Навола E-Book

Паоло Бачигалупи

• Herausgeber: Азбука
• Kategorie: Fantasy und Science-Fiction
• Serie: Звезды новой фэнтези
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 657

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Другой мир. Другое солнце. Другие боги. Другое прошлое. Но так много сходства с прошлым нашего мира. В Наволе, процветающем торговом городе-государстве, власть принадлежит нескольким олигархическим семьям. Самая успешная из них, ди Регулаи, раскинула свои щупальца по всему миру. Ее престиж, влиятельность и богатство грандиозны, но защищать их приходится, не считаясь ни с какими жертвами. Юному Давико ди Регулаи судьбой определено унаследовать «невидимую империю», и уже сейчас он подвергается беспощадным испытаниям на пригодность к этой миссии. Его экзаменаторы — не только родная семья и ее союзники, но и заклятые враги, явные и тайные, в которых нет недостатка. А самый суровый и беспристрастный судья — его собственная совесть. От автора знаменитых антиутопий «Заводная» и «Водяной нож» — грандиозная историческая фэнтези с сеттингом, близким к итальянскому позднему Средневековью.

Leseprobe

18+

Paolo Bacigalupi

NAVOLA

Copyright © 2024 by Paolo Bacigalupi

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved

Перевод с английского Ксении Егоровой

Серийное оформление Виктории Манацковой

Оформление обложки Егора Саламашенко

Карта выполнена Ириной Дудиной

Бачигалупи П.

Навола : роман / Паоло Бачигалупи; пер. с англ. К. Егоровой. — СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2025. — (Звезды новой фэнтези).

ISBN 978-5-389-27149-4

Другой мир. Другое солнце. Другие боги. Другое прошлое.

Но так много сходства с прошлым нашего мира.

В Наволе, процветающем торговом городе-государстве, власть при надлежит нескольким олигархическим семьям. Самая успешная из них, ди Регулаи, раскинула свои щупальца по всему миру. Ее престиж, влия тельность и богатство грандиозны, но защищать их приходится, не счи таясь ни с какими жертвами.

Юному Давико ди Регулаи судьбой определено унаследовать «неви димую империю», и уже сейчас он подвергается беспощадным испытани ям на пригодность к этой миссии. Его экзаменаторы — не только родная семья и ее союзники, но и заклятые враги, явные и тайные, в которых нет недостатка. А самый суровый и беспристрастный судья — его собствен ная совесть.

От автора знаменитых антиутопий «Заводная» и «Водяной нож» — грандиозная историческая фэнтези с сеттингом, близким к итальянскому позднему Средневековью.

Впервые на русском!

© К. С. Егорова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025Издательство Азбука®

Посвящается Анджуле

Глава 1

Драконий глаз. Шар больше человеческого черепа, помутневший и закристаллизовавшийся, но по-прежнему пылавший внутренним огнем, словно живой. Отец хранил его рядом с перьями на столе, за которым подписывал пергаменты: долговые обязательства и договоры о поставках льна, чугуна, смолы неры, кардамона, шелка и лошадей. На столе, за которым давал ссуды на строительство кораблей и войну. Драконий глаз лежал рядом с сэгским кинжалом и золотым символом высокого поста калларино.

Стены отцовского кабинета были заставлены торговыми кодексами и записями обо всех договорных обязательствах с контрагентами из чужих земель. Он любил говорить, что его дело — торговля, а чаще — обязательства, и он всегда получает плату. Так он обзавелся сэгским кинжалом и печатью калларино — в оплату обязательств.

Однако драконий глаз он купил в далеком Зуроме.

В подлинности артефакта не могло быть никаких сомнений. Он не был круглым, как вы могли подумать, и сохранил тяжи закристаллизовавшихся драконьих нервов — тонкие осколки, острые, как кинжалы, выходили из задней стороны, и потому он скорее напоминал слезу, нежели глазное яблоко.

Острые нервные тяжи делали его похожим на огненную комету, увековеченную фресками Арраньяло на потолке ротонды Каллендры, комету, наблюдавшуюся в небесах от Лозичи до Паньянополя и упавшую на нашу грешную землю. Казалось, глаз полыхал яростью самих небес — жизненной силой, которую не могла загасить даже смерть.

В детстве я любил играть в отцовской библиотеке с гончей — и иногда замечал краем глаза эту вещь. Окаменелость, которая не была костью, самоцвет, который не был камнем.

Я назвал свою гончую Ленивкой, потому что она стряхивала свою лень лишь для того, чтобы поиграть со мной — и ни с кем другим. Когда я оказывался поблизости, она принималась вилять хвостом и искать меня, а потом мы носились по галереям отцовского палаццо, туда-сюда по широким коридорам, сквозь дворики, портики, крытые галереи и сады, вверх-вниз по широким лестницам жилых комнат, круг за кругом по тугой спирали защитной башни. Наши крики и лай эхом отдавались от камней и паркета, отскакивали от портретов моих предков, заполняли залы с высокими расписными потолками, где вечно вышагивал Бык Регулаи.

Нам двоим разрешалось бегать по всему палаццо, и мы воспринимали это как должное, что свойственно лишь юным и невинным, но, оказываясь в отцовской библиотеке, по каким-то причинам, которых не понимали рассудком, однако чувствовали подсознательно, мы умолкали, словно воры в квартале Сангро.

Дракон требовал поклонения — даже у невежественных детей и длинноногих щенков.

Подлинность шара сомнению не подлежала — в отличие от его родословной. Торговец, продавший глаз отцу, утверждал, будто он принадлежал змею, более столетия державшему в страхе пески и красные скалы Зурома, прежде чем его наконец убил великий воин с алмазным мечом.

Воин преподнес глаз жадному султану, чтобы предотвратить ужасную войну и спасти принцессу. Этим история не исчерпывалась: в ней была светозарная красота девы, которую держал в заточении султан, похотливость и распутство жестокого правителя, злобные чары, которыми султан пытался обмануть воина, победоносное разбивание цепей девы и, наконец, трагическое предательство. Падение империй. Время и песок. Древние города становятся легендой...

В чем можно было удостовериться, так это в том, что глаз обнаружили в гробнице могущественного правителя — не уточняя, было ли это научным открытием или откровенным грабежом, — но в любом случае цепочка событий доставила находку в караван торговца, который проследовал по торговым путям через ледяные перевалы Хим и Харат, по белопенным волнам Лазурного океана в наш прекрасный город Наволу, бьющееся сердце банка мерканта1 всех земель, что говорили на амонских диалектах, и наконец глаз попал к моему отцу, Девоначи ди Регулаи, который славился своим богатством и влиянием на побережье Лазури.

Что бы ни говорил торговец о происхождении глаза, отец считал, что дракон умер не от меча героя, а от старости. И если меч действительно пронзил чешую огромного чудовища, это произошло при разделке трупа, а не в героической битве. Драконы неуязвимы для человеческих мечей. Даже для алмазных.

Однако отец все равно купил глаз, не торгуясь (и увековечив имя торговца заплаченной ценой), и водрузил на свой стол. Когда люди приходили к нему, чтобы подписать контракт или дать обязательство, он заставлял их клясться на глазе дракона. Так он давал партнерам понять, что они имеют дело не с каким-то мелким ростовщиком c Куадраццо-Маджи, а с Девоначи ди Регулаи да Навола — и ничто не защитит их, когда он потребует плату за свои обязательства.

У моего отца был драконий глаз.

Которого не было у давно скончавшегося султана из Зурома.

И у короля далекого Шеру.

И у нашего собственного калларино Наволы.

На самом деле никто не мог похвастаться драконьим глазом. Разве что драконьей чешуйкой. Или хотя бы окаменелостью, которую можно было выдать за зуб. Но эта ужасная кристаллическая память о могуществе была чем-то совершенно иным. Похожая на кошачью радужка сохранила оранжевый цвет, хотя поверхность глаза и помутнела. Он источал свет, который не погасила даже смерть.

Когда бы я ни оказывался в отцовской библиотеке, глаз словно следил за мной. Жадно следил всякий раз, когда я входил. Он наводил жуть — но, буду честен перед Амо, он и манил меня.

Когда отца не было, когда он уезжал на очередную встречу с должниками нашей обширной торговой империи, я прокрадывался в библиотеку и смотрел на глаз: на матовый блеск поверхности, на заключенную в кошачьей радужке пламенную ярость. Размером с мою голову, он с бешенством взирал на наши мелкие человеческие дела. На то, как мы покупаем и продаем тюки шерсти чампы и мешки пшеницы.

Он меня пугал.

И притягивал.

И однажды я коснулся его.

Глава 2

Быть может, следует рассказать поподробнее о моем отце и его сфере деятельности. Кем были мы, носившие архиномо Регулаи? Кем были мы, что отец мог позволить себе приобретение такого артефакта?

Имя Регулаи очень старое, оно появилось еще до Амо и со временем стяжало славу. Мои предки видели огромную волну, смывшую тысячи людей, когда Лазурный океан обрушил на нас свой гнев; было это еще в старой империи. Мы пережили чуму Скуро, когда она обрушилась на наши земли, оставив за собой горы трупов, покрытых черными пустулами. Подобно многим наволанцам, мы бежали в горы, когда великая столица Торре-Амо не устояла перед хурами, и Амонская империя разбилась вдребезги, и мелкие герцоги, жрецы и головорезы провозгласили себя правителями, и войны за славу и земли охватили весь Лазурный полуостров.

И подобно многим, когда войны кончились, мы вернулись на берег моря, в нашу возлюбленную Наволу.

Вначале Регулаи были простыми торговцами шерстью: покупали ее у крестьян и пастухов горной Ромильи, а потом везли из диких мест к цивилизации и продавали наволанской гильдии ткачей. Затем они освоили искусство счета и письма. Постепенно наши предки стали скорее горожанами, чем сельскими жителями. Мы обосновались на Виа-Лана, Шерстяной улице, спереди стука ткацких станков, запаха красок для ткани и вечной болтовни мерканта2, торговавшихся с ткачами. Мы посылали доверенных людей за шерстью, а сами учились писать и скреплять контракты, используя свое имя в качестве гарантии. Мы давали небольшие ссуды другим торговцам, страховали их от бандитов и диких тварей — и постепенно наш дом обрел репутацию и известность.

Однако городскими архиномо нас сделал мой прадед.

— Дейамо ди Регулаи чрезвычайно оскорбился бы, услышав ваши жалобы, что работа скривери3 скучна, — сказал отцовский нумерари4 Мерио.

Тогда я был весьма юн, не старше восьми-девяти лет в свете Амо, и уроки письма наводили на меня тоску. Я отчаянно желал оказаться на залитой солнцем улице вместе с Ленивкой, моим новым щенком, у которого были шелковистые толстые лапы и похожий на плетку виляющий хвост. Вместо этого я был вынужден сидеть в полумраке нашего банковского скриптория рядом с Мерио, окруженный скривери, нумерари и абакасси5, которые скрипели перьями и щелкали счётами. При виде моего почерка Мерио цокнул языком.

— Ваш прадед разбирался во всех аспектах своего дела — и не чурался ни одного из них.

Я подавил зевок.

Мерио щелкнул меня по уху.

— Сосредоточьтесь, Давико. Чем скорее вы закончите, тем скорее побежите играть.

Я вновь склонился над работой. Вокруг усердно трудились взрослые, складывая числа столбиком, отмечая поступления и снятия для акконти сегуратти6, читая и отвечая на письма, которые приходили в течение дня. Стены скриптория полнились плодами их трудов: гроссбухами, корреспонденцией, контрактами, руководствами по биржевому уставу и Законам Леггуса для нумерари. Все это было записано в книгах, на пергаментных свитках, на сложенных стопками листах бумаги — в нескольких случаях даже накорябано на обрывках холстины — и разложено в соответствии с регионом, предметом торговли и купцом. И заперто в зарешеченных шкафах, чтобы защитить наши секреты от потенциальных шпионов.

В этом темном и смрадном канцелярском мире я тяжело трудился, стоя на коленях на стуле, чтобы дотянуться до стола Мерио, все время остро осознавая, что день проходит и солнечный свет крадется по полу, пока Амо ведет свою колесницу по небу.

За окном вопли и крики, блеянье и лай возвещали о кипевшей на улицах жизни. Грохот повозок, мычание скота, кукареканье петухов, вскрики павлинов, разговоры и смех купцов, крестьян, архиномо и вианомо долетали до меня, манящие, сопровождаемые многообещающими запахами зрелых фруктов, свежего навоза, ярких ароматных цветов, — и ничего из этого мне не дозволялось увидеть.

Моим заданием в тот день было скопировать контракт, смысл которого я едва улавливал. Слова были длинными, числа — еще длиннее, а термины — абстрактными и полными чертовых скрытых смыслов. Слова вроде «промиссорио» и «фаллиманте». Фразы наподобие «усанца да Банка Регулаи», «контроллар да Навола», «камбио дель джорно» и «дефинис да Ваз»7. Помню, что текст напоминал коварный извилистый коридор, который никак не кончался и не вел ни к чему хорошему.

— Ваш дед понимал, что вникать в каждый аспект своего дела — не обязанность, а честь. — Мерио посмотрел на улицу; каждое окно было очень высоким, чтобы впускать достаточно света, но и очень узким, чтобы не мог протиснуться вор. — От самого грязного до самого возвышенного — все это было его честью. — Он задумчиво цыкнул зубом. — Туотто лаворо дельи скривери, говорил он. Туотто лаворо дельи нумерари8.

Мерио подошел и стал за моим плечом, чтобы оценить, как я продвигаюсь.

— Дейамо написал то самое промиссорио, которое вы сейчас копируете и используете для новых целей. Ваша рука следует за его рукой. Только представьте, Давико: этот контракт написан человеком, который давным-давно вознесся к Амо, и все же его слова живут. Живет его рука, она тянется к вам через три поколения. Касается вашей...

Мысль о том, что рука моего давно усопшего прадеда касается моей, не вызвала у меня такого восторга, как у Мерио. Напротив, я вздрогнул и подумал о катакомбах под Наволой, где в сочащихся водой тоннелях и криптах громоздились до потолка кости древних амонцев. Но я смолчал.

— Следуйте за его рукой, за изяществом почерка, — продолжил Мерио, расхаживая взад-вперед за моей спиной и неосознанно двигая собственной рукой. — Следуйте и восторгайтесь мельчайшими деталями искусства Дейамо. Благодарите Амо, что в этот самый момент ваш прадед помогает вам.

В этот самый момент мои друзья Пьеро и Чьерко с деревянными мечами разыгрывали битву на Куадраццо-Амо. В этот самый момент с ними был Джованни, сидел на тенистых ступенях Каллендры и читал один из своих бесчисленных томов. В этот самый момент мой друг Тоно был на причале, ловил лазурные глазки. В этот самый момент на кухне сиана Браззаросса пекла сладкое печенье с имбирем и пряностью ха, в точности как любила наложница моего отца Ашья. И ближе к дому, в этот самый момент, Ленивка обнюхивала конюшни палаццо, обиженная, что я бросил ее...

— Сосредоточьтесь, Давико! — Мерио вновь щелкнул меня по уху. — Детали имеют значение! Дейамо много путешествовал, чтобы расширить свой кругозор. Он знал столько же про крыс, что кишели в зерновых балкерах Весуны, сколько и про древесину для ремонта ткацких станков, что ткут полотно здесь, в Наволе. — Мерио махнул рукой в сторону свитков и томов на стенах. — Вы можете прочесть его письма и увидеть работу его ума. Увидеть знание, которое он накопил. Он обнюхивал шеи женщин в Мераи, чтобы узнать моду на ароматы, и пил верблюжье молоко в шатрах Бедоза, чтобы познакомиться с жизнью караванщиков. Мы продолжаем его традиции: письма, которые читаем, знание, которое по крупице собираем... — Мерио указал на свой стол, заваленный рваной, подмоченной корреспонденцией от наших далеких партнеров. — Это основа всего, чем занимается ваша семья, и вы этому учитесь, как учился ваш отец, а прежде него — ваш дед, каждый в свой черед, у гения Дейамо... Продолжайте, Давико. Переписывайте. Не прерывайте работу лишь потому, что я что-то говорю. Три безупречные копии — и можете идти играть. Одна для нас. Одна для торговца сио Тоско. И еще одну он отвезет в наш филиал в Вазе, где получит заем в вазских серебряных пальцах, чтобы купить лошадей. Вам ведь известно, что они считают серебро в пальцах?

Я кивнул.

— А как жители Ваза называют золото?

— Персты.

— Сколько пальцев в одном персте?

— Двенадцать.

— Хорошо. Продолжайте писать. Вам под силу слушать меня и одновременно писать, Давико. Если бы этим занимался я, работа была бы уже сделана... — Он умолк. — Нет, Давико. Два «т» в «леттера ди кредо»9. — Он ткнул пальцем в бумагу, размазывая чернила, уничтожая мой труд. — Видите? Два «т». Детали имеют значение. День погашения, вес серебра и две буквы «т». Выбросьте это. Начните заново.

— У меня болит рука, — сказал я.

Сейчас, оглядываясь назад, став старше и мудрее, я подозреваю, что скопировал совсем немного, но тогда я был юн и наивен, и мне казалось, будто я трудился много дней подряд. Таковы чувства детей. Минута скуки тянется целый час, час растягивается в день, а день кажется веком, и мы открыто делимся этими чувствами, поскольку еще не постигли искусство фаччиоскуро10.

В голосе Мерио появились резкие нотки:

— У вас болит рука?

Обычно Мерио был веселым человеком, мягким и добродушным, как это свойственно жителям Парди, обладателям пухлых румяных щек и округлого брюшка, выдающего любителя доброго вина и изысканного сыра. Но видимо, я исчерпал запасы терпения: брови Мерио поднялись, глаза утратили веселый блеск.

— Если у вас болит рука, подумайте обо всех тех, кто работает рядом с вами. Кто работает на вас. — Он повернулся к скривери, сидевшим за столами вокруг нас. — Кто-то из вас устал? — Мерио ткнул пальцем в ближайшего человека. — Вот вы, сио Ферро, вы устали? У вас болит рука?

И конечно же, сио Ферро ответил: «Нет, маэстро», — а все остальные скривери снисходительно улыбнулись мне и вновь склонились над своими бумагами.

— Эти люди пишут целыми днями. И целыми днями читают, — сказал Мерио. — Сио Ферро начал осваивать профессию в вашем возрасте, и уже тогда он писал целый день напролет. И потому вы справитесь не хуже. Не говорите, что у вас болит рука.

Мне хватило ума промолчать, но я не обрадовался. Я начал все сначала на новом листе бумаги, стараясь подавить отчаяние из-за гибели копии по причине одной-единственной ошибки.

— Ну хорошо, — смягчился Мерио при виде моих страданий. — Финис11. Финис. — Он опустил ладонь на мою руку. — Положите перо, Давико. Пойдемте. — Он поманил меня за собой. — Чи. Это не наказание. Идите со мной. Я хочу кое-что вам показать. Пойдемте, пойдемте. — Он жестами согнал меня со стула.

Мерио привел меня по широким деревянным лестницам скриптория на первый этаж, где щелкали абакасси, подсчитывая наши доходы и расходы. Мы пробрались между их столами и вышли на шумную улицу.

Слева от нас стояли распахнутыми ворота нашего семейного палаццо. Мерио провел меня по прохладному каменному проходу в мирный, залитый солнечным светом куадра премиа12, который охлаждали сверкающие брызги располагавшегося в центре фонтана.

Ленивка мгновенно учуяла нас и примчалась из конюшни, виляя хвостом. Я взял ее на руки, так же радуясь встрече, как и она. Гончая извивалась и вздрагивала, тычась носом в мое лицо и облизывая щеки.

Я думал, что Мерио отведет меня в палаццо, но он стоял во дворе, смотрел на меня выжидающе. Удерживая извивающуюся собаку, я огляделся, пытаясь понять, почему он не идет дальше.

Вот трое арочных ворот, ведущих на куадра, где располагались наши конюшни; вот казарма нашей стражи возле уличной стены, с верхней и нижней галереей. Вот журчащий мраморный фонтан, изображающий Урулу с ее русалками и рыбами, гологрудых и извергающих воду. Прохладная вода была приятной, особенно в такой жаркий день. Еще арочные ворота в дальней стене куадра, ведущие в более личные места нашего дома, однако Мерио не пошел туда. Вместо этого он указал на фреску, что покрывала последнюю стену куадра. Глухую стену, которую мы делили с нашим банком.

— Вы когда-нибудь смотрели на это?

— Д-да...

Мой ответ был нерешительным, потому что, само собой, я смотрел. Картина была слишком большой, чтобы не заметить, больше двадцати пяти шагов в ширину, и такой высокой, что увидеть ее целиком можно было, лишь отойдя назад и задрав голову. Она изображала битву наволанцев с захватчиками из Шеру и Мераи, и проглядеть ее было так же трудно, как фонтан с Урулой, рыбами и русалками. Но фонтан годился для того, чтобы охладить ноги или, еще лучше, дразнить Ленивку брызгами. А фреска была намного скучнее наших конюшен с жеребятами, кобылами и жеребцами, с приятными запахами кожи, со сладкими ароматами сена и конского навоза. Я видел эту картину каждый день, но теперь насторожился, поскольку учуял подвох в вопросе Мерио. Даже в таком юном возрасте я угадывал, когда один из моих учителей собирался преподнести мне урок, и опасался, что урок окажется болезненным.

— Что вы видите? — спросил Мерио.

— Навола, Парди и Савикки сражаются против Шеру и Мераи.

— Что еще?

Я старался понять, скользя глазами по бьющимся армиям. Справа, с позиции Шеру, сверкал на солнце наш город Навола, стоящий в устье реки Каскада-Ливия, там, где она впадала в огромный Лазурный океан. Башни многочисленных соперничавших архиномо возвышались над городскими стенами, сияя в солнечных лучах.

Каждый ребенок в Наволе знал, что это была важная и отчаянная битва, но мне не слишком нравилась данная картина. Мой друг Пьеро, происходивший из номо нобили ансенс13 и любивший военную историю, говорил, что однажды станет великим генералом и примет участие в славных сражениях вроде Защиты Наволы, но мне не нравились ни кровь, заливающая поле боя, ни трупы, плавающие в Ливии. Это была победоносная картина — но неприятная.

— Взгляните сюда, высоко в небо, — продолжил Мерио, входя в роль учителя. — Не только мы сражаемся с захватчиками из Шеру. Видите, как Амо посылает нам божественное благоволение и поддержку? Как он едет в своей колеснице к нам на помощь? Амо благословляет и защищает нас, потому что мы праведники, а Шеру — царство псов. Видите, какое зеленое поле битвы и какие синие воды реки Ливии, где мы прижали шеруанцев? Это говорит о том, что Навола благословлена морем, речной торговлей и плодородными полями, что делает ее лакомым кусочком для Шеру. И посмотрите, псы-захватчики в смятении, они прыгают в реку, пытаются плыть и тонут под тяжестью своей брони. А здесь... — Он попробовал дотянуться, но, конечно же, не смог, потому что был низкорослым и тучным. — Здесь символ вашей семьи, Бык Регулаи, летящий среди знамен наволанской армии.

Он выжидающе смотрел на меня.

Я непонимающе смотрел в ответ.

— Чи! История! Мы должны лучше учить вас истории, Давико!

Мерио вытер пот с лысины. Его голова уже порозовела на солнце, но, похоже, он не собирался сдаваться. Я прижал к себе Ленивку и попытался сосредоточиться, когда он начал показывать разные знамена и символы; некоторые из них я знал по другим наволанским семьям.

— Архиномо ди Регулаи не всегда были такими гордыми, как сейчас, — сказал Мерио. — До вашего прадеда имя Регулаи носил торговец, но не ко всяким торговцам испытывают уважение — и уж точно не испытывали в те времена. В те времена Наволой правили архиномо нобили ансенс, утверждавшие, будто ведут свой род от старых амонцев. Им принадлежали ранг, и честь, и влияние.

— Как Пьеро и Чьерко.

— Да, как ваши друзья. Они из старинных родов. Ди Регулаи было уличным именем, вианомо. Но здесь, в это мгновение, ваш дед поднял знамя рядом со знаменами аристократов, чья родословная прослеживается до амонцев...

— Он это сделал? — перебил я.

Мерио осекся.

— Сделал что?

Я посмотрел на огромную картину, на людей и лошадей, на наше знамя, которое было больше других, на деда верхом на черном боевом скакуне Неро, на занесенный меч...

— Это правда было так? Все случилось, как здесь нарисовано?

— Почему вы спрашиваете?

Я сам не знал.

— Ну... мы написали эту фреску. Быть может...

— Да? — подтолкнул меня Мерио.

— Быть может, мы изобразили себя могущественными на картине? Вроде того, как архиномо Фурия вешают врагов на стенах своего палаццо, и трупы висят, пока не сгниют и не развалятся на куски. Чтобы пугать людей.

— Продолжайте.

— Когда люди приходят сюда, они видят это. Это первое, что они видят. И я замечал, как они смотрят. И как перешептываются. Это что-то значит для них. Быть может, это послание. Быть может, это скорее послание, чем истинная история.

— Да! — Просияв, Мерио ущипнул меня за щеку. — Стоит мне подумать, что у вас голова набита шерстью, как сквозь нее пробивается блеск отцовского ума.

— Так мы были впереди? — спросил я, приободренный. — Были в атаке?

— А это имеет значение?

Я помедлил.

— Не знаю.

— Так подумайте об этом. Подумайте хорошенько. Вам нравится читать легенды. Журналы Марселя из Биса. «Путешествия» Аввикко. Я знаю, что вам нравятся легенды о старых богах. Правдивы ли они? И имеет ли это значение? Или значение имеет лишь то, что они зажигают в вас истинное чувство?

Я не знал ответа. Я был счастлив, что ответил на вопрос Мерио, но теперь казалось, будто я заплыл в глубокие воды.

Мерио снисходительно улыбнулся.

— Подумайте об этом, Давико. Это достойный вопрос. Единственное, что я могу сказать вам с уверенностью: ваш дед не был трусом. Дестино прозвали Быком не без причины. Он участвовал в битве — а после нее участвовал в заключении мира. Что до остального, было ли его знамя таким ярким и высоким? — Мерио пожал плечами. — Возможно, мудрец бы ответил, что сейчас стяг вашей семьи реет высоко, а стяги древних родов становятся меньше с каждым годом. Но я хотел показать вам не это. Подойдите. Вот здесь, внизу.

Он повел меня за собой к самому левому краю стены. Там, далеко от Амо, наконец на уровне моих глаз оказался лесистый холм, где прятались люди и лошади. Темные силуэты, хитро скрытые среди деревьев, едва различимые, зловещие.

— Что делают эти люди?

— Ничего.

Мерио нахмурился, и я попробовал еще раз:

— Прячутся?

— Уже лучше. Вы видите символ на их щитах?

— Это волк.

— Действительно волк. Вы его узнаете?

Я покачал головой.

— Компаньи Милити Люпари14. Могущественная армия наемников. Они в резерве у шеруанцев, ждут сигнала. Шеруанцы планировали выманить нас к реке и встать спиной к воде, чтобы мы атаковали. Люпари должны были выскочить из леса и обрушиться на нас сзади. И мы были бы сокрушены между наковальней шеруанцев и молотом люпари. Но люпари не стали нападать. Они просто наблюдали. Из-за этого человека.

Он постучал по фигуре в черном балахоне, со скрытым капюшоном лицом, которая кралась через лес. В одной руке нож, в другой — мешок, из которого сыплются золотые монеты. Фигура источала злобу.

— Это Везьо. Он был стилеттоторе15 вашего деда.

Я втянул воздух:

— Как Каззетта?

— В точности.

Большего мне знать не требовалось.

— Он мне не нравится.

Мерио изумленно рассмеялся. Взъерошил мне волосы.

— Мне тоже, Давико! Мне тоже! — Он вновь усмехнулся, потом стал серьезным. — Но вы должны знать, что Каззетта целиком и полностью предан вашему отцу, а верный кинжальщик стоит больше своего веса в золоте, каким бы неприятным человеком он ни был.

Я с сомнением кивнул. Мерио меня не убедил.

Каззетта выполнял таинственные поручения — зловещая фигура, являвшаяся в любое время дня и ночи, влетавшая в наш палаццо на взмыленном черном чудище по кличке Авинчус высотой семнадцать ладоней, свирепом, как ураган. Каззетта спешивался, бросал повод стражнику и отправлялся на поиски отца. Я видел, как он ворвался к отцу в баню, распугав служанок. Видел, как он возник в разгар пира в честь калларино, потный и зловонный, своим мрачным присутствием заставив умолкнуть музыку и разговоры. И где бы ни появлялся Каззетта, отец сразу же уединялся с ним. А потом стилеттоторе вновь исчезал, часто той же самой ночью, подобно дыму, уносимому теми же злыми ветрами, что и призывали.

Но когда он оставался, все было намного хуже.

Каззетта любил жестокие игры, а я был его любимой мишенью. Он заставлял меня проверять свою скорость в игре в хлопки, и мои ладони немели от его ударов. Он внезапно выныривал из теней, грозя мне стилетом, который прятал в рукаве или сапоге, либо маленькими тычковыми ножами, которые держал за высоким и жестким воротником. Словно злобная фо́та16, он выходил из-за колонны или из темного проема, и каждый раз хватал меня и прижимал стальное лезвие к яремной вене, а потом говорил, что я ди Регулаи, а значит, должен быть всегда настороже.

Но самым ужасным был тот раз, когда Каззетта принес белого голубя в клетке. Он вручил мне клетку с голубем и сказал, что это подарок, а потом продемонстрировал золотой с красным камнем перстень лучника. Он открыл камень, и появилась крошечная игла. Каззетта просунул руку в клетку и уколол голубя, и тот мгновенно упал и забился в судорогах.

Затем Каззетта отдал мне перстень и наказал быть с ним осторожным. Подарком было кольцо. Не голубь.

Каззетта не был добрым человеком и не был хорошим, и потому я его избегал.

Теперь я уставился на другого кинжальщика, Везьо, который крался по лесу со стилетом и мешком золота.

Мерио сказал:

— Эту битву выиграли не на открытой равнине, а в лесных тенях. Не звоном мечей, а росчерком пера. Ее выиграли, потому что договорные обязательства вашей семьи были известны своей крепостью. Холодные и неизменные, как льды Чьелофриго.

Мы оба смотрели на картину. Я, маленький мальчик, пытался понять; Мерио, нумерари, быть может, размышлял о том, как быстро сосчитал бы золото, пошедшее на подкуп люпари.

— Но где же прадедушка? — наконец спросил я. — Вы обещали рассказать про Дейамо. Однако эта картина — про моего деда, Быка.

— Ну почему же. Все это — работа вашего прадеда! — Мерио шагнул назад, обводя рукой всю фреску. — Его живой ум, его незыблемые обязательства и контракты, совсем как тот, что вы копируете. Поднимите глаза. Выше, в небеса. Видите, как наш господь Амо мчит на своей огненной колеснице сквозь облака в битву за Наволу? А теперь посмотрите, кто стоит в колеснице рядом с ним, вот этот крылатый винчи17. Гордый нос, глубоко посаженные глаза...

— Дейамо?

Теперь, когда Мерио показал мне, я узнал деда, которого видел на других картинах. Художник уловил даже сутулость от долгих трудов за столом, хотя на этой картине Дейамо был крылатым и могущественным и метал молнию.

— Дейамо, — выдохнул Мерио. — Воистину. Бык поднимает меч и кидается в битву, а его отец швыряет огненные молнии и стоит по правую руку от Амо. Представьте себе. Бык заказал эту фреску — и поставил своего отца наравне с величайшим из богов. — На лице Мерио появилось лукавое выражение. — И могу сказать, что по этой причине Гарагаццо считает сию картину ересью.

— Правда?

Мерио подмигнул мне.

— Ну конечно! Понаблюдайте за ним в следующий раз, когда он придет. Посмотрите, как багровеет лицо нашего каноника. И все равно Дейамо здесь, потому что так хочет ваша семья. — Он присел на корточки передо мной. — Никогда не забывайте этого, Давико. Истинная сила вашей семьи происходит из нерушимой мощи ваших обязательств и крайне усердных трудов пера вашего прадеда. Это основа всего. — Он с улыбкой хлопнул меня по плечу. — А теперь бегите играть. Завтра вы скопируете контракт без единой помарки, совсем как когда-то Дейамо.

Рожденный в темной двухкомнатной квартирке в Шерстяном квартале, под грохот станков и крики торговцев, ростовщиков и карталитиджи18, Дейамо окончил свои дни в роскошном палаццо, облаченный в шелка, в компании величайших людей города. Но хотя он умер богатым, в душе остался вианомо — и всегда заботился о людях с улицы.

Это Дейамо выделил деньги на строительство первых крытых колоннад и портиков по всему городу, чтобы дать вианомо тень в летнюю жару и укрытие в сезон дождей, — и именно он первым заплатил рабочим, чтобы те откопали и починили древнюю амонскую канализацию, проложенную под городом, дабы грязь уносило из Полотняного квартала и все люди, от благороднейших до нижайших, могли ходить по чистым, не заваленным экскрементами улицам.

Когда архиномо Наволы охватила жажда славы и каждое великое семейство требовало войны с Весуной, Дейамо высказался против. Он встал посреди Каллендры и заявил, что это глупо, и потому лишился вкладов и счетов. А когда мы все равно отправились на войну — и тысячи наших вианомо сгинули в болотах Весуны, пронзенные стрелами и погребенные в грязи, — Дейамо построил монастырский приют для осиротевших детей. Монастырь графини Амовинчи стоит по сей день, и в портретной галерее нашего палаццо Дейамо изображен сидящим на ступенях этого монастыря, в окружении всех детей, о которых он позаботился.

Дейамо наследовал Дестино по прозвищу Бык, который сыграл столь важную роль в обороне Наволы от Шеру. На портрете Дестино изображен верхом на своем боевом скакуне Неро, с тронутой проседью бородой, пылающими глазами и обнаженным клинком.

Дестино занимался монетами и железом, льном, шерстью и полотном, доспехами и оружием, пшеницей, ячменем и рисом. Он открыл постоянные филиалы в далеких городах, таких как Вильон и Бис, Хергард, Нефт и Соттодан, и он тщательно выбирал партнеров, чтобы те управляли филиалами от нашего имени. Дестино перенес Банка Регулаи из старого Полотняного квартала в новый роскошный дворец — и первым занял место в Каллендре в качестве архиномо.

Дестино был не только воином и торговцем. Он любил искусство и природу. Именно Дестино нанял гениального Арраньяло, чтобы тот спроектировал и построил великолепный Катреданто-Маджоре на Куадраццо-Амо, где теперь молились все именитые наволанцы, и именно он оплатил обустройство скульптурных садов, которые окружали город и были открыты для всех.

Наконец, был мой отец, Девоначи ди Регулаи.

Мой отец не был таким добрым, как Дейамо, и таким отважным, как Дестино, хотя обладал обоими этими качествами. Нет, он был совсем иным, почти сверхъестественным в своем интеллекте. Говорили, что он научился пользоваться счётами, когда ему не было двух, а к трем годам уже писал на амонезе ансенс19.

Гениальный, проницательный, наблюдательный, неутомимый, несгибаемый, бесстрашный. Я слышал, как ему приписывали все эти качества — и многие другие. Я слышал это от вианомо на улице и от людей, служивших в нашем палаццо, и все говорили о нем с благоговением.

Мой отец принес наш Банк Регулаи в дальние уголки стран, где говорили на амонских диалектах, и даже дальше. Короли и принцы выпрашивали приглашение к нам на обед. Мой отец убедил Мадрасалво оставить отшельничество и завершить работу над катреданто, когда Арраньяло погиб, отравленный своим любовником-подмастерьем. Мадрасалво собственноручно расписал галереи и купола катреданто — на это ушло десять лет, и это стало лучшим из его творений.

Мой отец накормил вианомо, когда оспа Скуро убила фермеров на полях и мы лишились всего урожая; он заплатил наши деньги, чтобы огромные корабли с пшеницей прибыли в Наволу из империи Хур, и заставил судовые команды высадиться в зачумленных гаванях и накормить наших людей под угрозой лишиться всей будущей торговли. Мой отец остался в охваченном болезнью городе, когда другие архиномо сбежали, хотя «синие цветы» стоили ему жены, моей матери. Он воздвиг ей усыпальницу в Катреданто-Амо — и там она покоится по сей день.

Наше имя вплелось в костяк самой Наволы. Мои праотцы повлияли на ее архитектуру, на извилистые улочки и тенистые сады, многие из которых были названы в честь сестер, братьев, сыновей и дочерей наших предков. Улица Джанны. Улица Андретто. Сад Стефаны. На протяжении поколений мы зиждили наше имя и влияние.

К тому времени как родился я, банка мерканта и имя Регулаи стали почти синонимами. Архиномо Регулаи было известно за морем, по всему «рыболовному крючку» Лазурного полуострова, за пустынями и степями, в Зуроме, и Чате, и Ксиме. Оно преодолело ледяные пики Чьелофриго и добралось до косматых северных варваров. Наши агенты и уполномоченные предоставляли ссуды, страховали корабли и товары, шпионили за правителями, покупали рудники, продавали города — и всем этим руководил мой отец.

Но кем он был в действительности?

Я думаю, трудно постичь сущность человека. То, что видел в нем я, отличалось от того, что видел мелкий ростовщик из Шерстяного квартала, что видела его наложница Ашья, что видел калларино Наволы.

Я не могу говорить за других. Могу лишь сказать, что в моих глазах он был суровым человеком, безжалостным в своем деле и непоколебимым в обязательствах, но ко мне он был добр, и я очень его любил.

Я также могу сказать, что, несмотря на свое могущество, он не колотил людей по голове и плечам дубиной своей власти. Его заботила чужая гордость, и потому он предпочитал вежливые договоренности прямой демонстрации силы. Он владел обязательствами многих людей, но не пачкал им лица грязью со своих сапог, даже когда собирал с них клятвы. На жаргоне Наволы это называлось сфаччо — испачкать лицо, — и мой отец не любил подобных низостей. Он был не из тех, кто занимается сфаччире без причины, даже когда его провоцировали мелочностью.

Так, например, в дни моего детства калларино часто бывал в нашем палаццо по делам города. В отличие от других городов, Наволой не правил никакой принц или король. Вместо этого у нас был калларино, которого выбирали архиномо, а также представители торговых и ремесленных гильдий: камнетесы, кирпичники, шерстяных дел мастера, ткачи, кузнецы, монахи. И конечно же, округ выбирал, кто будет представлять различные городские кварталы и живших там вианомо. Сто мужчин и — иногда — женщин управляли делами города, и это была скорее республика, чем монархия, а возглавлял ее наш калларино.

В те дни Навола была цивилизованной. Мы ничем не походили на жестокий принципат Джеваццоа, которым правили боррагезцы с их кровавой наследственной враждой и мстительными интригами. Мы были мудрее вспыльчивого королевства Шеру с его безрассудными войнами и алчным королем Андретоном. И мы были сдержаннее и культурнее страны Мераи с ее парлом, который беспокойно сидел в своем Красном городе, вечно сражаясь с бунтующими родственниками. В Наволе Сотня выбирала кандидата на высокий пост калларино, и с их помощью избранник правил городом мудро и справедливо. Борсини Амофорце Корсо, великий калларино Наволы, был избран большинством, подчинялся городу и руководствовался интересами всех граждан.

Так утверждали ученые, священники и дипломаты.

Часто единственным предупреждением о прибытии калларино являлся кашель отцовского нумерари Мерио, поскольку калларино любил появляться внезапно. Он был не из тех, кто станет терпеливо ждать или потратит свое драгоценное время на других. Мерио прочищал горло — и мгновение спустя калларино входил в библиотеку, словно владел ею, вышагивая в своих официальных красно-золотых одеяниях, надутый, будто его имя было написано на короне Амо.

А что в ответ?

Отец просто поднимал глаза от работы, приглашал калларино сесть, словно тот был долгожданным, любимым гостем, и просил Мерио принести сладкий чай и горький сыр.

Таким был мой отец. Мягким, потому что обладал властью.

И таким был калларино, не имевший власти.

А потом, в танце изящных вежливостей, калларино — не спрашивая — просил разрешения воспользоваться собственной печатью, которая лежала на отцовском столе, и мой отец — отвечая — разрешал ею воспользоваться.

Калларино мог сказать: «Генерал Сивицца говорит, что оружие стражников-люпари затупилось».

А мой отец мог ответить: «Это не делает чести наволанскому оружию. Наши верные защитники сами нуждаются в защите. Им нужно мясо для силы, острейшее и крепчайшее оружие для ремесла, а те, кто женат... те должны получить золотой нависоли в знак признательности. Генерал и его волки должны всегда чувствовать благодарность города за их труд».

И тогда, прямо здесь и прямо сейчас, калларино писал предложение архиномо Каллендры — многие из которых дали обязательства моему отцу и носили на щеках его отметки — и скреплял своей печатью, покрытой красными чернилами, олицетворением власти, которой у него не было, предлагая выделить в точности ту сумму, что назвал мой отец, и Сто имен Каллендры голосовали и соглашались, а отец и другие городские архиномо платили налоги, необходимые для обеспечения боеспособности нашей армии.

Или калларино мог сказать: «Боррагезцы отправили посла и предлагают торговать с Наволой». А отец в ответ хмурился и говорил: «Но если вдуматься, разве мы доверяем архиномо Боррага? Джеваццоа — такой уродливый город. Популо20 Боррага — подлые люди. Они коснутся щекой твоего сапога, а потом, поднявшись, чтобы поцеловать руку, воткнут клинок тебе между ребер». И морщился, словно сделал глоток скверного вина, возможно, одного из знаменитых туманных вин Джеваццоа, кислых и полных мути.

В таком случае калларино оставлял тему и переключался на другую, зная, что не получил дозволения вести переговоры с архиномо Боррага.

Или калларино мог сказать: «Король Шеру хочет прислать двадцать ученых, чтобы переписать архивы университета и наши знания о банка мерканта, литиджи21 и нумизматике, а в ответ готов поделиться своими текстами по архитектуре и амонезе ансенс».

А отец отвечал: «Наука несет свет всем королевствам, куда приходит, но еще больше она озаряет тех, кто ее приносит. Пусть ученые Шеру приезжают, и люпари обеспечат им безопасное путешествие, но сперва пусть сын Андретона приедет к нам и поклянется на моем драконьем глазе, что никогда больше Шеру не станет нападать на наших добрых соседей в Парди».

Все это я видел, а позже Мерио тихо объяснял мне, что после того, как мой дед заставил люпари дезертировать во время войны с Шеру, они стали военной силой Наволы — только нашими солдатами, — и мы хорошо платили им за защиту своих интересов. Однако в душе они остались наемниками. Они перешли к нам, потому что мы платили лучше всех. Но что, если появится другое предложение? Что, если им захочется вновь сменить сторону? Что тогда?

Архиномо Наволы платили щедро — и привлекали все лучшее в землях Амо. Однако наемники ценились втройне, если брали наволанских жен и рождали городу новых волчат. Тогда их привязывали к Наволе не только солнца и луны наших монет, но и кровь. Вот почему мой отец раздавал солнца Наволы, нависоли, наше золото, тем, кто заводил семью. Он хотел привязать Компаньи Милити Люпари к городу, сделать так, чтобы выживание волков зависело от Наволы. Таким образом он побуждал солдат сражаться не только за деньги, но и за будущее их имен и детей, побуждал их самих стать наволанцами.

Такова была мудрость моего отца.

— Но зачем принцу Шеру приезжать и клясться на драконьем глазе? — спросил я.

Мерио пошевелил бровями.

— Давая клятву на глазе дракуса, ты привязываешься к нему, и он сожжет тебя дотла, если ее нарушишь. Дракон видит твою душу насквозь.

— Правда?

Я был восхищен и очень напуган. Почти так же, как в присутствии Каззетты.

Мерио взъерошил мне волосы и рассмеялся.

— Ох, Давико, вы слишком доверчивы. И как нам учить вас, юный господин, чтобы не было всегда так открыто ваше лицо? — Он вздохнул. — Нет, он не сожжет вас дотла, и нет, он не видит вашу душу насквозь. Но все равно очень страшно касаться того, что было больше любого человека, и, когда даешь клятву на таком артефакте, чувствуешь ее своими костями... — Он вздрогнул. — Чувствуешь глубоко. Символ и ритуал — такие же составляющие человеческого обязательства, как и деньги, как и залог в виде шерсти, как и то, есть ли на твоей щеке след чужого сапога. Когда человек прикасается к драконьему глазу, ваш отец наблюдает за ним, следит, как он вздрагивает, ждет, не замешкается ли он. То есть слегка заглядывает к нему в душу. — Мерио с серьезным видом коснулся уголка собственного глаза. — Видит не дракон, Давико. Видит ваш отец.

Это произвело на меня очень большое впечатление.

Умы наволанцев изворотливы, как косы в прическах их женщин.

Поговорка, записанная Марселем Виллу из Биса

Глава 3

— Я хочу получить его голову! Я хочу, чтобы этого ссыкуна разорвали на куски, а его голова торчала на пике перед Каллендрой! — прогремел калларино, врываясь в отцовскую библиотеку.

Я вырос пусть и не высоким, но достаточно, чтобы сидеть за столом, не вставая на колени, и из наставнических рук Мерио перешел в руки своего отца. Теперь мне часто полагалось сидеть рядом, когда он работал в библиотеке, — сидеть парлобанко, как у нас говорили.

Это было старое слово, парлобанко, из тех времен, когда любые переговоры люди вели, сидя друг против друга за грубой доской, заставленной блюдами с сырами и ломтиками доброй солонины и чашками горячего сладкого чая. При необходимости могла сгодиться любая доска — или даже бревно, или, если на то пошло, трехногий табурет. Пока переговорщиков разделяли дерево и пища, все было правильно в глазах Леггуса.

Когда в библиотеку ворвался калларино, я изучал корреспонденцию, которую вручил мне отец, чтобы я мог обсудить ее с ним, посмотреть, как работает его ум, и лучше понять, как он формирует нашу торговлю. Я наслаждался чужими письмами, наслаждался уютным потрескиванием огня в камине, наслаждался тихим сопением Ленивки у моих ног и теплым обществом отца, в то время как ледяной зимний дождь барабанил в окна. Проделавшие долгий путь письма намокли и чернила смазались, но вокруг царил уют, пока двери библиотеки не распахнулись, впуская холодный, влажный ветер и кипящий гнев калларино.

— Я хочу, чтобы собаки сожрали его кишки на глазах у его дружков-писсиолетто!

Я подавил желание нырнуть под отцовский стол, где с внезапным проворством уже скрылась Ленивка. Эта попытка спрятаться была весьма комичной, поскольку с годами собака заметно выросла и теперь ее длинные ноги и поджарое туловище торчали из-под стола со всех сторон. Она больше не была маленьким щенком.

Калларино швырнул Мерио зимний плащ и направился прямиком к огню. Мерио негодующе вскинул брови из-за столь бесцеремонного использования его тела в качестве вешалки, но отец сделал умиротворяющий жест и взмахом руки велел Мерио уйти и забрать с собой насквозь промокший плащ калларино. Я воспринял это как сигнал, что мне тоже следует удалиться, но, когда начал вставать, отец положил ладонь на мою руку, и по его взгляду я понял, что нужно остаться и послушать.

— Борсини, — сказал отец, — полно вам. Как я понимаю, кто-то мешает вашей работе?

Не догадываясь о том, что происходило за его спиной, калларино протянул руки к огню и стал растирать пальцы.

— Сегодня у Ла Черулеи ледяное дыхание. Она вселила холод в мои кости.

Отец подмигнул мне.

— Ваша кровь недостаточно горяча, чтобы вас согреть?

Калларино повернулся спиной к камину и скорчил гримасу:

— Вы любите шутить. Однако вам не следует улыбаться, когда Томас ди Балкоси преподносит вам тарелку дерьма.

— Балкоси? Неужели?

— Вы мне не верите?

— У вас так много врагов, что я в них путаюсь.

— Рад, что вам весело. — Калларино вновь повернулся к огню. — Этот человек — аспид в моей постели. — Он смотрел на пламя, и лицо было оранжевым, как морда одного из демонов Скуро. — Я позабочусь о том, чтобы его разорвали на Куадраццо-Амо, и это станет уроком всем его дружкам из номо нобили ансенс.

— У вас нет более изящных вариантов?

— Я не могу сжечь его заживо: в это время года древесина слишком мокрая. Нет, придется отрубить ему голову. Кровь зальет все камни куадраццо, его жена будет рыдать, а дочери — молить о пощаде.

Согретый этой воображаемой местью, калларино подошел и плюхнулся в кресло напротив отца. Окинул взглядом библиотеку.

— Где этот ваш нумерари? Который с сырами.

— Вы отдали ему свой плащ.

— Правда? Он принесет чай?

— Уверен, что он известил кухню о вашем прибытии, — сухо сказал отец.

— Вы могли бы одолжить мне Каззетту, — заявил калларино.

— Чтобы он принес вам чай?

— Хватит со мной шутить. Вы сказали, что хотите чего-то более изящного. Каззетта мог бы незаметней всех разобраться с Балкоси. Стилет. В переулке. Капля серпииксиса в бокале...

Отец кинул на калларино резкий взгляд.

— Скверная смерть. Кровавая рвота едва ли будет незаметной. — Он поднял руку, останавливая калларино. — В любом случае сейчас Каззетты здесь нет. Он выполняет поручения далеко отсюда.

Калларино сжал губы, разочарованный тем, что не сможет привлечь недоброе внимание Каззетты к Балкоси. Вновь оглядел библиотеку.

— Этот ваш нумерари принесет к чаю сыр?

— Мерио прекрасно знает ваши вкусы. Он всегда заботится о деталях.

— Ему следовало стать поваром, а не нумерари. Кто слышал про нумерари-пардийца? Нумерари должен быть наволанцем. Жители Парди едва могут сосчитать собственных овец.

— Мерио очень хорошо справляется со своей работой.

— Я бы никогда не нанял пардийца. Это все равно что доверить боррагезцу охрану твоей спины. — Взгляд калларино упал на меня, сидящего рядом с отцом. — О! Давико! Я тебя не узнал. Принял за скривери. Ты так вырос!

— Да благословит вас Амо, патро Корсо.

Это было формальное приветствие, которое, по словам наложницы отца Ашьи, следовало использовать в беседе с важными людьми, но калларино отмахнулся.

— Патро? Ты зовешь меня патро, как незнакомца? Чи. Со мной тебе не нужны формальности. Зови меня дядей. Или сио. Или стариком Борсини — и покончим с этим. Мы почти семья. Нам ни к чему формальности.

Загнанный в угол, я покосился на отца, но не получил никаких указаний, а потому почтительно склонил голову и решил придерживаться наставлений Ашьи.

— Да, патро. Спасибо, патро.

Улыбка калларино стала шире.

— Ай! Ты хороший мальчик. — Он протянул руку и взъерошил мне волосы. — Хороший, воспитанный мальчик. И вырос, как трава, с нашей последней встречи. — Он более внимательно оглядел меня. — И с каждым днем все больше напоминаешь отца. — Калларино подмигнул отцу. — Всегда приятно видеть подтверждение того, что это твой отпрыск, вери э веро?22 — Он откинулся в кресле. — Я велел слугам день и ночь следить за моей новой женой. Пока она не забеременеет, глаз с нее не спущу.

— Уверен, что ваша жена рада вашему вниманию.

— Рада или нет, я не дам наставить себе рога, как случилось с тем клоуном Паццьяно. — Калларино нахмурился. — По крайней мере, не в этот раз.

— Вам лучше знать.

Я плохо улавливал смысл беседы, но чувствовал, что речь шла о чем-то неприятном. И подобно собаке, которая не понимает человеческую речь, ощущал напряжение в воздухе.

Несмотря на свою невежественность в отношениях мужчин и женщин, я действительно вырос, пусть и не так значительно, как утверждал калларино. Прожив почти двенадцать лет в свете Амо, я уже не был крошечным мальчонкой, которому приходилось вставать коленями на стул, чтобы увидеть поверхность стола.

— Что тебе дал отец? — спросил калларино.

— Письма из Гекката, — ответил отец за меня. — Там новый военный диктатор.

— Там всегда новый диктатор. Они убьют его так же, как боррагезцы убивают своих друзей. Новый диктатор, новый бог, новый приток рабов для ужасной торговли и семейного состояния Фурий. — Он посмотрел на меня, вскинув бровь. — Итак? Какие новости из Гекката, юный Давико?

Отец подбадривающе кивнул, и я ответил:

— Диктатор не любит кошек. Он не принимает ванны и не любит кошек.

— Кошки и ванны! — Калларино расхохотался. — Я всегда знал, что ваша империя построена на странном знании, Девоначи. Но кошки и ванны — это что-то новенькое. Получится хорошая песня для пьесы. «Кошки и ванны». «Гатти э баньи». Отлично сочетается с «Терци абакасси, сенци гаттименси». Можно заказать ее у маэстро Дзуццо.

Отец не улыбнулся в ответ.

— Расскажи остальное, Давико. Что ты узнал?

— Там чума, — сказал я. — Диктатор истребил всех кошек, и теперь там великая чума.

— Ах-х-х. — Глаза калларино расширились. — Что ж, вот это песня.

Приободрившись, я продолжил:

— Подорожает шелк. И лошади. И хажские шкуры. Морские капитаны отказываются швартоваться в Геккате. Вся торговля пойдет через Чат, а там орудуют бандиты. И диктатор сделал то же самое в Тизаканде и Самаа, а значит, тот путь тоже закрыт. Теперь мы будем покупать товары у купцов, которые боятся путешествия, и нанимать больше стражи для караванов, которые следуют через земли Оазисов, и ждать, пока не кончится чума.

Последнего я не знал, но это объяснил мне отец, показав карту с немногочисленными торговыми путями в далекий Ксим. Он также сказал, что нам придется пересмотреть свой подход к обязательствам защиты торговцев и их цену — и что наши партнеры в Геккате уже наверняка сбежали от чумы, забрав с собой банковское серебро. А значит, мы посмотрим, придут ли они к нам или исчезнут, или, быть может, диктатор убил их либо ограбил, а может, наша ветвь выстояла, несмотря на болезнь. И все это началось из-за диктатора, который боялся кошек.

— Это действительно полезная информация, — сказал калларино. — Хорошо, что твой отец учит тебя семейной мудрости.

— Он еще в самом начале пути, — произнес отец.

— Чи, — отмахнулся калларино. — Ваш мальчик уже читает, и пишет, и пользуется счётами, а теперь он постигает ваш талант узнавать мельчайшие подробности из самых далеких мест. — Калларино наставительно потряс передо мной пальцем. — Не позволяй высоким нравственным устоям отца деморализовать тебя, Давико. Если бы ты был моим сыном, это уже был бы триумф. Мой старший бесполезен. Пьет вино, сражается на дуэлях в глупых вендеттах и прогуливает лекции в университете. В детстве я слишком баловал его, и теперь это ребенок в теле взрослого. Я бы не раздумывая обменял его на тебя.

— С детьми всегда непросто, — заметил отец.

— Вам нужно завести еще одного. Я намереваюсь завести двадцать, если получится. Мне нужен кто-то, кто будет соображать лучше Рафиэлло.

— Думаю, мне достаточно, — сказал отец.

— Чи. Вы ди Регулаи. Вы заслуживаете гарема прекрасных жен и армии детей вроде Давико. Ашья хорошая спутница, но это не причина не взять новую жену. Еще несколько сыновей пойдут вам на пользу.

— При условии, что они не будут похожи на Рафиэлло.

Калларино поморщился:

— Это моя вина. Я был слишком добр к нему.

— Что ж, думаю, я не стану играть в кости с фа`тами. — Отец ласково потрепал меня по плечу. — Мне достаточно сына, который у меня есть. А теперь расскажите, что за ссора у вас вышла с ди Балкоси.

— Этот скользкий угорь! Сегодня он явился в Каллендру и предложил создать для номо ансенс новый «консультативный совет» из десяти человек. Совет, состоящий только из номо ансенс, и никаких других членов Каллендры.

Отец нахмурился:

— С какой целью?

— Они будут отбирать кандидатов, из которых я смогу назначить министров.

— Веридимми?23 — Отец вскинул брови. — Ди Балкоси просит об этом? С каких пор он занимается политикой?

— Я удивился не меньше вашего. Вы бы его видели. Он говорил с таким смирением и искренностью. Клялся в свете Амо, что желает лишь самого лучшего для города. — Калларино нахмурился. — Хотелось ему верить. Половина Каллендры кивала к концу его речи. Он напоминал Гарагаццо, читающего проповедь о милосердии Амо.

— Кто внушил ему эту идею?

— Он утверждает, что это его собственная идея.

Отец фыркнул:

— И как будут выбираться в совет эти благородные люди?

— У него есть список.

— Очень предусмотрительно с его стороны.

— Само собой, Авицци, Д’Аллассандро, Спейньисси, Малакоста. Все старинные имена, чья история уходит к корням Наволы. Люди, которые «лучше всех знают ее потребности». А поскольку у них есть земли и титулы, их нельзя подкупить и склонить, в отличие от прочих. — Тут он многозначительно посмотрел на отца. — От тех, которые родились без земли и зависят от торговли нависоли и обязательствами.

Отец выпрямился:

— Откровенно.

— Более чем.

Беседу прервало возвращение Мерио со слугами и подносами. На подносах стаканы горячего чая для всех нас, а также фенхелевые бисквиты и горькие сыры. Пока слуги раскладывали еду, отец молчал, дожидаясь их ухода. Калларино принялся за угощение. Мерио закрыл двери и встал рядом с ними, слушая и охраняя наш совет.

— Спейньисси, — наконец произнес мой отец. — Вы сказали, что Спейньисси был в списке Балкоси?

Калларино мазнул тремя пальцами по щеке.

— Этот любит все, что вызывает неприятности.

— Верно. Похоже на него. Спейньисси скользок и пронырлив.

— Иногда я представляю его в виде змеи, которая шипит и капает ядом в уши другим. Но на этот раз дело не только в Спейньисси. Всем номо ансенс понравилась эта идея. Даже тем, кого нет в списке. Они ненавидят делиться голосами с вианомо в Каллендре.

— Несколько представителей гильдий? Несколько человек с улицы? И внезапно Балкоси сует пальцы в политику?

— Завтра я отправлю за ним люпари. Посмотрим, как сильно он любит свои пальцы, когда лишится парочки.

— На каких основаниях?

— Возможно, налоги. — Калларино подул на свой чай. — Они все мухлюют с налогами. — Он задумчиво втянул чай сквозь зубы. — Это не важно. Я поймаю его в городе, чтобы он не смог сбежать в свой загородный кастелло24. Он думает, что старая благородная кровь защитит его от меня, да только рано или поздно всякой крысе приходится вылезти из норы.

— Но он принадлежит к старинному роду. И его любят больше прочих. Действительно любят. Он не Спейньисси.

— Если он продолжит болтать, это распространится. Кое-кто из гильдии тоже поддерживает его идею. Вы хотите, чтобы писсиолетто вроде Пескамано стал первым военным министром? Чтобы поручал своим дружкам покупку мечей и доспехов? Чтобы выбирал строителей для ремонта надвратных башен? Вам нужен первый министр торговли, который будет решать, кто чистит дно гавани? Или где покупать мрамор для Монастыря скорби? Как насчет того, чтобы доверить Амолучо монетный двор? Не успеете оглянуться, как он начнет чеканить огонь Амо на наших нависоли и жертвовать их Гарагаццо. Тот, кто контролирует казну, контролирует город, и мы оба это знаем. Най. Я наступлю ему на горло и не дам вам вмешаться. Это моя сфера. Мы об этом договорились. И сейчас я прав.

— Най. Конечно нет. Вы абсолютно правы. Если вам преподносят бокал с кровью, нужно осушить его до дна.

— Сэй фескато25. У вас есть какая-то мысль. У вас всегда есть какая-то мысль. Выкладывайте.

Отец склонил голову:

— Я думаю, что одна голова на пике почти всегда ведет к новым головам. Мы оба достаточно стары, чтобы помнить войны между семействами. Когда мы все сидели в своих башнях, а на улицах кипели схватки. Стража одного архиномо против стражи другого, третьего. Хаос.

— Я прикажу люпари...

— А собаки продолжат жиреть.

— Вы хотите, чтобы я его ублажил!

От вспышки гнева калларино я вздрогнул, но отец не испугался.

— Ни в коем случае. Никогда не демонстрируйте слабость. Однако этого патро любят. Он не похож на Фурий или Спейньисси. И на его щеках не видно следов. Но все же... — Отец задумчиво умолк.

— Но все же?

— Но все же теперь наш друг вышел на свет. Вы его видите. Я его вижу. Другие тоже его видят. Что, если вы не станете на него нападать, а вместо этого сделаете его еще более заметным? Дадите этому доброму, честному номо нобили ансенс шанс показать нам, как любящий свой город архиномо может послужить высшему благу. Поручите ему что-нибудь важное и зрелищное. Например, строительство Монастыря скорби.

— Он ничего в этом не понимает, — возразил калларино.

Отец вскинул бровь. Глаза калларино расширились:

— Ай! Умно.

Склонившись друг к другу и потягивая чай, они плели интриги, предлагая идеи, прорабатывая путь и план.

— Быть может, он усвоит урок... — начал отец.

— А быть может, нет... — продолжил калларино.

— Но в любом случае это отодвинет обсуждение на задний план.

— И определенно отсрочит решение по его предложению.

— А к тому моменту, как вопрос всплывет снова...

— Он уже сделает выбор, заключит соглашения и контракты.

— Некоторые семьи получат прибыль...

— А другие останутся в стороне! — Калларино энергично кивал.

— Наш чистенький друг запачкается, — сказал отец. — А человека с грязными щеками трудно любить.

— Он определенно рассердит других своим выбором. Он запачкается... — Нахмурившись, калларино взял паузу. — Я думаю, это должна быть чистка гавани, а не монастырь.

— Гавань не столь символична, — возразил отец.

— Не столь, — согласился калларино, — однако многие нобили зависят от беспрепятственной торговли в порту. И на гильдиях это тоже отразится. Придется уравновесить больше интересов. Нажить больше врагов.

Отец сдвинул брови, размышляя.

— Ай. Это также затронет крупных торговцев.

Калларино жадно подался вперед:

— И портовых грузчиков. И иностранные суда. И островных рыбаков. И вианомо из порта. Список бесконечен.

Отец пригладил бороду:

— Ай. Вы правы, гавань затянет ди Балкоси в более широкую сеть. — Он хлопнул по столу. — Вы совершенно правы!

Так оно и шло. Они пили чай, ели сыр и строили махинации, и наконец калларино отбыл с теплым плащом и еще более теплым выражением лица.

Когда он ушел, Мерио сказал отцу:

— Вы предложили отличную идею — поставить Балкоси распоряжаться гаванью.

— Действительно, — согласился отец. — Монастырь обернулся бы катастрофой. Гарагаццо был бы недоволен.

Я в замешательстве переводил взгляд с одного на другого.

— Но ведь это калларино предложил гавань, — возразил я. — А ты предложил монастырь.

— Да?

— Я сам это слышал.

Отец и Мерио обменялись понимающими взглядами.

— Неужели?

Я смотрел то на отца, то на Мерио, смущенный, пытаясь понять, почему они улыбаются.

— Ты предложил монастырь, — вновь сказал я. — Не гавань. Я слышал.

— Давико, — произнес Мерио, кладя руку мне на плечо, — вы должны не только слушать то, что говорит человек, но также думать, почему он это говорит. Ваш отец похож на глупца?

Отец посмотрел на Мерио, насмешливо вскинув бровь.

— Нет, — сказал я. — Конечно нет.

— Верно. Он не глупец. И все же монастырь был плохой идеей. Если бы строительство пошло прахом, это лишило бы вашего отца важного союзника, Гарагаццо, нашего верховного каноника. Так зачем вашему отцу предлагать столь ужасную идею?

Я смотрел на Мерио, совершенно растерявшись.

— Калларино похож на человека, который любит подчиняться приказам? — спросил Мерио.

— Най. — Я потряс головой. — Он любит отдавать приказы.

— А значит?..

Постепенно до меня дошло.

— Ты предложил калларино плохую идею, чтобы у него была возможность придумать что-то получше. Чтобы он решил, что это его идея, и был рад. Ты заставил его поверить, что он сам ее придумал.

Отец откинулся назад с гордой улыбкой:

— Видите, Мерио? Он учится.

— Он ди Регулаи, — ответил Мерио. — Это у него в крови.

Оба выглядели довольными, и я сделал вид, что тоже доволен.

Но на самом деле случившееся меня встревожило. Я испугался гнева калларино. Он ворвался в отцовскую библиотеку, опасный и ужасный, и я хотел только одного: спрятаться под столом вместе с Ленивкой. Однако мой отец ничуть не испугался. Манипулирование людьми было для него простой игрой, требовавшей не больше усилий, чем у ребенка — катить мяч куда заблагорассудится. Одного взгляда на калларино мне было достаточно, чтобы захотелось сбежать от его ярости; отец же увидел возможность изменить городскую политику по своему желанию.

— Мерио, — сказал отец, собирая письма и готовясь отправиться отдыхать, — пожалуй, я не прочь сесть за доску с нашим другом ди Балкоси. Быть может, распить с ним бутылочку вина.

— По какому поводу?

— Узнайте, что производят на его землях. Возможно, он не откажется от помощи в торговле. Или ему будет выгодно открыть у нас доверительный счет, который приумножит его семейное состояние. У него должна быть какая-то нужда или желание. Поскольку он решил выйти на свет, давайте изучим его повнимательнее.

Неделю спустя отец встретился с ди Балкоси на залитом солнцем холме и оценил его. Если бы Балкоси был умнее, он бы сбежал, как только получил отцовское приглашение.

Глава 4

Я проснулся среди ночи от ощущения чего-то неправильного.

Мне снились странные, мучительные сны, кишевшие насекомыми, которые вылезали из земли и ползали по мне. Они облепили меня, а я лежал, застыв в неподвижности, зная, что, если шевельнусь, они меня сожрут. Жуки Скуро, муравьи, тараканы, некоторые размером с мою ладонь... И конечно же, когда я проснулся — извиваясь, чтобы стряхнуть их с себя, — ночь показалась мне полной угрозы. Но хотя сердцебиение постепенно успокоилось, чувство опасности осталось.

Ощущая себя одновременно глупым и испуганным, я разбудил Ленивку и слез с кровати. Надел тяжелый халат, и мы прокрались по холодному полу к двери и приоткрыли ее.

Снаружи только пустая крытая галерея, тихие колонны и спящие темные двери других жилых помещений, окружавших наш садовый куадра. Все выглядело как обычно. Стояла холодная весенняя ночь, ясная и безлунная. Высоко в небе поблескивали звезды, рассыпанные по куполу Амо.

Ленивка навострила уши. Я замер, прислушиваясь вместе с ней.

Люди. Тихий шепот. Звон и лязг. Следуя на звук, мы с Ленивкой прокрались к нашему куадра премиа. Скользнули в арочный проход и выглянули с дальней стороны, откуда над перилами открывался вид во двор. Я втянул воздух. Солдаты. Воины с Быком Регулаи на груди. Больше людей, чем я мог предположить по незначительному шуму, что они производили, седлая лошадей.

Пригнувшись, мы с Ленивкой спустились по лестнице и спрятались за древней урной. Солдаты затемняли лица углем и обтягивали доспехи шерстяной тканью, чтобы приглушить лязг и блеск. Другие заворачивали копыта лошадей в кожу, чтобы скрыть цокот. Я узнал некоторых, людей из нашей личной охраны. Риветус, Релус, Полонос. Лошади нетерпеливо фыркали, от холодных морд поднимались облачка тумана. Солдаты проверяли мечи, поднося сверкающую кромку к свету факелов, проводя по ней пальцами. Весь двор буквально вибрировал от предчувствия битвы.

В толпе появился человек, ростом не выше прочих, но все равно выделявшийся — просто благодаря своему присутствию. Он перекинулся словом с одним, стиснул плечо другому, обменялся тихой шуткой с третьим. Аган Хан, капитан отцовской стражи.

Аган Хан был великим мечником и, по словам отца, великим военачальником. В детстве я знал его как внушительного человека с кустистой черной бородой и глубоко посаженными глазами, который любил посмеяться и всегда тенью следовал за мной, когда мы с Ленивкой отправлялись исследовать город. Мы крали яблоки, апельсины и дыньки у уличных торговцев, а Аган Хан платил им, чтобы сделали вид, будто ничего не заметили. Такого Агана Хана я знал в раннем детстве: добряка, который нам потакал. Позже я узнал его с другой стороны, когда он начал преподавать мне владение мечом. Учитель оставил множество синяков на моем теле — всегда стремительный, всегда суровый и всегда готовый сделать мягкий выговор, резко контрастировавший с жесткостью его ударов.

Защищайтесь, Давико.

Следите за левой ступней, Давико.

Если не отучитесь так шагать, вам всегда будет больно, Давико.

И мне действительно было больно. Всякий раз. Но даже тогда его слова не были суровыми и глаза оставались добрыми.

Сейчас глаза Агана Хана были непроницаемо темны. Впервые в жизни при виде его я испытал страх. Это был великий военачальник, которого описывал мой отец. Кулак Харата, сокрушавший королевства. И все же, несмотря на жестокость, которую, казалось, источала сама его душа, люди словно тянулись к нему. Когда он проходил мимо, каждый солдат будто становился немного выше, немного внушительнее, сильнее и опаснее — подобно самому Агану Хану.

Еще одна фигура возникла в толпе.

Мой отец, не в доспехах, а в шитом серебром черном бархате. Одет столь изысканно, словно готовится принять самого принца Шеру. Люди, толпившиеся рядом с Аганом Ханом, искавшие его внимания, его благословения, его могущества, расступались перед моим отцом, склоняли головы и касались сердца. Иной вид силы, иной вид любви.

Двое мужчин встретились, сжали друг другу плечо. Склонили головы, почти соприкоснувшись. Немного поговорили, по очереди кивая, слишком тихо, чтобы я мог различить слова, потом крепко обнялись. Обменялись последним мрачным взглядом, а затем Аган Хан вскочил на лошадь. Поднял глаза к небу и вскинул руку в безмолвном приказе. В мгновение ока все его люди оседлали лошадей. Без единого командного слова они двинулись по двое через тоннель, ведущий к воротам нашего палаццо, и дальше на спящие, ничего не подозревающие улицы Наволы.

Остался лишь мой отец, молчаливо глядящий вслед солдатам, на ворота, за которыми они скрылись.

— Отец? — Я осторожно вышел из-за урны.

— Давико? — Отец оглянулся, и его глаза были такими же темными и суровыми, как у Агана Хана. — Я не знал, что ты не спишь.

Я пожал плечами, не в силах объяснить и не уверенный, что нужно объяснять.

— Куда отправился Аган Хан?

На протяжении долгой паузы взгляд моего отца оставался жестким.

— Исправлять мою ошибку.

Я удивился:

— Мерио говорит, ты не делаешь ошибок.

Отец рассмеялся и немного смягчился.

— Каждый может сделать ошибку, Давико. И рано или поздно делает. — Он присел на корточки передо мной. — Ты помнишь наш день с Томасом ди Балкоси?

Прошло несколько недель с тех пор, как я видел этого человека, но я помнил.

— В винограднике на холме.

— Очень хорошо. Что еще ты помнишь?

Я знал, что отец спрашивает не о тех вещах, которые я запомнил. Это был ясный день, солнечный, хрустально-прозрачный, с клочками грязного талого снега между виноградными лозами и несколькими призрачными облачками нетерпеливой травы на дремлющих бурых холмах. Один из первых теплых дней, пытавшихся разжать холодную хватку зимы.

Сам виноградник был разбит на трех сторонах неровного холма, который венчала древняя амонская вилла, почти разрушенная. Буйные лозы карабкались на стены виллы и выламывали кирпичи, но она все равно осталась уютной, и там Томас ди Балкоси встретился с нами: моим отцом, Мерио, Аганом Ханом, Полоносом и Релусом. Мы все бродили среди древних лоз и подрезали их.

Это был странный день, поскольку мой отец никогда не работал на полях. Его не слишком интересовало земледелие, и, в отличие от типичных наволанцев, он не был одержим винами. Нередко он говорил, что плохо в них разбирается, что у него недостаточно утонченное нёбо. Выбирая вина для наших подвалов, отец полагался на свою наложницу Ашью по части вкуса и на глаз Мерио по части цены.

И все же мы были там, подрезали карликовые лозы, которые виноградарь назвал бассаличе, короткие чаши, поскольку они росли из земли, словно пузатые деревца, или калимикси — друзья Калибы, — и которым, по его словам, была тысяча лет. Возможно, они не были столь старыми, но определенно успели основательно разрастись, толстые у основания, как бедро Агана Хана, приземистые и покрытые черной корой, с широко раскинутыми ветвями, которые доходили нам до груди. Теперь мы подрезали эти ветви, оставляя лишь короткие сучки для новых побегов. Стригли ногти, как выразился виноградарь. Они с Мерио с головой погрузились в обсуждение достоинств различных сортов винограда и способов ухода за лозами, когда прибыл Томас ди Балкоси.

— Что еще ты помнишь? — спросил отец.

— Он не был рад встрече с тобой, но все равно пришел.

Контраст между отцом и Балкоси был разительным. Отец вел себя дружелюбно, даже эмоционально, в то время как Балкоси держался холодно. Балкоси был пухлым, он облачился в роскошный бархат, его шею обвивали тяжелые золотые цепи, пряжку плаща украшали крупный рубин и бриллиант. Он приехал на черном скакуне, в сопровождении трех стражников, и при виде нас поджал губы, словно попробовал что-то неприятное на вкус.

— Он посмотрел на нас сверху вниз.

Отец слабо улыбнулся.

— Ты прав. Посмотрел. Но многие архиномо так делают. Старые нобили горды и часто опасаются нас. Что еще ты помнишь?

Несмотря на кислую мину ди Балкоси, отец радостно приветствовал его, расцеловал в обе щеки и повлек за собой вдоль рядов растений, чтобы познакомить с виноградарем. Потом начал расспрашивать Балкоси, что тот думает о сорте винобраккья, над которым мы трудились. «Дед учил меня, что мы должны разбираться в том, чем торгуем, — сказал отец. — В людях, которым даем обязательства, в делах, которые эти люди ведут, в деталях их жизни. И вот я здесь, с садовым ножом в руке и крайне слабым пониманием искусства виноделия».

«Это изысканный сорт, — ответил Балкоси, от изумления смягчившись. — Но конечно же, вы и так это знаете».

«Но что насчет этих конкретных лоз? — спросил отец. — Следует ли растить их чашами? Отдельно стоящими, а не на шпалерах или привитыми к хорошим сортам? Каждый, с кем я беседую, высказывает свою точку зрения на этот счет, и все они противоречат друг другу! Я прочел „Землю и плоды“ Петоноса и „Делла Терра“ Эсконоса — и их мнения расходятся. Что вы думаете?»

Балкоси смягчился еще сильнее.

«Ай. Что ж, для винобраккья чаши подходят лучше всего. Так было на протяжении более пяти веков. Здесь „Делла Терра“ Эсконоса ошибается. Я читал тот параграф и сразу понял, что автор запутался».

«А вино? — не унимался отец. — Вино, которое делают из этого винограда. Что вы скажете про него? Оно лучше прочих? Комецци утверждают, что да».

«Что ж, — улыбнулся Балкоси, — мои собственные земли находятся рядом. — Он показал на ближайший холм и симпатичный кастелло, окруженный многочисленными лозами и деревьями. — Я не стану свидетельствовать против себя».

Отец рассмеялся.

«Ай. Ну конечно. У истинного наволанца есть любимый виноградник, любимый сорт винограда...»

«...и любимая бутылка, — закончил цитату Балкоси. — Именно так. Но думаю, если вы хотите приобрести вина, возможно, эти будут не столь утонченными, как продукция моего виноградника, однако ни один человек — что там, ни один король — не оскорбится, если вы подадите их на стол».

«Так, значит, эта земля хорошая? — спросил отец. — Мерио говорит, что этот виноград хорош, потому что лозы мудры и земля баюкает их, как мать своего первенца, но, — тут отец пожал плечами, — он из Парди».

«Глаза Скуро! — Балкоси со смехом сделал охранительный жест. — Пардийцы должны заниматься овцами, а не виноградом! — Он стал серьезным. — Но в данном случае ваш человек прав: это очень хорошая земля. Лучшая в окрестностях Наволы, а может, и на всем Крючке. Я часто смотрел на эти холмы, на эти старые виноградники и размышлял о том, как бы они расцвели, если бы о них заботились должным образом. — Он пожал плечами. — Однако Комецци не станут их продавать».

«Это старинный род, — заметил отец. — Торговые заботы ниже их достоинства».

«И упрямый, — согласился Балкоси. — Но вряд ли вы позвали меня сюда, чтобы обсуждать виноград».

«Не только виноград. — Отец поднял изогнутый нож и отрезал длинный стелющийся побег. — Я думал о том, что вы недавно сказали в Каллендре, насчет важности того, чтобы городскими делами управляли люди без личной заинтересованности. Насчет значимости номо нобили ансенс».

«А. — Балкоси смерил его взглядом. — Говорят, Девоначи ди Регулаи никогда не посещает Каллендру, но имеет глаза и уши повсюду».

«Чи. Вианомо болтают всякое. Я не люблю политику, это грязное и неприятное дело. Но иногда до меня доходят разговоры. — Отец продолжал обрезку, избавляясь от прошлогоднего подроста, убирая его до рукавов. — Я слышу разговоры о том и о сем, и меня обнадеживает, что старинные семейства тоже тревожатся о Наволе. — Он срезал еще одну стрелку и спросил виноградаря: — Я правильно делаю?»

«Совершенно правильно, господин».

«Най, най. Не зовите меня господином. — Отец мотнул головой в сторону ди Балкоси. — Наш гость благородный, я — нет. Вы знаете, что род ди Балкоси восходит к истокам Торре-Амо?»

«Я этого не знал, господин».

«Чи. Не нужно формальностей. Я родом с улицы, не из башни. Истинное благородство нельзя купить за нависоли, его дает хорошая кровь и хорошие брачные союзы, и нужны поколения, чтобы придать ему окончательную форму. Совсем как с лучшими винами. Благородство не может возникнуть за одну ночь».

«Наше имя старое», — согласился ди Балкоси.

«И по праву гордое».

Отец отложил изогнутый нож и встряхнул руками.

«Ай. Это тяжелая работа. У меня уже болят руки. Как говорится, для честных людей — честный труд, но не легкий. — Он посмотрел на Балкоси и вновь поднял нож. — Суть в том, что я хотел встретиться с вами, узнать ваш характер. Понять, честный ли вы человек. Я рад, что вы так сильно печетесь о Наволе, потому что нам нужны такие люди. Уважаемые люди, которых заботит не личная власть, а благо всего города».

«Такие люди — редкость», — согласился ди Балкоси.

«Слишком большая редкость, — сказал отец. — Все великие семейства владеют башнями и любят выставлять себя напоказ высоко над Наволой, но кто из них по-настоящему думает о жизни людей на улицах внизу? Кто понимает, что бьющиеся сердца вианомо и есть истинное сердце города? Что от их процветания зависит процветание всех нас? — Он вздохнул. — Если бы в Каллендре было больше благородных сердец вроде вашего, Навола преуспевала бы тысячи лет».

«Вы мне льстите».

«Я никогда не льщу. — Отец обвел рукой спящие виноградники вокруг нас. — Эти земли и лозы теперь принадлежат нам».

Ди Балкоси нахмурился: «Не понимаю».

«Я их купил».

«Вы шутите. Комецци слишком горды».

«У Комецци было много долгов. А теперь их нет. Теперь это моя земля, но, как вы можете видеть, — тут отец печально усмехнулся, — я не специалист. Я пригласил вас сюда, чтобы попросить об одолжении, ведь вы живете рядом и знаете эту землю лучше, чем кто-либо. Я бы хотел попросить вас распоряжаться этими землями от моего имени, свободно, так, как вы распоряжаетесь своими».

«Конечно же, вы шутите».

«Надеюсь, что нет, и надеюсь, что вы обдумаете мое предложение. Я был бы вам обязан. Знаю, это серьезная просьба — взять такой большой участок, но я бы хотел, чтобы эти земли процветали, чтобы о них заботились так же хорошо, как о нашем городе. И когда я смотрю на ваши земли, я думаю: ага, этот человек мудр. Мой дед всегда учил меня искать мудрых людей и их совета. Если вы окажете мне эту милость, я возьму всего одну десятую дохода, прочее же отойдет вам. Я лишь попрошу вас оставить этого доброго виноградаря, который давно трудится здесь и хорошо знает эти холмы».

Ди Балкоси был изумлен, и явно польщен, и многословно благодарил отца. Мы все провозгласили тосты среди виноградных лоз, а затем отправились в разрушенную виллу, и уселись у пылающего огня, и снова пили вино, и это был счастливый день.

А теперь, в холодной темноте куадра нашего палаццо, отец вновь спросил:

— Ты помнишь?

Я снова обдумал все случившееся, вспомнил, как раскраснелось от вина мое лицо, как мы ели голубя вокруг огня, как я скармливал кусочки Ленивке и как много было тостов.

— Ди Балкоси отсалютовал нам и сказал, что наши имена будут соперничать с Амонетти за их вина и что мы прославимся на весь Крючок. И сказал, что впоследствии мошенники будут ставить на бочки наш герб, потому что ни одно вино не будет цениться так же высоко.

— Верно, — ответил отец. — И, произнося этот тост, он смотрел мне в глаза, но его плечи были повернуты от меня.

Я задумался, пытаясь вспомнить тот момент. Все было так, как описал отец.

— Это кажется мелочью, — сказал я.

— Но не является ею.

Несколько часов спустя тишину палаццо разбило возвращение наших солдат. Они с шумом въехали в ворота — пики блестят, факелы пылают, — а перед ними бежали Томас ди Балкоси, его жена и три дочери.

Уже не такой гордый, как верхом на своей лошади, не такой самоуверенный, как среди виноградных лоз. Смертельно напуганный человек, спотыкающийся, подгоняемый нашими пиками, молящий о пощаде. Пять номо нобили ансенс, которых вытащили из их палаццо и прогнали по улицам, словно скот, теперь съежились у стены нашего палаццо, под грозной фреской, изображавшей торжество нашей семьи над Шеру.

В мерцающем свете факелов нарисованные знамена казались живыми, победоносно трепещущими, а Бык Регулаи выглядел еще больше и возвышался над всеми, грозя затоптать не только шеруанцев, но и наших новых пленников.

Какими крошечными казались эти нобили рядом с такой картиной.

Какими уязвимыми.

Какими глупыми.

Ворота с грохотом захлопнулись. Матра рухнула на землю. Наши люди схватили патро и поволокли, лепечущего и всхлипывающего, к моему отцу.