PRIKOSNOVENIE E-Book

Alexander Chrispens

• Herausgeber: via tolino media
• Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
• Sprache: Russisch

Veröffentlichungsjahr: 2022

Beschreibung

Roman «PRIKOSNOVENIE» — «kamernoe» i ochen lichnoe proizvedenie, napisannoe s bolschoj iskrennostju i vesma umeloj rukoj. Roman osnovan na realnyh faktah biografii avtora i chitaetsja s bolschim interesom. Cheloveka, absoljutno ravnoduschnogo k vere, odnazhdy poseschaet Bog i otkryvaet emu tajnu...

Leseprobe

Alexander Chrispens

PRIKOSNOVENIE

Lichnyj opyt s Nevidimym / persönliche Erfahrung mit dem Unsichtbar

Inhaltsverzeichnis

Часть I. Хроника обыкновенной жизни

Глава 1. Человек родился

Глава 2. Первые открытия

Глава 3. Первые „уроки истории“

Глава 4. Переживания школьного периода

Глава 5. Невероятное событие

Глава 6. Проблески веры…

Глава 7. Голос… судьбы?

Глава 8. Новая жизнь

Глава 9. Будни и праздники семейной жизни

Глава 10. Важные решения

Часть II. Разум и чувства

Глава 11. Смятение чувств

Глава 12. Новые сюрпризы…

Глава 13. Размышления в духе „банальных истин“…

Глава 14. Пора тяжёлых решений

Глава 15. Неизбежные перемены

Глава 16. Познание

Глава 17. Доверительный разговор о полученных откровениях

Часть III. Oчищение души

Глава 18. В поисках истины…

Глава 19. Ярость

Глава 20. Экзамен для моей души

Глава 21. Белый яркий свет

Эпилог

Impressum

Посвящается моим близким…

А близок ведь нам каждый человек…

© 2012 Александр Хриспенс. ПРИКОСНОВЕНИЕ: роман – 317 c.

Все права защищены международным законодательством об авторских правах.

Дизайн: ООО «Литео», при участии автора А. Хриспенс

Корректор: А. Сигалов

Вёрстка: А. Хриспенс

Александр Хриспенс родился в 1973 году в бывшем СССР, образование среднее техническое. С 1999 года живёт и работает в ФРГ.

Роман «ПРИКОСНОВЕНИЕ» — «камерное» и очень личное произведение, написанное с большой искренностью и весьма умелой рукой. Роман основан на реальных фактах биографии автора и читается с большим интересом.

Человека, абсолютно равнодушного к вере, однажды посещает Бог и открывает ему тайну…

Многие имена и фамилии в целях конфиденциальности изменены, а все совпадения — случайны.

Часть I. Хроника обыкновенной жизни

Что ведёт человека к Вере? Трагические ошибки,

страдания, короткие мгновения счастья или,

может быть, длинная цепочка совпадений,

которые мы называем случайностями?

Прослеживая жизнь героя романа «ПРИКОСНОВЕНИЕ», возможно, таким же вопросом задался бы и Зигмунд Фрейд, один из основателей психоанализа, но, к сожалению, ему этого было не ДАНО…

Это может случиться на краю обрыва, а может и тогда, когда ты, почти раздавленный рутиной буден, от усталости бросаешься на подушку и закрываешь глаза… За какие-то короткие мгновения перед тобою проносится вся твоя жизнь, в сознании всплывают самые яркие и странные её события — знакомство с таинственным внутренним Голосом, словно пришедшим из ниоткуда, который вдруг открывает тебе твой настоящий День рождения... Невероятно, сложно всему происходящему поверить, но это не конец, а только начало тернистого пути познания.

Кому-нибудь события, описанные в романе, покажутся не очень значительными — куда интересней своя собственная жизнь — но именно они, эти невероятные события, произошедшие со мной, полностью перевернули мои представления о жизни и человеческих взаимоотношениях…

Я понял, что без духовного самообразования человеческие взаимоотношения никогда не достигнут подлинных высот, к которым ведёт человека познание. Но познания не получить без страданий, открытий, взлётов, падений, без одиночества и томления духа. Да-да, духа — живого, но слепо живущего в человеческом теле — теле совершенном, но тленном, духа, видящего глазами разума — всемогущего, но ограниченного…

Глава 1. Человек родился

Итак, Средняя Азия, юго-восточный Казахстан, южные склоны Тарбагатайских гор, село Урджар — посёлок городского типа с населением приблизительно двадцать тысяч человек. Пятница, двадцать первое декабря 1973 года, семь часов утра. Молодая женщина, проснувшись от боли в животе, понимает, что настал час рождению её ребёнка…

Её младший брат, бывший в это время в гостях у своей сестры, мчится за помощью к соседям: куда бежать, он знает — по соседству живёт медсестра Малюша (Амалия), добрейший и безотказный человек.

Малюша:

— Ваня! Я ведь только медсестра, роды никогда не принимала и боюсь принимать. Так, я побегу к твоей сестре Элле, а ты — к Эмме Кондратьевне, она врач-акушер, она должна быть дома, если не в ночной смене.

В это время останавливается проезжавшая мимо машина. Мужчины, сидевшие в ней, видя во дворе обеспокоенных людей, спрашивают:

— Что у вас случилось?

Ваня:

— Моя сестра рожает, срочно нужен врач!

Мужчины:

— А Ромка где?

Ваня:

— В командировке…

Мужчины:

— Мы сейчас привезём Эмму Кондратьевну!

К счастью, Эмма Кондратьевна как раз возвращалась из больницы, у неё было ночное дежурство. Через пять минут врач вошла в дом.

Ребёнок рождается быстро — в семь тридцать утра на свет появился мальчик. Этим мальчиком оказался я — первый сын у своих родителей, второй ребёнок в семье, а первым — была моя старшая сестра Эльвира, беловолосая девочка с голубыми глазами, отливающими при ярком солнечном свете какой-то интересной зеленью…

Мама — замечательная женщина, красавица с густыми, чёрного цвета, вьющимися волосами и карими глазами — она готова отдать жизнь за своих детей!

Отец — мягкий, открытый человек — мужчина невысокого роста, с солнечным цветом волос и голубыми глазами. Его, как правило, редко застанешь дома: он работал начальником снабжения в Автоколонне численностью около четырехсот грузовых машин и был в частых командировках…

Происхождение нашей семьи, как и нашей фамилии, уходило корнями в Германию, так как все мои предки были немецкими переселенцами. Краткую историю их переселения в Россию я с интересом изучил: «В XVIII же веке, по приглашению (манифест от 4 (15) декабря 1762 года) Екатерины II, русской царицы, началось переселение немецких крестьян, так называемых колонистов, на свободные земли Поволжья и позже Северного Причерноморья — многие из этих крестьянских семей оставались в местах своего первоначального компактного проживания на протяжении более чем полутора столетий, сохраняя немецкий язык, конечно, в законсервированном по сравнению с немецким языком Германии виде, веру и элементы национального менталитета. Веру, как правило, — лютеранскую и католическую...» («Мы — дети планеты Земля», Мариам Ибрагимова).

Родителей со стороны отца я не видел никогда, так как они умерли задолго до того, как я родился. Его отец Александр Фёдорович Хриспенс — был мужчиной крепким и покладистым, невысокого роста, с тёмно-русым цветом волос, с хорошим чувством юмора. Также переселенец из Германии, он был из зажиточной семьи, жившей в Поволжье. В тринадцатилетнем возрасте он заявил своему отцу (Иоганн Фридрих Хриспенс, 1860 г.р.), что хочет поехать учиться, и попросил свою часть наследства, на что, как рассказывал мне папа, получил категоричный ответ отца: «Нет, останешься здесь».

В ответ на это дедушка влюбился в мою бабушку, Амалию Райнгольдовну Метцлер, она родилась в 1903 году и была на два года старше деда. Темноволосая девушка с красивой внешностью была из бедной семьи и работала служанкой у моего прадеда. Когда до моего прадеда дошли слухи об их любви, прадед выгнал моего дедушку из дома…

В 1917-ом началась гражданская война, к власти пришли большевики, которые всех более или менее зажиточных людей «раскулачивали», то есть отбирали всё, разоряя нажитое трудом хозяйство. «Кто не с нами — тот против нас», — так звучал их лозунг.

Пришло новое время, новые — коммунистические — взгляды, и тех, кто не отказывался от своих прежних убеждений, в частности, от вероисповедания — расстреливали или ссылали в лагеря. Так исчез мой прадед, и никто не знает, что с ним случилось. В то время многие в ужасе бежали из страны, бросая всё, не успевая подумать — страх обуял людей…

Когда мой дедушка узнал, что семья покидает Россию, он поспешил вслед за ними, но, стоя в очереди на теплоход, который отправлялся в Америку, услышал вдруг угрожающий приказ: «Граница закрывается. Все, кто ещё не прошёл, — назад!». Так мой дед и остался в России, и они с бабушкой поженились.

А в начале Второй мировой войны, в 1941 году, они, как принадлежащие к немецкой нации, по приказу Сталина были сосланы в Казахстан, где поселились в селе Алексеевка, Урджарского района, Семипалатинской области, которое находилось в семи километрах от красивых Тарбагатайских гор. Но жизнь деда не стала спокойной. Его забрали в трудармию, в российский город Челябинск, откуда в 1942 году он бежал. Пройдя примерно 2.000 километров, дедушка нашёл свою семью, но долгие годы скрывался в Тарбагатайских горах. О том времени он не любил вспоминать, никому не рассказывал, что пришлось ему пережить, всё скрывал, из какой он семьи, и другие невесёлые подробности своей жизни. На сердце было тяжело, из-за голода и холода они потеряли четверых детей, и бабушка часто говорила: «Если бы не пришёл ваш отец, не знаю… Сколько осталось бы в живых?».

Мои дедушка и бабушка были глубоко верующими людьми, по воскресеньям они тайно собирались в домах своих надёжных друзей и вели службу: пели псалмы и молились Богу.

После войны, в 1949 году у них родился одиннадцатый ребёнок — сын Райнгольд, которого в обиходе из-за сложного произношения имени звали все по-русски — Роман. Это был мой отец — ни на кого не похожий, рыжий, как солнце, мальчик. Райнгольд до школы не знал ни одного слова по-русски, в первый класс его повела старшая сестра Эрна, которая переводила ему всё. В школе все дети смеялись над моим отцом и частенько обзывали «фашистом». В девятом классе мой отец теряет мать — после продолжительной болезни бабушка уходит из жизни. Тот день отец запомнил навсегда. В то время он жил в соседнем селе — заканчивал девятый класс тамошней средней школы, потому что в их посёлке была только неполная средняя школа. Отец жил на квартире и однажды, во сне, он вдруг услышал, как его кто-то позвал по имени: «Райнгольд! Райнгольд!» — и стук в окно. Он выбежал на улицу — там никого не было…

На следующий день в класс вошёл директор школы и попросил отца выйти с ним. Они стояли друг против друга. Глубоко вздохнув, директор сочувственно произнёс: «Райнгольд! Мужайтесь, сегодня ночью умерла ваша мама…».

После окончания школы мой отец поступает в Автомеханический техникум, успешно заканчивает его и получает диплом. А в двадцатилетнем возрасте, находясь на службе в Советской Армии, получает телеграмму о смерти своего отца, Александра Фёдоровича.

Родители с маминой стороны, жившие до 1941 года на Украине, в Донбассе, также были потомственными переселенцами из Германии. Её отца звали Иван Иванович Гевнер (1912 г.р.). Дедушка производил впечатление строгого и требовательного человека. Это был высокий и крупный мужчина, любящий порядок во всём. Он часто бывал у нас в гостях, так как мы жили в районном центре, где находилась больница, в которой он лечился. Дедушка страдал от болей в ногах и имел серьёзные проблемы с желудком — эти болезни он приобрёл во время войны между СССР и Германией. Как и все немцы, живущие в то время в Советском Союзе, он был отправлен в трудовой лагерь, где эти бедные, ни в чём не повинные люди работали с утра до позднего вечера, как каторжные, изнемогая от усталости, болезней, не получая достаточного питания. Многие из них не выдерживали и погибали. Мой дед в сорок четвёртом дошёл до смертельной стадии: он уже не мог передвигаться. Тогда военные выкинули его из лагеря со словами: «Умирай, где хочешь!»; но он выжил, скитаясь по мусорным свалкам в поисках съестного, не понимая и ужасаясь, как это всё можно было есть? Он ел…

Мамина мама — моя бабушка, Мария Фёдоровна Кляйн (1915 г.р.), была невысокой, худощавой и очень миловидной женщиной, с роскошными длинными седыми волосами, заплетёнными в узел. При воспоминании о ней веет теплом: от её взгляда, от прикосновения её рук. В бабушке сочетались все качества прекрасной женщины, прожившей нелёгкую жизнь. В двадцатилетнем возрасте она потеряла мужа, который утонул в реке Дон, попав в водоворот при купании лошадей. В сорок первом, когда началась война, бабушка с маленькой дочкой на руках и детьми сестры была выслана в Казахстан, где их встретили голод и холод. Но местные жители были добры к переселенцам-немцам, давая им хоть какой-то хлеб, чтобы они могли пережить зиму…

После войны мой дедушка долгое время искал свою семью от первого брака: жену Эрну и дочь Герту, но везде получал один ответ: «Ваша семья погибла при бомбёжке». Он был подавлен. Но в 1948 году дед, к счастью, встретил мою будущую бабушку, они сошлись, и родилась у них дочь, Элла — девочка, похожая на цыганку, с чёрными кудрявыми волосами. Это была моя мама. Злосчастные поиски первой семьи закончились для дедушки в 1951 году, когда ему пришло сообщение о том, что случилась ошибка, что его семья жива, однако дед без нашей бабушки уже не представлял свою жизнь и изменить что-либо было невозможно.

Ну, вот и я — всматриваюсь своими тёмно-голубыми глазами в другие глаза, познавая всё больше и больше окружающий мир. Он был прекрасен, этот мир: светлый, яркий, все чем-то занимались, кто спешил, кто медлил. Играю с детьми, такими же, как я — беззаботными, счастливыми, неугомонными, смеющимися, плачущими и снова всё забывающими, продолжающими жить, впитывая всё окружающее, как губка, хорошее и плохое… Уже стою крепко на ногах, бегу по двору, хватаю кота, несу его, что-то хочу сказать, но не могу, бросаю кота, бегу к псу по кличке Моряк, глажу его — руки скользят по белой короткой шерсти, он безумно рад, в ответ облизывает моё лицо, как будто моет, ластится, я хочу что-то сказать, пробую, но — никак…

Дедушка с едва заметной улыбкой наблюдает за этой картиной… Обращается к маме:

— Эля! Что ты думаешь? Почему Саша не говорит ни слова? Это ненормально, мальчику — три года, а он ни слова ещё не выронил, не глухонемой ли он?

Мама:

— Папа, вы что? Он же ещё маленький! Вы знаете же, что с ним всё по-другому: в детский садик отказался ходить, плакал целыми днями и вообще ничего не ел. Я думала — привыкнет, но через две недели таких мучений моё сердце не выдержало, сдалось, и я уволилась с работы.

Дедушка:

— Переживаю я, своди его к врачу…

Врач:

— Я осмотрел вашего малыша — всё у него в порядке, не волнуйтесь, так бывает, заговорит.

Малыш с мячом в руках бежит в летнюю кухню, где женщина готовит обед:

— Мама! Ball! (Мама! Мяч!)

Мама, оторопевшая от удивления и радости, воскликнула:

— Саша! Что ты сказал? Ты заговорил! Первые слова — да ещё по-немецки! Это баба Лида тебя научила? (Баба Лида — приёмная мать моего отца, перед дедушкиной смертью обещавшая ему позаботиться о его младшем сыне Райнгольде и сдержавшая своё обещание.) Ну, наконец-то, заговорил, мой сынок!..

Глава 2. Первые открытия

Мы с моей старшей сестрой Эльвирой часто бывали в гостях у дедушки и бабушки, живших в сорока километрах от нас, в селе Благодатное, которое находилось в пяти километрах от живописных Тарбагатайских гор. Выходя из их дома, я всегда всматривался в горы. Могучие, с причудливым рельефом, горы производили на меня незабываемое впечатление. Казалось, если поднимешься на вершину горы, то вот-вот можно взгромоздиться на облака — облака как будто начинались там… Там, где неизвестность, куда манило просто неудержимо. Меня завораживал этот мир и всё, что его наполняло. У меня возникало множество вопросов к мудрым и добрым моим старикам, и я часто слышал в ответ: «Сашенька, ты задаёшь много вопросов, на которые даже мы, твои дедушка и бабушка, не можем ответить. Погоди, вот подрастёшь — узнаешь и поймёшь всё сам». Всматриваясь в дедушку и бабушку, я всегда видел их полное спокойствие, и меня не однажды посещала мысль — почему старые люди так спокойны?

Однажды, видя как дедушка даёт корм кроликам, я обратился к нему мечтательно:

— Дедушка! Я тоже хочу, чтобы у меня дома были кролики…

— Что ж, могу подарить, — ответил, улыбнувшись, дед.

Я:

— Правда?

Дедушка:

— Ну, конечно, если ты справишься. Мы ведь, люди, в ответе за тех, кого приручаем, это трудно, внучёк, но если ты настаиваешь, если ты уверен в себе, то ради Бога!

Я:

— Я уже большой, дедушка! И дома нашего Моряка я уже сам кормлю!

Дедушка, наклонившись ко мне:

— Так и быть, я тебе доверяю, но ты должен знать, что это — живое существо, оно всё чувствует и понимает, только сказать не может, поэтому ты должен относится к нему бережно, кормить вовремя, ведь животные, как и мы, испытывают чувство голода, понимаешь, малыш?

Я, не отводя взгляда от до боли родного лица с седыми усами:

— Хорошо, дедушка, я обещаю.

Дедушка:

— И вот ещё что, Саша. Ты должен быть как взрослый, потому как твой отец вечно в разъездах, и тебе придётся работать самому, помогать матери по хозяйству. Временами захочешь с друзьями поиграть, а тут надо о ком-то беспокоиться…

Я:

— Дедушка, но я хочу о ком-то беспокоиться!

Так появилось у меня хозяйство, которому я был безумно рад.

К тому времени у моих родителей было уже четверо детей — после меня, в 1977 году, родилась тёмноволосая сестра Марина с карими глазами, а затем, через год, и мой светловолосый братишка Андрей — тоже с карими глазами. В шестилетнем возрасте я, уже кое-что понимавший, видел, что отец стал много выпивать, задерживаться на работе. Мама старалась сдерживаться изо всех сил, но всё чаще срывается, я слышу...

Мама:

— Опять отмечали? У тебя четверо детей, а ты пьянствуешь, кто же их будет воспитывать?! — и плачет.

Отец, как не в чём не бывало, бросается к нам, на пол — играет с нами, катает на спине, как коняшка, ползая на четвереньках по комнате…

Мама:

— Посмотри: хозяйство рушится, скот не кормлен; я никогда не думала, что человек, мужчина — может так низко упасть! Если не думаешь о себе, то подумай о детях: им же жить дальше! Мой отец никогда бы такое не сделал!

Отец:

— Мне все говорят, что ты мной руководишь, а я — мужик, могу я себе позволить посидеть с друзьями?! Ты же ведь не даёшь нам здесь посидеть, так вот, я у них бываю, кстати, у Альберта…

Мать слушает его, молчит, потом отвечает:

— Ещё не хватало сюда — твоих алкашей!

Отец:

— Что за дом?! В котором нельзя курить, пить, общаться с друзьями!

Мама:

— Если такой ты хотел дом, то не надо было жениться совсем и заводить семью!

Отец:

— Наверное, мне на тебе не надо было жениться! Это всё предрассудки времени: жениться, создать семью, родить детей, а про человеческие чувства — ни слова…

Мама:

— Никогда не думала, что ты до такого дойдёшь, слышал бы твой отец, что ты говоришь и как выглядишь, от тебя несёт, как от бочки с вином, а вспомни свои слова: «Я только красненькое пью и после свадьбы — бросаю курить!».

Отец:

— А кто виноват? Вся жизнь — на нервах. Ты не понимаешь ничего! Ты витаешь где-то в облаках, спустись на землю, посмотри, как другие живут, какое наше общество: все дела заканчиваются застольем, а откажешься — не получишь вовремя запчасти, это означает, что машины будут стоять на длительном ремонте, за этим следует невыполнение плана нашего предприятия и в конечном итоге — лишение премиальных, тринадцатой зарплаты и так далее… Это же государственная политика!

Мама:

— Я нигде не летаю, я всё вижу, ты — спиваешься…

Дети играют на улице. Посреди один мальчик, вокруг — девочки, все — подружки моей сестры Эльвиры. Они — с куклами, я — с машинками, бегаем, шумим, идёт общение. Я замечаю разницу между нами, разницу в наших интересах. Смотрю внимательно на Катю… Катя — на год младше меня, весёлая девочка со светлыми волосами, заплетёнными в косичку, большими голубыми глазами… Наши взгляды встречаются и сразу, стесняясь, падают на игрушки. Через некоторое время я опять останавливаю взгляд на Кате и внимательно рассматриваю её: она другая, она меня завораживает, мне интересно… Мы играем в «догонялки» — я стараюсь изо всех сил догнать Катю, чтобы потрогать её.

Катя:

— Саша! Ты всё время пытаешься только меня поймать, так нечестно!

Я:

— Это ты мне всегда попадаешься, потому что бежишь не так быстро, как другие — их я не могу догнать, они быстро бегают…

Катя:

— Ты — мальчик, мальчики сильнее и быстрее девочек, так моя мама говорит…

Я мямлю, пытаясь оправдаться:

— Но они старше меня…

Я не мог признаться, что главная причина была в том, что мне хотелось быть рядом с Катей. Впрочем, она словно чувствовала это, даже не смотря на меня, и прятала взгляд, когда наши глаза встречались.

Мы дружили домами, то есть семьями, и в разговоре между нашими мамами я слышал, как тётя Люба говорила маме:

— Эля! Как ты выдерживаешь этот детский сад? Когда они собираются у нас дома, у меня голова кругом идёт…

Мама моя отвечала:

— Не знаю, у меня такого нет. Я их всех просто обожаю, утопаю в них, они все такие разные, их мир мне интересен — он меня завораживает!

Однажды, играя в прятки, мы с Катей спрятались у нас на сеновале. Сидя в углу, тесно прижавшись к друг другу, мы встретились глазами, я не убрал взгляд, и на этот раз Катя — тоже. Потом она приблизилась и поцеловала меня, я вопросительно смотрел на неё…

Катя назидательно сказала:

— Это — поцелуй; так целуются взрослые, мамы и папы, я подсматривала за моими родителями — они так целовались и шептались, и мы можем тоже попробовать… Поиграть в «мамки-папки»… Хочешь?

Я:

— Как это?

Катя:

— Я буду мамой, а ты — папой, будешь ходить на работу, а я тебя, Саша, буду ждать: обед готовить, сделаем кухню, спальню…

Послышались шаги, всё ближе и ближе приближающиеся, и возглас:

— Так вот вы где!

Это были наши старшие сёстры, моя Эльвира и старшая сестра Кати — Мария, они были одногодки. Мария была очень красивой девочкой с русыми волосами и большими, как и у её младшей сестры, голубыми глазами.

Мария:

— Мы вас везде ищем, а вы здесь затаились!

Катя:

— А мы с вами не хотим играть, мы будем играть в другую игру…

Эльвира:

— В какую?

Катя:

— В мамки-папки!

Мария:

— Это что за игра такая?

Катя:

— Я — мама, Саша — папа! Я буду ему кушать варить, а он будет на работу ходить, деньги нам зарабатывать, мы будем вместе заботиться о нашей семье…

Эльвира:

— О! А где ваши дети?

Катя, подумав немного, предложила:

— Вы можете нашими детьми быть!

Мария, удивлённо засмеявшись:

— Дети старше своих родителей? Так не бывает!

Катя, насупившись:

— А у нас бывает! Мы с Сашей любим друг друга, мы уже поцеловались!

Мария:

— Вы что? Катька! Если мама узнает, ты получишь от неё…

Катя:

— Не узнает, если ты ей не расскажешь! Ну, так вы будете играть с нами?

Я смотрел с любопытством на эту картину, и мне было очень интересно: я видел, как наши старшие сёстры были ужасно удивлены и, подойдя ближе, смотрели на нас, как на диковинку, молча переглядывались между собой, перешёптывались, смеялись звонко и в один голос дразнили:

— Жених и невеста, половина теста, тесто засохло и невеста сдохла!

Катя, соскочив с коленок, обиженно сказала:

— Саша пойдём, не будем с ними играть!

Мария:

— Хорошо! Я не скажу маме ничего, давайте играть!

На сеновале построили домик из подручного материала, разделили комнаты. Мы все так увлеклись игрой, что не заметили, как азартно вошли в свои роли, в которых каждый исполнял свои обязанности: родители — свои, дети — свои, временами дети подглядывали за родителями, родители злились…

Катя — в своей роли:

— Как вам не стыдно?! Вы — наши дети, вы не должны за нами следить, подсматривать, что мы делаем…

Сестры посмеивались, обзывая нас снова «женихом и невестой»… Мы с Катей злились и убегали от них, прятались в палисадниках, в огороде, в садах; сёстры искали нас, но временами это им надоедало и они бросали эту затею — уходили играть в куклы, забывая о нас…

Как-то раз мы с Катей спрятались у нас в саду, где росли вишни полутораметровой высоты в два ряда, а в углу — кусты чёрной смородины, заросшие высокой травой. Мы сидели и смеялись над нашими сёстрами: как они бесполезно стараются нас найти и потом пропадают, так и не обнаружив!

…Мы с Катей смотрим друг на друга, затем целуемся. Поцелуй был детским, но какая-то волнующая неизвестность магнитом притягивала меня, и вместе с непонятным жаром в животе, возникал вопрос: чем притягивает друг другу взрослых тётей и дядей?

Катя вдруг сказала:

— Саша, давай попробуем по-настоящему? — и начала раздеваться.

Я обомлел, глядя на неё. Раньше я замечал разницу между мальчиком и девочкой, но не в такой близости. Во мне что-то взорвалось, окатило жаром, и мы упали в объятиях на траву, и между нами произошло то, что происходит между взрослыми тётями и дядями… Конечно, всё было по-детски, неуклюже и плохо, сразу хотелось убежать куда-то, но мы снова и снова встречались с Катей втайне от всех и, часами пролёживая в объятиях друг друга, разговаривали о всяких вещах; мне было легко, потому что Катя была очень развитая для своего возраста девочка, она могла уже читать многие слова, знала алфавит, словом, мне было безумно интересно с ней…

Однажды, жарким июльским днём, к нам в дом вошла мама Кати, тётя Люба. Смотря на меня как-то особенно, она, ни слова не говоря, проскользнула мимо меня в летнюю кухню. Меня очень заинтересовал её визит, но я слышал только, как тётя Люба с моей мамой шепчутся о чём-то, затем звякнули тарелки, и тётя Люба так же вышла, как и вошла — с тем же выражением лица.

Провожая её, мама не сводила с меня глаз… Затем подошла ко мне:

— Сынок, мне надо с тобой поговорить… Нам стало известно о вашей связи с Катей, она сейчас болеет, у неё болит живот, и её сестра, Маша, рассказала, почему у неё, возможно, болит живот… Так вот, Саша, ты уже взрослый мальчик и должен понимать, что такие отношения ненормальны в вашем возрасте, от таких отношений рождаются дети. Но природа предусмотрела это, и у вас ещё не могут родиться дети, но придёт время, когда это может случиться, и вы, будучи сами ещё детьми, родите детей. Ты же понимаешь, что тогда будет… Сашенька, сынок, не губи себя и Катю! Вы должны жить детской жизнью, а в ней таких отношений не должно быть, понимаешь? Должна быть чистота — чистота мыслей, чистота поступков… А когда вы станете взрослыми, будете женихом и невестой, поженитесь, и только потом будут такие отношения, и у вас родятся дети — похожие на тебя и Катю. Саша! Я не стану тебя наказывать. Я чувствую, что ты всё понял, я верю в тебя, доверяю тебе, до этого момента ты меня ещё никогда не подводил и, надеюсь, не подведёшь. Обещай мне, что ты больше никогда не будешь прикасаться к Кате и все мои пожелания выполнишь. Обещаешь, сынок?

Во время её монолога в моей голове будто звенели колокола. Мамины слова тронули меня до глубины души и я, всхлипывая и захлёбываясь от слёз, прошептал:

— Обещаю, мама…

С Катей мы продолжали дружить, встречались, болтали, и лишь изредка наши взгляды выдавали, что какая-то странная тоска охватывала наши души… Но больше мы никогда не подходили близко к друг другу.

Время летело, уже кончалось лето, и было жаль его — школа надвигалась неотвратимо. Я наблюдаю за отцом, как он, покуривая сигарету, за воротами ожидает служебную машину. Наконец, возле него останавливается машина, отец бросает сигарету, не затушив её… Выговаривает водителю:

— Коля, что случилось? Ты где пропал? Обед ведь давно уже закончился!

Захлопывается дверь, машина трогается, а я завороженно смотрю на незатушенную сигарету, как дым тоненькой струйкой поднимается и растворяется в никуда… Меня вдруг охватывает непреодолимое желание попробовать покурить: поднимаю сигарету с земли, смотрю на неё, она тлеет, дымит, от неё идёт запах — запах необычный, сладковато-дурманящий, он манит меня и я закуриваю, кашляю, плююсь…

— Фу, какая гадость!

Первое желание — выбросить, но руки удерживают сигарету, не выбрасывают; прокашливаюсь, затягиваюсь снова — уже не так кашляю, уже не такая гадость, смотрю на неё, курю дальше. Теперь я всё чаще и чаще наблюдаю за отцом и жду, когда он выбросит сигарету, и — снова курю, чувствую, как что-то происходит со мной, где-то внутри мне неспокойно, понимаю, что это плохо, а если родители увидят? Как смотреть им в глаза? Мне становится стыдно, я бросаю сигарету… Однако вопрос «почему взрослые так много курят?» ещё очень долго занимал меня.

Перед школой мы едем с отцом в наш областной центр, в город Семипалатинск — отец по делам, а я на неделю к дяде моей мамы, Рафаэлю.

Город Семипалатинск находится от нас на расстоянии в полтысячи километров, ехать долго, я рассматриваю дорогу — всё здесь впервые для меня! Я замечаю, как пейзаж постепенно меняется, переходит в бесконечные степи. Отец разговаривает с водителем, дядей Колей. Я временами прислушиваюсь к разговору, но затем опять устремляю взгляд вдаль. Солнечные лучи жгут лицо, слепят глаза и заставляют морщиться — это восходит солнце, наполняя землю теплом. Вид этой картины что-то переворачивает внутри меня: безотчётно нахлынувшая радость — совершенно непонятное чувство… Что же, почему и — что ещё вызывает у человека такое чувство радости? Встреча с новым? Исполнение желаний? Размышляя над этими серьёзными проблемами, я услышал тихий храп. Всё понятно — отец наговорился и задремал.

Дядя Коля, посматривая в зеркало, обратился ко мне:

— Что, Саша, интересно?

Я:

— Да, очень!

Дядя Коля:

— Всё в первый раз интересно, а потом становится обыденным, знаешь… Для нас, по крайней мере, взрослых. Вот твой отец — он уже всё знает и видел, он в дороге всегда засыпает и крепко — его укачивает. Однажды мы с ним на этой же дороге попали в аварию, всё произошло так быстро — опомниться не успели! Мы перевернулись, лежали вверх ногами, тогда только твой отец проснулся…

Мне стало смешно:

— Как это?

Дядя Коля тоже улыбнулся, перевёл взгляд на небо:

— Вот так, Саша, бывает в этом мире, в один миг может всё измениться.

К вечеру мы подъехали к большому частному дому, отец сказал:

— Вот мы и прибыли, Сашок, это дом дяди Рафаэля!

Выходя из машины, отец взял вещи и гостинцы. Навстречу выходит женщина лет шестидесяти и, улыбаясь, обнимает моего отца:

— Здравствуй, Райнгольд! Это Саша?

Отец:

— Он самый!

Тётя Катя обнимает меня:

— Здравствуй, Саша! Какой ты уже большой!

Я, застенчиво улыбаясь, ответил:

— Здравствуйте…

Тётя Катя:

— Пойдёмте… Проходите в гостиную и присаживайтесь. Рафаэль сейчас придёт с работы, отдыхайте, а я пока в летнюю кухню — на стол приготовлю!

Я осматриваюсь, обхожу дом: дом состоит из шести комнат, я всматриваюсь в картины, фотографии, трогаю мебель, подмечаю, что материально они живут лучше, чем мы, чистота идеальная, тишина… которую нарушает разговор во дворе:

— Здравствуй, Райнгольд! Ты всё со своей сигаретой не можешь расстаться…

— Здравствуйте, дядя Рафаэль! Да никак не могу бросить…

— «Не могу» — такого нет, скажи — «не хочу»! Ну, так где он, твой наследник?

— В доме. Саша! Иди сюда, что ты там сидишь один?

Я выхожу, отодвигаю занавеску на дверях, которая служит преградой для мух, взгляд мой падает на мужчину среднего роста с редкими тёмными волосами на голове, с залысиной; улавливаю какую-то схожесть с моим дедушкой…

Дядя Рафаэль:

— Ну, здравствуй, Александр! — протягивает руку.

Я робко отвечаю:

— Здравствуйте, дядя Рафаэль, — и тоже протягиваю руку.

— А-а, застенчивый какой! Сразу вижу: мамино воспитание, дай-ка, я тебя поближе разгляжу… Саша, да ты не похож на своих родителей — какие светлые волосы, а какие глаза!

— Он похож на моего отца, даже временами я вижу схожесть их характеров!

— Сейчас скажи, что в нём «нашего», вообще, нет! Не забывай, Райнгольд, в нём — всего поровну! Саша, ты чей сын?

— Папин! — не раздумывая, отвечаю я.

Отец улыбается:

— Правильно, сынок!

Дядя Рафаэль:

— Это он так говорит, потому что Эллы с нами нет, кстати, как она?

Разговор перешёл на взрослые темы, а я продолжил осмотр их владений: двор был маленький, вернее, переднего двора, вообще, не было — были цементные дорожки в полтора метра шириной, сбоку в ряд росли цветы, дальше были большой огород и задний двор, почти как у всех; в нём бегают куры и вертится собака на цепи — лает на меня. Я осторожно, с опаской, передвигаюсь к сараю, где вижу кроличьи клетки. Тут я не выдерживаю: припадаю к ним, разговариваю с кроликами, рассматриваю их…

Всю неделю я пробыл с дядей Рафаэлем и тётей Катей, они возили меня на своей оранжевой машине марки «Жигули-01» по магазинам, подбирали мне школьную форму и портфель, ещё ходили на карусели и аттракционы, побывали в больнице, где работал врачом их сын Артур. Я получил множество впечатлений…

Глава 3. Первые „уроки истории“

Первое сентября 1980 года. Мама ведёт меня в школу! В нулевой или так называемый подготовительный класс — в него принимали тех детей, кто не ходил в детский сад. Столь много детей я вижу впервые, с удивлением смотрю на них, пытаюсь сосчитать… Где-то внутри мне страшновато — непонимаю и пытаюсь понять: откуда идёт это чувство?

Начались занятия, учительница проходит между рядами, записывает фамилии, переспрашивает мою и задаёт вопрос:

— Национальность — немец?

Я смотрю вопросительными глазами.

— … ?

— Понятно, где живёшь, на какой улице?

— На Воронковой!

— Значит — немец!

Учителя переговариваются между собой, слышится:

— Всех немецких детей, часть русских и часть казахских я возьму к себе, остальные — у тебя.

Я плохо понимал эти проблемы, но впоследствии, по этим и многим другим событиям, понял, что для меня именно с этих вопросов начались «уроки истории» — безысходной и тяжёлой истории взрослых…

Начинаются уроки, моя левая рука тянется к ручке, меня поправляет Нина Фёдоровна:

— Саша! Мы все пишем правой рукой, выводим всё аккуратно, как написано на доске…

Мне неудобно, дома я всегда левой рукой рисовал картинки, стараюсь — правой, забываю и пишу левой, учительница поправляет меня…

На переменах дети играют между собой, я стою в сторонке — стесняюсь первым подойти и познакомиться с кем-нибудь… Домой иду один, уже на нашей улице слышу торопливые шаги, оборачиваюсь — два мальчика из моего класса:

— Эй, ты! Ты кто такой? Ты знаешь, что идёшь по нашей улице?..

— Я на этой улице живу…

— Не знаем мы тебя, ты не должен здесь ходить, если ещё раз встретим, получишь от нас, ты понял?

Я молча иду дальше.

— Мы не слышим ответ…

Я не отвечаю, иду дальше, на перекрёсток выходит моя старшая сестра Эльвира, которая училась уже во втором классе. Эльвира спрашивает:

— Саша! У тебя тоже было четыре урока?

— Да.

— А я тебя искала, мы разминулись, наверное, с тобой…

Мальчишки:

— О! Да ты ещё с девчатами дружишь? — послышался смех.

Эльвира:

— Эй, вы, это мой младший брат! Саша! Они к тебе приставали?

— Эй, ты, девчонка, мы тебя тоже не знаем, это наша улица, мы тебе запрещаем здесь ходить!

— Кто вы такие? Моллюски!

— Что ты сказала?

Было слышно, как они приближаются к нам, моя сестра развернулась:

— Что вы хотите от нас?!

Они набросились на мою сестру; во мне, где-то внутри, вспыхнула злость, я бросил портфель и ввязался в драку. Это была настоящая драка детей, после которой один из мальчиков остался лежать в луже, а другой убежал…

Моя сестра победно кричала им вслед:

— Если ещё раз вы попытаетесь что-то сделать, получите ещё больше!!

Через полчаса незнакомая женщина пришла к нам и, показывая куртку своего сына, разговаривала с нашей мамой, до нас доносится их разговор:

— Смотрите, что ваши дети моему сыну сделали!

Мама:

— Извиняюсь за моих детей; если они виноваты, то накажу их, а куртку… Оставьте, я постираю!

— Спасибо, не надо, я сама.

Это был первый бой в моей жизни. И хотя у нас с сестрой возникали стычки между собой при выяснении отношений, но до такого не доходило.

Обычно утром в 5.30 мы с сестрой просыпались. Мы всегда слышали, как в соседней комнате звонит будильник для мамы: она вставала, доила корову, выгоняла её в стадо, а мы в это время умывались, одевались и ожидали в зале её прихода.

Мама:

— Вы опять уже поднялись, что вам не спится? Я бы на вашем месте с удовольствием ещё поспала бы — вы же самые первые приходите в школу, потом ждёте ещё полчаса, когда вам класс откроют! Какой интерес стоять и ждать там, когда вы могли бы ещё в койках поваляться?

Эльвира:

— Нам не спится, и к тому же мы с Марией и Катей идём вместе в школу. Их школа ведь дальше находится, и около нашей школы мы расходимся, а им ещё километр идти… Вы же, мама, не захотели нас отдать в школу имени Горького, считаете, что два километра в один конец — далеко, но зато это средняя школа, а у нас — неполная средняя, и там лучше учат.

— Я вас пожалела, к тому же, все ваши сверстники с нашего края ходят в вашу школу, с некоторыми вы уже успели подраться, когда должны были, наоборот, дружить между собой…

Эльвира, помогая маме готовить завтрак:

— Но, мама! Они живут выше нас, мы их не знаем…

— Узнаете. Человек не может всю жизнь прожить в изоляции, приходит время, когда он выходит в общество, это время для вас настало, вы должны учиться контактировать с другими детьми, не закрываться, а, наоборот, открываться, учиться дружить…

Мы внимательно слушали её, потом Эльвира, убирая посуду в раковину, сказала:

— Саша! Вчера вечером я мыла посуду, теперь ты моешь, а я — вытираю…

— Конечно, Эльвира, я помню.

Мы всегда с удовольствием помогали нашей маме, в нас горело желание облегчить ей жизнь.

Придя в школу, как всегда, на полчаса раньше, мы стояли в коридоре в ожидании, когда откроют класс, но сегодня у меня был особенный день — что-то внутри не давало мне покоя: я ожидал вчерашних мальчиков и раздумывал, что будет? Их двое, а я один, один выше меня, другой — с меня ростом. Да… Вижу, вдалеке идёт группа ребят, приближаются ближе, я узнаю среди них наших вчерашних обидчиков:

— Это он…

Из группы выходит вперёд мальчик, как мне показалось, их предводитель:

— Так, это ты, с твоей сестрой, Вовку вчера обидел? Они окружили меня. Не знаю почему, но во мне не было страха перед ними:

— Да, я!

Он протягивает мне руку:

— Сергей!

Я в ответ протягиваю свою, мы пожимаем друг другу руки:

— Саша!

— Саня! Значит, мы не будем тебе ничего делать, так как ты из нашего края, «Берлинского», мы должны вместе держаться. Будем дружить?

Я зачем-то огляделся по сторонам:

— Да, будем…

Мы, как взрослые, все перездоровались, каждый назвал своё имя, и началась моя «мужская» жизнь: я больше времени проводил уже с мальчиками, на переменах мы собирались группами, общались, рассказывали друг другу байки и играли в «казаки-разбойники», постепенно становясь настоящими друзьями с невидимой связью… Уже по дороге в школу, если позади шли мои одноклассники, слышались свистки: «Санёк!».

Я прощался со своими девочками и ждал мальчишек, тем самым давая возможность моей сестре пообщаться наедине с подружками.

Я же утопал в общении со своими друзьями и мы всегда находили темы — о чём поговорить. Домой шли вместе, вразвалочку, беседуя кто с кем; кто-то где-нибудь остановится, разглядывая что-то, затем догоняет нас.

Так, в одном месте, выбежал из дома маленький щенок чёрного цвета с белыми пятнами и — прямо мне под ноги: ластится, изгибаясь, подпрыгивает, скулит! Я нагнулся, взял его на руки, обнял…

Ребята опешили:

— Саня! Да это же сучка, отпусти её, зачем она тебе?

— Она мне нравиться!

Выходит из дома мужчина:

— А-а, вот ты где, «Кукла»…

Я, глядя на мужика своими детскими глазами, протягиваю щенка ему в руки. Он улыбается:

— Что, понравилась малышка? Есть где держать? Можешь взять себе!

Я благодарно киваю, прижимаю щенка к груди…

Ребята недоумевают:

— А если родители скажут «нет», что будешь с ней делать?

— У меня родители добрые, разрешат…

Прихожу домой, показываю маме щенка:

— Мама, её Кукла зовут.

Мама смотрит вопросительно:

— Саша! Тебе мало Моряка? В общем, где взял собачку, туда и отнеси.

Я прижимаю щенка к груди, и откуда-то изнутри подавило обидой, потекли слёзы…

— Мама! Я её никому не отдам!

Мама вздохнула, улыбнулась, посмотрела на меня своими добрыми глазами:

— Хорошо! Только больше — никого не приносишь, договорились?

Я радостно кивнул, вытирая слёзы:

— Спасибо, мама!

Идут годы, мне уже восемь лет, как-то возвращаюсь из школы, захожу домой, слышу — мама плачет:

— Сынок, твой дедушка умер…

На похоронах я навзрыд плачу, вижу, как мама не отходит от дедушки, лежит у него на груди, к ней подходит отец, поднимает её, мама плачет:

— Нет, нет…

Слышу голос бабушки:

— Эля! Возьми себя в руки, всему своё время, для отца время пришло уходить…

Моя мама, со слезами вскинув руки, воскликнула:

— Куда уходить? Куда?! Что вы говорите?!

Бабушка, глядя маме в лицо, говорит:

— Дочка! Не будь так слепа, мы все здесь в гостях, приходим сюда в одиночестве и уходим в одиночестве — туда, где наш Создатель…

Мама, в знак протеста, качает головой:

— Сколько вы будете заблуждаться ещё? Его нет на свете, просто — нет.

После похорон слышу, как взрослые обсуждают — какую оградку делать, какой ставить памятник?

Бабушка вздыхает:

— Памятник не надо, нам простой крест поставьте…

— Мама, вы что? Лучше памятник! — в один голос предлагают мои дяди и моя мама.

Бабушка отвечает немного разочарованно, но настойчиво:

— Мы вас с отцом неправильно воспитали — промолчали, было страшно что-то сказать, но когда видишь, что дни твоей жизни сочтены, пропадает страх перед этим миром, а приходит страх другой… Так вот, мои дети, нам простой крест поставьте: «Мы, во имя Господа Иисуса Христа, спасены!». Этот знак мы желаем на своих могилах иметь…

Наступил Новый 1983 год. Встречали мы его всей семьёй, дружно и весело, а на следующий день, второго января — праздновали мой день рождения. Поздравляли все: пришёл папин друг детства, Альберт, со своей семьёй, соседи и друзья. Мы, дети, играли между собой, а меня часто подзывали родители — выслушать поздравления и пожелания. В этот день мне исполнилось девять лет, и, естественно, было много пожеланий, связанных со школой. Я благодарил и отвечал с уважением, но в голове у меня были мысли о лете…

И вот оно — снова лето! Стараюсь везде побывать, у всех погостить, всё успеть… Побывав несколько дней в гостях у дяди Самуила, брата отца, в селе Алексеевка, и пообщавшись с двоюродными братьями Александром, Виктором и двоюродной сестрой Лидой — наигрались до изнеможения в «догонялки» и в «войнушки» с использованием в качестве оружия зелёных яблок. Эти яблоки, кстати, висели повсюду, на каждом углу, и создавалось впечатление, что не сады находились в каждой усадьбе, а само село лежит в одном большом яблоневом саду.

Итак, побывав у родни, мы с Эльвирой продолжаем наше путешествие в каникулы, наш путь, который лежит теперь в село Благодатное, к бабушке Марии. Дорога пролегает в горных местах, бугор за бугром, всё ближе к горам, мелькают за окном кустарники, поля пшеницы, подсолнухов, кукурузы, покос… Ширь необъятная, красота!

Бабушка идёт навстречу, улыбается:

— Внучата мои дорогие! Неужели? Я всякий раз прислушиваюсь: не остановился ли автобус, не приехали ли мои внучата…

Обнимая и целуя бабушку, мы с сестрой наперебой заголосили:

— Бабушка, наша милая, любимая (иногда нам очень хотелось назвать нашу бабушку «бабулей» и обратиться на «ты» — нам казалось, это теплее, но наше воспитание не позволяло нам этого сделать. И мы продолжали обращаться к ней так, как нас учили наши родители, а их, в свою очередь, учили их родители; конечно, в этом были свои плюсы и минусы…), здравствуйте! Мы всегда ждём каникул, чтобы навестить вас, мы скучаем, мы вас любим!

— Рассказывайте! Как ваша семья, как моя внучка Марина, что поделывают внучата — Андрюша, Ваня, Коля? Как родители живут — дружно? Не ругаются?

Мы с сестрой смутились, переглянулись друг с другом, и Эльвира подала знак, что она будет говорить:

— Бабушка, вы спрашиваете про родителей? Ничего хорошего: папа часто выпивает, мама на него злится, ворчит, ругается, до развода доходит, но потом — затихает, а через некоторое время всё сначала: папа опять приходит пьяный, опять у него «командировки»… Я слышала однажды разговор тёти Любы с мамой. Рассказать?

Тётя Люба: «Эля! Наши мужья вчера вместе где-то пьянствовали и, расходясь, шептались на улице, я подслушала их разговор! Твой Роман рассказывал про какую-то Тамару из города…». И долго потом ещё говорили. После их встречи мама папу просто «пилит», цепляется ко всему, всё для неё не так: «храпит, жутко несёт табаком, алкоголем, не там сел, не там встал…». Даже если он трезвый придёт домой — она обязательно найдёт повод, чтобы поругаться!

— Мои любимые, моя кровиночка, послушайте, что бабушка вам скажет. Вам досталось не лучшее время: мир изменился, изменились и люди, сменились поколения! Что раньше было непозволительно, стыдно, то сейчас преподносится некоторыми людьми как «норма поведения»; вы уже взрослые, вы должны из этого извлекать уроки и ни в коем случае не повторять родительских ошибок! Не вмешивайтесь в их ссоры, живите своей жизнью и не переносите плохое в свои будущие семьи. Придёт время — свою «половину» выбирайте не только глазами; ваши супруги должны разделять с вами все радости, трудности и жизненные приоритеты, иметь такие же жизненные цели, как и вы. Хотела бы вам сказать о духовном, но не могу — времена сейчас другие, просто скажу: будьте нравственны, дети…

Бабушка была мудрая женщина.

В том возрасте у меня сформировались уже свои взгляды на жизнь. Появились друзья, потом лучшие друзья и, наконец, просто знакомые. Одним из лучших друзей стал для меня Саша — мальчик с чёрными вьющимися волосами, маленького роста, как и я. Мы с ним сдружились больше чем с другими ребятами и стали лучшими друзьями. Но нам порой было трудно удержать нашу дружбу: после очередной ссоры мы не общались между собой долгое время, а при состоявшемся примирении поклялись друг другу: «клянёмся, ссору больше не принимать за ссору, а продолжать дружить, а того, кто первым из нас подаст другому руку — не считать пораженцем».

Александр жил неподалёку от нас, на «поле» — так назывался огромный пустырь, на противоположной стороне которого продолжал простираться наш населённый пункт. Там жили, в основном, казахи, и этот край называли в простонародье «Карабулак»1. Это поле было нейтральной полосой, на нём мы с ребятами разного возраста, с нашей улицы, собирались вместе, играли в футбол, волейбол. В перерывах мы обсуждали стратегию нашего «братства» — с каким краем воюем, с кем — союзники, и всё на свете остальное…

Собираясь на нашей улице, мы устраивали засады на ребят из «Карабулака», которые ходили в казахскую школу. Их путь проходил через наш край, «Берлин» — так называли его из-за преимущественного числа жителей немецкой национальности, после чего всем казахским ребятам приходилось идти в обход, по нашей улице только казахские девочки ходили спокойно, а во мне росло чувства национализма… За свою немецкую нацию мы готовы были драться до последнего, если в школе мы слышали вслед: «Фашисты!», то в ответ выкрикивали: «Калбиты2, чурки!3» и завязывалась нешуточная драка, после чего вызывали в школу наших родителей. Я всегда приглашал маму, отца — побаивался, да и к тому же почти всегда он был в отъездах. Так что дома я частенько оставался за хозяина — сам управлялся с домашними животными: коровой, баранами, свиньями, курами, ухаживал за моими любимыми кроликами — бывало до позднего вечера работал, забывая обо всём.

После школьных бесед, мама часто выходила со слезами на глазах:

— Саша! Ты же не такой, ты другой внутри, я твоя мама, и знаю тебя, зачем ты дерёшься? Зачем идёшь на поводу? Называешь своих школьных товарищей «чурками», подразумевая, что они глупцы и не так понимают порой темы уроков! Это глупо, Саша. Ты забываешь, что они живут на своей исконной земле и государственный русский язык — не родной им язык; они мыслят на своём родном, казахском — им ведь весь преподаваемый материал приходится внутри себя переводить на казахский язык! Мне горько за тебя, сынок. У тебя становится жесткое сердце…

Мне было жалко маму — где-то внутри я плакал вместе с ней, но маме этого не показывал… Ведь мы с ребятами в то время считали, что мы правы, так должно быть, и продолжали свои безудержные и жестокие баталии.

На нашей улице находилась небольшая христианская церковь, куда приходило довольно много людей с детьми разного возраста; мы с ребятами над ними посмеивались и между собой дразнили «баптистами», а если дети шли в церковь без родителей, мы их обижали, вслух обзывая «богомолами»…

Осень, 1984 год. «Хожу» в четвёртый класс, похвастаться нечем: успеваемость упала — из лучших учеников скатился в троечники, поведение — твёрдый «неуд». Учителя часто жалуются на меня: мы балуемся, дерёмся, боремся на переменах, что зачастую переходит в классы. На уроках кое-как высиживаю до окончания, некоторых учителей побаиваюсь, к примеру, Татьяну Петровну, преподавателя истории, и хотя я честно прилагаю все усилия, чтобы лучше знать историю, но и здесь случаются неприятности…

Тема урока — религия, уже при одном упоминании имени «Иисус Христос» в классе разразился неожиданный смех, и послышалось из всех углов в мою сторону «Христос!»; я поглядывал по сторонам, все отворачивались, но продолжали смеяться, кто — уткнувшись в книгу, кто — глядя друг на друга.

Татьяна Петровна, застыв с удивлённым выражением лица, строго спросила:

— Что происходит? Да, тема об Иисусе Христе! Что здесь смешного? Успокоились! По программе мы должны изучать религиозных фанатиков, одним из них является Иисус Христос. С его рождением связывают начало «нового времяисчисления», которым пользуемся мы сейчас. На дворе — 1984 год, это означает, что 1984 года тому назад родился Иисус Христос. Он много творил чудес, и называл себя Сыном человеческим и Сыном Бога — того самого Бога, который живёт, якобы, на небесах. Но мы-то сейчас знаем, что небо — это слой атмосферы, и с полётом первого в мире советского космонавта Юрия Гагарина, чьё имя носит наша школа, смогли удостовериться, что мы — единственный разум во всей Галактике, нет существования жизни на других планетах. Возвращаясь к теме нашего урока, скажем, что Иисус Христос смог, однако, увлечь за собой множество людей; так появилось и постепенно выросло христианское движение, окутав всю нашу планету, создавая свои структуры — церкви, которые тесно переплелись с господствующим классом буржуазии, став опиумом для народов, одурачиванием и порабощением рабочего класса. Вследствие чего у нас произошла социалистическая революция под руководством нашего великого вождя, Владимира Ильича Ленина, который в своё время отдал много сил в борьбе с религией, освободил нас от капиталистических угнетателей и дал возможность жить в социалистическом обществе, где все равны, где нет частной собственности, а всё принадлежит государству, то есть — всем нам…

И дальше — в таком же духе, цитатами из учебника… Трудно было не то что учить, но просто понять этот сложный набор страшно умных и непонятных выражений.

Вечером мы с отцом, управившись по хозяйству, сидели за ужином и обсуждали жизнь.

— Папа! У нас сегодня на уроке истории была тема «Иисус Христос», так весь класс смеялся надо мной, — конечно, не напрямую, но я понял, что, похоже, над нашей фамилией. В ней есть сходство… И старшеклассники временами обзывают меня «Христом»! Я никого из их не боюсь, но драться с ними не могу — они сильнее меня. Пап, я решил, когда паспорт буду получать — возьму мамину фамилию! Не хочу, чтобы такие трудности были у моего сына…

— Сынок, я тебя понимаю: у меня тоже были проблемы с нашей фамилией, я также хотел сменить её, но при получении паспорта передумал, потому что наша фамилия показалось мне прекрасной, пусть есть какая-то схожесть, но я даже горжусь, ведь Иисус Христос был неплохим человеком. Но я не буду против, если ты возьмёшь фамилию мамы… Ну, а если передумаешь всё же, и оставишь нашу — я буду очень рад.

В данном случае основу топонима составляют тюркские элементы: «кара» — чёрный и «булак» — источник.↩︎

Разговорное, бранное крайне оскорбительное прозвище представителей этносов Средней Азии.↩︎

Толковый словарь Даля: «чурка» — глупый, неповоротливый человек.↩︎

Глава 4. Переживания школьного периода

Осень восемьдесят пятого… Мне 11 лет. На пороге пятый класс — новая планета в моей Галактике знаний: «планета бурь»? «Планета открытий»? Но тогда, и, наверное, к сожалению — совсем другие открытия вызывали мой живейший интерес. Я был напряжён и уныл перед учебным стартом — в воспоминаниях всё время всплывали трёхмесячные летние каникулы… Как они были прекрасны, как ярки были солнечные лучи — сквозь голубую небесную ткань, нежно прикасающиеся к зелёному одеянию земли. Всё вокруг зелено, природа улыбается тебе и дарит своё тепло, ты просто счастлив, и кажется, что нет ничего, что могло бы омрачить это состояние — всё прекрасно! Но сейчас, на пути в школу, с грустью отмечаешь, что закончились твои счастливые дни. Начались школьные занятия. Теперь от твоего желания ничего не зависит, всё идёт своим чередом…

Вот и осень, земля одевается в бордово-оранжевые краски времени — она как будто соглашается с тобой, понимает твоё настроение, она окрашивает всё в золотой цвет, который, как слёзы, опадает с деревьев, обнажая их; деревья как будто склоняются к тебе, протягивают оставшиеся сочные плоды, ты вкушаешь их вкус, который не похож ни на что — он так сладок, и в то же время присутствие очень слабой кислоты придаёт ему незабываемое ощущение.

Это очень лирическое восприятие окружающего мира не покидает меня и в школьные будни, и даже тогда, когда я вращаюсь в вихре беспечных проделок своих друзей и одноклассников. А учусь я средне — совсем не в меру своих способностей: не воспринимаю ни один предмет серьёзно, зато часто с друзьями сбегаю с уроков. Вот и сегодня, после третьего урока, мы с моим одноклассником Вовкой обговариваем на перемене важную проблему: с какого урока уходим? Вовка живёт на нашей улице, и я часто называл его «Пушкиным», находя поразительную внешнюю схожесть моего приятеля с обликом великого поэта.

— Саня! Давай прямо сейчас…

— Нет, сейчас математика, отсидим её, а потом что… Физкультура и биология, они не так важны — сбежим!

— Хорошо! Чтобы не светиться, Сань! Ты оставишь сумку возле кабинета труда, как будто готовимся к физкультуре, а сам жди меня за школой, я принесу свою и твою…

— Хорошо, Вован, договорились! Я тебя буду ждать…

В ожидании я просидел за школой минут двадцать, уже давно начался урок, Вовы не было, я решил, что мы разминулись с ним. С нехорошим предчувствием я, крадучись, пошёл домой. В одном из переулков на скамейке сидел дедушка, он как будто грелся на солнышке, его седые волосы развевались от ветерка. У его ног лежала собака, она приподняла голову и взглянула на меня, я от страха остановился, старик произнёс:

— Не бойся мальчик, она уже не кусается.

Я взглянул ещё раз, уже внимательней, на собаку: огромный пёс с длинной шерстью тёмного цвета и чёрными глазами, из которых сочились слёзы.

— Дедушка! У вашей собаки текут слёзы…

Старик внимательно посмотрел на меня:

— Она скорбит, собаки ведь чувствуют свою смерть, и перед смертью — плачут…

— Разве так может быть?

— Ну, конечно, мальчик. Ведь её душа чувствует тоже…

— Разве существует «душа»? И притом, у собаки?

— Ну, если текут слёзы, значит, есть душа, она так же испытывает боль, как и человек, и текут такие же слёзы, с таким же горьким вкусом, как и у человека…

— Но все говорят, «души не существует», её невозможно потрогать, а что невозможно потрогать, того — нет?

— Что же, верно вас в школе учат — душу невозможно «потрогать», но её можно почувствовать, она живёт в каждом из нас, она находиться у нас в крови. Слышал такое выражение: «от страха душа в пятки ушла»?

— Да, так говорят о трусливом человеке…

— Ну, а почему ты тогда остановился, когда мой Барс посмотрел на тебя? Ты тоже трусливый человек?

— Нет, я не трус, это был мой инстинкт самосохранения…

Дедушка рассмеялся и сказал, вытирая глаза платком:

— Не хочешь присесть, пообщаться со стариком? Не бойся Барса, ему сейчас не до нас…

Я посмотрел ещё раз на собаку: она лежала неподвижно, положив голову на лапы, и мне не хотелось уходить, мне так не хватало моего дедушки, и я присел…

— Как тебя зовут и сколько тебе лет?

— Саша. Мне одиннадцать лет, я в пятом классе учусь.

— А меня — Пётр Иванович! Я вижу, ты смышлёный мальчик, но, судя по твоему виду: один и без портфеля, — ты школу без особого желания посещаешь, нет?

Дедушка смотрел на меня, его морщины были, как впадины… Я не знал, что ответить, молча сидел и рассматривал свои ботинки, покачивая ногами…

— Не знаю, но я не хочу в школу ходить почему-то…

— А-а, хочешь как можно быстрее стать взрослым?

— Да.

— Не торопись, Саша, всему своё время, — сказал старик задумчиво.

— Моя бабушка тоже всегда так говорит: «Всему своё время».

— А ты знаешь, откуда эти слова?

— Нет, не знаю.

— Ну, если твоя бабушка так говорит, то она тебе, наверное, говорила, что есть у нас, у людей, «Священное Писание», называется Библией — слышал про книгу такую?

— Нет, не слышал, бабушка не рассказывала…

— А о Боге, Саша, ты что-нибудь слышал?

— Да, на нашей улице есть баптистская церковь, туда баптисты ходят молиться своему Богу!

— И Он им отвечает?

— Кто — Бог?

— Да…

— А Его же нет, как Oн может им ответить?

— Кто тебе сказал, что Его нет?

— Все говорят…

— А про душу — тоже все говорят, что её нет?

— Про «душу» я не слышал…

— Не верь никому. Душа есть, ведь человек — чувствует, а если душа есть, то и Создатель есть. Да, Саша, ты неглупый мальчик, уже во многом разбираешься… Я за свою жизнь много повидал, вот послушай старика: не пропускай школу — с неё всё начинается!

Вернувшись, я не стал заходить в дом — показываться на глаза маме без портфеля не хотелось. Я решил подождать «Пушкина» в палисаднике. Через некоторое время появилась Ленка — моя соседка и одноклассница.

— Ленка! Уроки уже закончились?

— Хриспенс! Что, портфель ждёшь? Не дождёшься ты своего Пушкина: его и Женьку поймала завуч и сдала Маржан Жеембаевне…

Маржан Жеембаевна — учитель физики и математики, после окончания пединститута по распределению попала в нашу школу и, как молодому специалисту, ей дали наш класс — один из самых трудных в школе. Мы не раз доводили её до слёз, и она порой, в ярости, в ответ распускала руки…

— …Маржан Жеембаевна долго их ругала, а после выхода из класса завуча расплакалась и дала Пушкину пощечину, и сказала: «Где Хриспенс? Пусть он мне не попадается на глаза без родителей, его портфель будет у меня».

— Лена! А где сейчас она?

— У нас сегодня генеральная уборка, очередь второго звена — они убираются, а «Мэ-Же» проверяет нашу контрольную работу по математике…

Я задумался: «Да, дела… Кажется, я влип. Если я сейчас маме всё расскажу, она опять расстроится, что делать? Надо пойти сейчас в школу и извиниться перед Маржан Жеембаевной. Другого выхода нет».

Дверь в класс была приоткрыта, доносились девичьи голоса, я переборол в себе страх и вошёл — в классе установилась полная тишина, все смотрели на меня, за столом сидела Маржан Жеембаевна, она оторвалась от своих дел и тоже взглянула на меня…

— Саша? Ты пришёл? Не ожидала.

— Маржан Жеембаевна! Я хочу перед вами извиниться, простите меня…

Маржан Жеембаевна взглянула на меня с теплотой, её глаза загорелись и увлажнились, и казалось, вот-вот из них брызнут слёзы, но она сдержалась:

— Саша! Это хорошо, что ты пришёл, не испугался. Я всегда думала о тебе хорошо. Когда мы беседовали с твоей мамой, она открыла тебя с другой стороны; рассказала, какой ты есть на самом деле, и теперь я убедилась в этом. Очень хочу, чтобы ты меня сейчас услышал, чтобы мои слова дошли до глубины твоей души. Саша! Жизнь — серьёзная штука, к ней нельзя относиться играючи, и даже в такие юные годы, да-да! Пообещай мне, пожалуйста, больше не сбегать с уроков. И ещё хочу услышать от тебя, что ты приложишь максимум сил, чтобы хорошо учиться!

Маржан Жеембаевна не сводила с меня своих карих глаз, я тоже внимательно смотрел на неё, а где-то внутри — меня раздирали противоречия: я не хотел относиться ко всему серьёзно. Я хотел всё узнать, в основном то, что было «нельзя», и если не всё, то многое и — сразу; я не признавал изречение «всему своё время», я время то-ро-пил! И можно ли было при этом «ко всему относиться серьёзно»? Я раздумывал: «Если дам обещание, то придётся мне его выполнить, а это уже серьёзно»…

— Я обещаю вам, Маржан Жеембаевна!

Её рука потянулась под стол, через мгновение она протянула мне мой портфель, её глаза улыбались так, будто она чувствовала, что «достучалась» до меня…

— Вот твой портфель, Саша!

— Спасибо, Маржан Жеембаевна!

Выходя из класса, я посмотрел на моих одноклассниц, они провожали меня разными взглядами, выражающими удивление, лёгкую насмешку, восторг…

Утром по дороге в школу, мне повстречались мои друзья-одноклассники.

— Санёк! Как получилось, что портфель у тебя? Мы надеялись сегодня вторую серию увидеть: как Маржаниха будет тебя избивать!

Я ничего не отвечал, мне не хотелось на эту тему разговаривать, молча шёл, разговор легко перешёл на другую тему, все смеялись, веселились, а мне было не до смеха, где-то внутри горели воспоминания о вчерашнем разговоре с Маржан Жеембаевной — её взгляд, моё обещание…

— Вон, смотрите, возле школы — Пушкин с родителями! Сдержал обещание: не имеет права учитель на ученика руку поднимать! Саня, жаль, что ты без родителей пришёл, Маржаниха, наверное, узнала всё и тебе передала портфель — да?

— Нет, я сам к ней пришёл, а родителей я не буду звать, она хорошая учительница…

— Ну, даёшь! Вчера по-другому пел.

— Я изменил своё мнение. Пообещал ей больше не сбегать с уроков и учиться по своим способностям.

— Видно, она на тебя сильно наехала?

— Нет. Она просто… достучалась до моей души.

— Души? Санёк! Ты что, какая «душа»?

— Та самая душа, которая в нас…

Мы все переглянулись и влились в общий школьный поток…

Пятый класс я закончил хорошо, без одной тройки, на «последнем звонке» нам объявили:

— У нас произошли изменения, Маржан Жеембаевна уходит из нашей школы в школу имени Крупской.

Послышались шорохи, перешёптывания:

— Наконец-то, повлияли наши жалобы на неё…

Я расстроился, всматривался в передние ряды стоящих передо мной ребят; особенно сверлил правый угол, где стояла Маржан Жеембаевна… Она была невозмутима, не отворачиваясь, не глядя по сторонам, а я больше всего в те минуты ужасно хотел уловить её взгляд и увидеть в нём одобрение. Она была лучшей учительницей в моей жизни!

Вспоминаю, как мы под её руководством ездили на погранзаставу, расположенную на границе с Китаем, в детский дом, где впервые в своей жизни я остро ощутил атмосферу одиночества, лишения детей родительского тепла… Сколько нового открывала нам эта умная, сильная девушка — как в знаниях, так и в человеческих отношениях! И вот теперь она уходит…

После окончания сбора на «последний звонок», все зашумели, все куда-то спешили, но большая часть учеников нашего класса окружила Маржан Жеембаевну: все что-то говорили, у некоторых на глазах выступили слёзы; я стоял в стороне, мне было грустно, но я этого не хотел никому показывать, она с каждым прощалась и желала всего наилучшего, подошла очередь моя. Грусть скрыть не удавалось.

— Ну-у, Саша, ты что это? Я думала ты обрадуешься…

Я не поднимал головы, смотрел в землю, не решаясь встретиться с ней глазами, боялся, что потекут слёзы…

— Саша! Ну же, посмотри на меня и улыбнись — той своей улыбкой, которую я нахожу неповторимой…

Я приподнял голову и взглянул ей в глаза: они сияли, они были прекрасны, они что-то говорили мне, но я не понимал…

— Видишь, ты всё же смог выйти из троечников! Я рада за тебя, и также рада, что не ошиблась в тебе!

Я не мог подобрать в ответ правильных слов: что сказать? Меня переполняло только чувство благодарности.

— Спасибо, Маржан Жеембаевна!

Лето 1986 года, каникулы! Мы — в состоянии безудержной радости: свобода! Свет и тепло! Мы наслаждаемся!

Сейчас мы с моим другом Саней находимся у него дома. Выходим на улицу. Навстречу идёт его старший брат, Лёша, с приятелем, мы перебрасываемся фразами:

— Эй, вы где шаритесь?

— Эй, вы, салаги! Мы не шаримся, а гуляем…

— А-а, да, вы же с теми, легкодоступными, гуляете…

— Что?

Мы с другом отбегаем в сторону, смеёмся. Они останавливаются:

— Салаги! Вы же про жизнь ничего не знаете…

— Да побольше знаем, чем вы, и с такими девчонками, на букву «ш», не будем дружить!

— Посмотрим! Вас сейчас тянет к девчатам?

— Да, но мы не бежим к ним, сломя голову…

— Конечно! Это потому, что у вас желание не такое большое… Стукнет вам семнадцать лет, так мы посмотрим, куда побежите! Желание-то будет в семь раз больше, чем сейчас!

Мы с другом в ответ посмеялись и, убегая, отбились:

— Всё равно, к таким — не побежим!