои привилегии и всякое такое. Но взорвался снаряд, мои капитан и лейтенант погибли, а я обгорел. Может, все и обошлось бы, но я пролежал на земле четырнадцать часов, прежде чем меня подобрал какой-то взвод. Началось заражение, спасти конечности не удалось.
Еще по глотку, еще сигарета.
Ник сказал:
— Им бы лучше было просто оставить меня в том лесу. Тогда все было бы кончено для меня пятьсот пятьдесят дней назад, пятьсот пятьдесят ночей назад.
Он понемногу успокоился благодаря виски и сигаретам. И пробормотал наконец:
— Она такая хорошая, твоя жена.
— Да.
— Такая свежая, молодая. Так приятно на нее смотреть.
— Да, — ответил Александр, закрывая глаза.
— И она не кричит на тебя.
— Верно. Хотя, полагаю, иногда ей этого хочется.
— Ох, если бы моя Бесси умела так сдерживаться. Она ведь раньше была милой женщиной. А дочка была чудесной девочкой.
Еще глоток, еще сигарета.
— А ты после возвращения замечал, — заговорил Ник, — что женщины многого просто не знают? Не хотят знать. Они не понимают, каково это было. Они видят меня вот таким и думают, что хуже и быть не может. Они не знают. Это пропасть. Ты проходишь через что-то такое, что меняет тебя. Ты видишь то, что невозможно видеть. А потом бредешь как во сне через реальную жизнь, страдая неврозом. Знаешь, когда я думаю о себе, у меня есть ноги. Во сне я постоянно марширую. А когда просыпаюсь, то лежу на полу — упал с кровати. Я теперь сплю на полу, потому что я постоянно скатываюсь во сне. Когда я сам себе снюсь, я держу оружие, я прикрываю батальон. Я в танке, кричу. Я всегда кричу во сне. Туда! В ту сторону! Огонь! Прекратить огонь! Вперед! Вперед! Огонь, огонь. Огонь!
Александр опустил голову, его руки безвольно упали на стол.
— Я просыпаюсь и не понимаю, где я. А Бесси спрашивает: в чем дело? Ты не обращаешь на меня внимания. Ты ничего не сказал о моем новом платье. И в итоге ты живешь с кем-то, кто готовит тебе еду и раздвигает перед тобой ноги, но ты этих людей совсем не знаешь. Ты их не понимаешь, а они не понимают тебя. Вы просто чужаки, оказавшиеся рядом. Во снах после марша, с ногами, я всегда ухожу, бреду куда-то, долго. Я не знаю, где я, но только не здесь, не с ними. С тобой такое бывает?
Александр тихо курил, проглотил еще порцию виски, еще одну.
— Нет, — сказал он наконец. — У нас с женой противоположная проблема. Она держала оружие, она застрелила тех, кто пришел ее убить. Она была в госпиталях, на фронте... Она была в лагере для перемещенных лиц и в концентрационном лагере. Она умирала от голода в замерзшем городе в блокаду. Она потеряла всех, кого любила. — Александр опрокинул в горло полстакана виски, но все равно не удержался от стона. — Она знает, видит и понимает все. Может, теперь чуть меньше, но это моя вина. Я не был уж очень... — Он умолк на полуслове. — Не был откровенен. Наша проблема не в том, что мы не понимаем друг друга. Наша проблема в том, что мы делаем. Мы не можем смотреть друг на друга, не можем просто болтать, не можем прикоснуться друг к другу, не ощутив креста на наших спинах. У нас просто никогда не бывает ни капли покоя. — Еще одна порция виски скользнула в горло Александра.
Неожиданно в их темном углу возникла Татьяна.
— Александр... — зашептала она. — Уже одиннадцать часов. А тебе вставать в четыре.
Он холодно посмотрел на нее.
Она покосилась на Ника, который глянул на нее с понимающим видом.
— Что вы ему рассказывали?
— Мы просто вспоминали. Старые добрые времена, что привели нас сюда.
Александр слегка заплетающимся языком сообщил, что ему и правда пора, встал, опрокинув свой стул, и вышел шатаясь. Татьяна осталась наедине с Ником.
— Он рассказывал мне, что вы были сиделкой.
— Была.
Он умолк.
— Вам что-то нужно? — Она положила руку ему на плечо. — Что именно?
Его влажные глаза умоляли.
— У вас есть морфин?
Татьяна выпрямилась:
— Где болит?
— Болит вся эта чертова колода, что осталась от меня. Найдется достаточно морфина для этого?
— Ник...
— Пожалуйста. Пожалуйста. Столько морфина, чтобы я уже никогда ничего не чувствовал.
— Ник, бога ради...
— Когда что-то станет невыносимым для вашего мужа, он может взять оружие, которое чистит, и просто вышибить себе мозги. Но что делать мне?
Ник не мог прикоснуться к Татьяне, он наклонился в ее сторону.
— Кто вышибет мозги мне, Таня? — прошептал он.
— Ник, прошу вас! — Ее руки выпрямили его, но он выпил слишком много и все равно кренился.
Вернулся Александр, не слишком крепко стоявший на ногах. Ник замолчал.
