Забытый книжный в Париже E-Book

Дейзи Вуд

• Herausgeber: Жанры
• Kategorie: Gesellschafts- und Liebesromane
• Serie: Уютный книжный
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 452

Veröffentlichungsjahr: 2025

Beschreibung

Париж, 1940 год: война приближается к городу любви. Жак Дюваль,владелец небольшого книжного магазина, и его красавица-жена безумно любили друг друга и мечтали о светлом будущем, пока однажды все не рухнуло с приходом нацистов. Жена вынуждена скрываться, и Жак должен стоять в стороне и наблюдать, как нацисты отнимают у него все, что ему дорого. Все,кроме последнего лучика надежды: любимого книжного магазина. Когда однажды ночью к нему в дверь стучатся молодая женщина с ребенком и умоляют об убежище, он понимает, что его единственный выход — еще раз рискнуть всем, чтобы спасти жизнь… Наши дни: Жюльет и ее муж наконец-то добрались до Франции, отправившись в романтическое путешествие своей мечты, но с каждым днем она все больше осознает, насколько они отдалились друг от друга после 25 лет брака. После чудовищной новости об измене Жульет решает начать новую жизнь в Париже — на родине ее бабушки. Она жаждет узнать прошлое своей семьи, когда случайно натыкается на заброшенный книжный магазин с вывеской «Продается» в витрине, чувствует, что это место предназначено ей судьбой.

Leseprobe

Дейзи Вуд Забытый книжный в Париже

Daisy Wood

THE FORGOTTEN BOOKSHOP IN PARIS

Печатается с разрешения автора и литературных агентств BookEnds Literary Agency и Nova Littera SIA

Оформление обложки Половцев Василий

Copyright © Daisy Wood, 2024.

© Новоселецкой И., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Об авторе

Дейзи Вуд работала редактором в издательстве детской литературы, а потом сама начала писать книги. Она защитила диплом по специальности «английская литература» и имеет степень магистра гуманитарных наук в области литературного творчества, которую получила в Лондонском городском университете. Она является автором нескольких книг в жанре исторической художественной прозы для детей. «Забытый книжный в Париже» – ее второй опубликованный роман для взрослых. Она живет то в Лондоне, то в Дорсете, и, когда не прячется в Лондонской библиотеке, ее часто можно видеть в различных парках с собаками пород пойнтер и бассет-хаунд.

Посвящается Патрику и Нику, а также памяти более одиннадцати тысяч еврейских детей, арестованных во Франции в 1942–1944 гг. и отправленных в концлагерь Освенцим, где они были умерщвлены

От автора

Представленное ниже произведение – это художественный вымысел. До сего дня не выявлено подтвержденных фактов существования в Париже книжного магазина с потайной комнатой, в которой укрывались беженцы, хотя известно, что в подвале некоего книжного магазина печаталась подпольная газета. Тем не менее я попыталась с предельной аккуратностью и точностью воссоздать исторический фон. Немецкие войска вошли в Париж 14 июня 1940 года, и город находился под их оккупацией до 15 августа 1944 года. Франция оказалась поделенной на две части: север страны считался оккупационной зоной под контролем Германии, на юге обосновалось новое французское правительство с резиденцией в Виши, исполнявшее приказы нацистов. На протяжении всех этих долгих четырех лет парижан унижали, притесняли и морили голодом. Продукты питания экспортировались из Франции в Германию, и пути снабжения на территории страны находились в руках немцев. Одна из самых первых и наиболее влиятельных групп сопротивления возникла в Музее человека (Musée de l’Homme). Его директор, антрополог Поль Риве, был ярым противником нацистской теории о превосходстве арийской расы. Искусствовед Аньес Умбер, входившая в данную ячейку, в своих мемуарах Résistance («Сопротивление») рассказывает о мужестве и стойкости тех, кто боролся за свободу.

Есть еще две книги, которые, на мой взгляд, представляют особый интерес: Journal («Дневник») Элен Берр, в котором оккупация описана с точки зрения еврейской студентки в Париже, и Curfew in Paris («Комендантский час в Париже») Нинетты Джакер (к сожалению, больше не издается). Англичанка, вышедшая замуж за итальянца, она сумела избежать депортации в Безансон и оставалась в Париже на протяжении всех лет оккупации. Я также взяла на себя смелость написать о реальном человеке – аббате Франце Штоке, которого называли «тюремным архангелом». Немецкий католический священник, он опекал узников таких нацистских тюрем, как форт Мон-Валерьен, Санте и Шерше-Миди, стал свидетелем около двух тысяч казней и с риском для собственной жизни приносил заключенным еду, книги и помогал им поддерживать связь с родственниками.

Душераздирающе трагична участь еврейских детей во Франции в годы Второй мировой войны. Уже в самом ее начале в детских приютах находились сотни осиротевших маленьких евреев, чьи родители были убиты или попали в лагеря. Члены еврейского скаутского движения, различных благотворительных организаций, местных объединений и частные лица делали все возможное, чтобы надежно спрятать этих детей или вывезти их в Швейцарию. Около семи тысяч еврейских детей во Франции были спасены, однако более одиннадцати тысяч за период 1940–1942 гг. были отправлены в Освенцим. Многие сразу же по прибытии погибли в газовых камерах. Розыском и выслеживанием маленьких евреев занималась французская полиция, и это – позорная страница в истории французского народа.

Но важно помнить прошлое, сколь бы болезненным ни был этот процесс, дабы человечность и доброта продолжали жить в наших сердцах и дух гуманизма, объединяющий нас во времена тяжких испытаний, не угасал.

Пролог

1939 год

Жак обводит взглядом пыльный, пустой, заброшенный магазин, представляя, как он здесь все обустроит. Агент по недвижимости вещает что-то про удобное местоположение и большой поток покупателей, а он, слушая вполуха, воображает будущее. В облицованном деревом шестиугольном холле, где они сейчас стоят, он расположит кассу и, возможно, несколько полок с красивыми канцелярскими принадлежностями. Просторную комнату в правой стороне, с высокими венецианскими окнами, которые выходят на улицу, он сделает главным залом: по стенам будут стоять стеллажи, в центре – витрина с первыми изданиями, когда он найдет деньги на их приобретение. Можно добавить несколько табуретов, чтобы посетители имели возможность сидя полистать книги. Тут и там светят лампы, играет тихая приятная музыка. Слева от холла несколько ступенек ведут в более уютную комнату с пузатой печкой, где он поставит вращающийся стол с детскими книжками, рядом разбросает на полу подушки и, может быть, выложит кулинарные книги, открыв одну из них на странице с особенно соблазнительным рецептом. Его магазин станет редкой жемчужиной. Зимой, когда хлещет дождь, здесь будет тепло и уютно; летом – свежо и прохладно, и ветер в открытые окна будет приносить запах выпечки из пекарни на противоположной стороне площади. Спокойная, приветливая атмосфера будет действовать умиротворяюще на растревоженные умы посетителей. Сам он будет неназойливо наблюдать со стороны, поможет советом, если нужно, но не станет навязывать свое присутствие: пусть роются в книгах сколько душе угодно, ищут своего автора, который затронет струны их души, погружаются в чтение истории, более яркой и волнующей, нежели обыденная действительность. Жак охотно разделит с ними эти радости. Своему магазину он даст название La Page Cachée – «Спрятанная страница», – ведь кому, как не ему, знать, что между передней и задней обложками любой книги таится настоящее волшебство.

По словам агента, прежде в этом магазине торговали женскими шляпками и чулками, но его бывшая владелица, вдова, переселилась в Довиль. Квартира, в которой она жила, находится в этом же здании, двумя этажами выше, и тоже сдается внаем, если Жаку это интересно.

– Да, интересно, – не колеблясь отвечает он, даже не спросив про стоимость аренды. – Я сниму оба помещения. – Потому что Судьба улыбнулась ему, предложив исполнить мечту, которую он лелеял уже пять лет с тех пор, как начал продавать книги: открыть собственный книжный магазин.

К тому времени он уже влюбился в Матильду, хотя общался с ней всего один раз. Она работает куратором в «Музее человека», расположенном по другую сторону от Триумфальной арки. Правда, внешне она больше похожа на кинозвезду, нежели на ученого. Она захаживала в магазин, где он прежде работал. Искала книги по египтологии. И как-то раз между ними завязалась беседа, которую после Жак несколько дней вспоминал во всех подробностях. Встреть он Матильду в любом другом месте, ни за что не посмел бы к ней приблизиться – она слишком великолепна, – ну а в книжном магазине сам бог велел поговорить о книгах. И они поговорили о книгах, а потом о ее работе и различных выставках, которые планировалось организовать в недавно модернизированном музее. Их задача – собрать все, что определяет человека, объяснила ему Матильда, обозначить отличия и общие черты, объединяющие людей. Она еще прекраснее, когда о чем-то оживленно рассказывает: карие глаза горят энтузиазмом, роскошные губы изгибаются в улыбке. Жак согласился, что в столь тревожные времена, когда в Германии происходят пугающие события, это более чем благородная цель.

Очень скоро он становится завсегдатаем музея. Они с Матильдой подружились, регулярно обедают вместе. Поедая багеты в садах Трокадеро, обсуждают общество в Самоа и ритуалы, знаменующие вступление в пору зрелости, у различных индонезийских племен. Он дарит Матильде цветы, приносит книжные новинки, которые, как ему кажется, должны ей понравиться. Однажды дарит новые перчатки, потому что свои она забыла в метро. По ночам он грезит о том, как подхватывает ее на руки и переносит через порог «Спрятанной страницы», хотя в действительности он даже поцеловать ее не отваживался из страха разрушить их дружбу.

Книжный магазин начинает приобретать очертания. Случилось так, что его друг Анри, плотник, работал в одном особняке на бульваре Осман, который перестраивали в многоквартирный жилой дом, и Жаку удалось заполучить доски из роскошного дуба. За несколько вечеров и выходных Анри делает из них стеллажи в самой большой комнате, а также мастерит складную лестницу. Книги Жак разместит на всех полках от пола до потолка и будет точно знать, где какую найти. Долгими часами он изучает издательские каталоги, а потом на свои сбережения и банковские кредиты заказывает книги у оптовика. Пока Анри шлифует и покрывает лаком пол, Жак прочесывает блошиные рынки в поисках ковров и ламп. Он переселяется в квартиру, которая расположена над магазином двумя этажами выше. Все его пожитки – это матрас, который он кладет на пол, несколько горшочков и кастрюль. Черный ход магазина находится на первом этаже здания, в котором он живет, поэтому, бывает, его нога по нескольку дней не ступает на улицу. Каждое утро у его порога появляется бродячая полосатая кошка и, мяукая, выпрашивает еду. Он называет ее Милой, у печки ставит для нее корзину.

Магазин почти готов к открытию. Жак думает о том, как бы признаться Матильде в своих чувствах. Он ей вроде нравится. Вместе они посетили несколько выставок, ходили в кино, за блинами с бретонским сидром обсуждали наскальные рисунки бушменов[1], обнаруженные в горных районах юго-западной Африки. У них одинаковое чувство юмора, оба разделяют беспокойство по поводу разгула фашизма и гонений на евреев. Не будь Матильда столь прекрасна, ему было бы легче открыть ей свои чувства, но разве такую незаурядную женщину может заинтересовать страдающий астмой близорукий книготорговец с неясными перспективами? У нее, должно быть, отбоя нет от поклонников. Однако магазин придает Жаку смелости: по крайней мере, теперь ему есть что ей предложить. Про «Спрятанную страницу» он ей пока еще вообще не упоминал; думал, что расскажет про свою тайную страсть после того, как магазин будет готов принять первых покупателей. Однако если в скором времени он не поговорит с Матильдой, то просто взорвется.

И вот как-то теплым весенним днем, когда вишни стоят в цвету, он встречает ее у музея по окончании рабочего дня. Прогулочным шагом они идут к Триумфальной арке, и Жак, собравшись с духом, делится с ней своими мечтами о будущем. Матильда слушает внимательно, понимая всю важность момента. Кажется, что воздух вокруг трещит от невидимого грозового разряда, сам город со всеми его звуками растворился, есть только он и женщина, с которой Жак хотел бы прожить вместе до конца своих дней. Они приближаются к площади Доре, где, словно маяк, сияет в полумгле ажурный уличный фонарь. В окне «Спрятанной страницы» горит лампа, над входом сверкают золотые буквы новенькой вывески. Жак достает ключ, но из-за того, что нервничает, излишне долго возится с замком. Наконец он отпирает дверь и предлагает Матильде войти в магазин. Здесь все именно так, как он изначально представлял: оазис покоя, наполненный историями, которые ждут своих читателей.

Матильда в молчании обходит комнаты одну за другой, подмечая каждую деталь. Кошка Мила вьется у ее ног, а Жак ждет, затаив дыхание. Иногда Матильда берет с полки какую-нибудь книгу, разглядывает переплет, поглаживает тисненый корешок. С учетом самого Жака и Анри, она лишь третий человек, кто видел этот книжный магазин во всем его великолепии.

– Невероятно!.. – произносит Матильда, поворачиваясь к нему.

И Жак, увидев восторженный блеск ее глаз, понимает, что настало время ее поцеловать. Обеими руками он обвивает ее за талию и привлекает к себе. Губы у нее мягкие и сладкие, как он и представлял.

– Дорогая Матильда, я полюбил тебя с первой нашей встречи, – признается Жак, когда снова обретает дар речи. – Не беспокойся, тебя это ни к чему не обязывает. Я не жду, что ты чувствуешь ко мне то же самое. Просто должен был признаться тебе. Мир для меня стал другим, потому что в нем есть ты, и, когда мы вместе, я тоже становлюсь другим. Когда ты рядом, мне кажется, что я горы могу свернуть. Этот магазин… – Жак широким жестом обводит вокруг. – Он появился благодаря тебе. Я старался ради тебя.

Матильда улыбается ему, и он, обрадованный, расплывается в улыбке. По крайней мере, теперь она знает, и, судя по ее лицу, его слова в ужас ее не привели.

– О Жак, – произносит она, глядя ему в глаза, – разве ты не заметил, что я тоже в тебя влюблена?

– Правда? – изумляется он.

– Правда, – со смехом отвечает она. – Как же я могла не влюбиться в тебя? Ты умный, добрый, с тобой я могу говорить буквально обо всем. Тебе интересно, что я думаю, что собой представляю, как выгляжу. Мы с тобой родственные души. До тебя я ни разу не встречала человека, который бы так хорошо меня понимал. – На мгновение она прикладывает ладонь к его щеке. – А эти твои ямочки ну просто неотразимы.

Они снова целуются, и Земля как будто замирает, перестает вращаться. У Жака есть все, чего он желал: кажется, протяни руку – и вот он рай, и все же где-то глубоко в душе сидит страх, что столь блаженное счастье не может длиться долго, что боги, неожиданно улыбнувшиеся ему, передумают.

Вскоре после того волшебного вечера он кладет в рюкзак бутылку шампанского, в карман сует бабушкино обручальное кольцо и, взяв Матильду за руку, просит ее стать его женой. Они сидят на ступеньках базилики Сакре-Кер, у их ног простирается в мерцающем мареве Париж.

– Конечно, – соглашается она, одновременно смеясь и плача. – Пожалуйста, возьми меня в жены. Я буду безгранично счастлива.

В первых числах сентября они регистрируют свои отношения в городской ратуше, а потом между воскресными службами проходит скромная церемония бракосочетания в церкви. Под звон колоколов они выходят из храма на залитую солнцем улицу и узнают, что Великобритания и Франция вступили в войну с Германией. Это одновременно самый лучший и самый худший день в жизни Жака. Страх потерять Матильду столь же велик, как и любовь к ней. А любовь его бесконечна.

– Мне даже думать страшно, что мы можем быть разлучены, – тихо говорит он ей в ту ночь, ведя пальцами по выпирающим позвонкам на ее спине. – Ты мне нужна как воздух. Я просто не смогу существовать без тебя.

Она отстраняется, чтобы лучше видеть его лицо.

– Мое сердце всегда будет принадлежать тебе, даже если вдруг мы окажемся не вместе. Возможно, нам придется разлучиться, но ты не сомневайся, Жак: я люблю тебя и всегда буду твоей – душой и телом.

– Не надо сейчас об этом.

Жак накрывает ее рот ладонью. Он еще не готов для такого разговора, пока не готов.

* * *

Следующие несколько месяцев Франция с замиранием сердца ждет, когда и где нападет Гитлер. Жака, к его постыдному облегчению, признали негодным для военной службы по причине астмы, однако Анри призван в армию и отправлен в учебную часть. Следующей весной немецкие войска занимают Бельгию и Люксембург, а в мае, прорвав французскую линию обороны, вторгаются в страну и доходят до побережья Атлантики. В июне самолеты люфтваффе бомбят Париж, спровоцировав массовый исход из столицы.

– Может, нам тоже уехать? – предлагает Матильда. – Например, в Прованс. Там живет мой кузен, Пьер. Мы могли бы пожить у него.

– И оставить Париж на растерзание немцам? – возражает Жак. – Мы не можем бросить наш дом и бежать. Да и мама не вынесет дальней поездки.

Его мама страдает от некоей загадочной болезни желудка, катастрофически теряя вес.

Все вокруг них бегут, нагрузив пожитками автомобили и велосипеды, ручные тележки и тачки. Дороги забиты машинами, которые из-за столпотворения не могут тронуться с места. Беженцам негде преклонить головы, они испытывают нехватку еды, по сути, идут куда глаза глядят. Всеми владеет лишь одно безумное желание – поскорее выбраться на юг до прихода немцев. Во всеобщем хаосе родные теряют друг друга, старики и дети умирают от изнеможения и обезвоживания или погибают в давке; процветает воровство, люди кулаками завоевывают себе место ночлега. Беженцев бомбят, обстреливают из пулеметов. Читая сообщения в газетах, Жак и Матильда радуются, что остались дома. Вскоре к ним переселяется мать Жака. Подозрения врачей подтверждаются: у нее рак желудка, дни ее сочтены. В любом случае никакой переезд она бы не пережила. Жак не намерен оставлять свою «Спрятанную страницу» на разграбление нацистам. Матильда полна решимости продолжать работу в музее, пока это возможно.

К июню французская армия разгромлена, правительство покидает Париж. Маршал Петен объявляет, что столицу оборонять никто не будет, и спустя несколько дней Жак с Матильдой, держась за руки у Триумфальной арки, наблюдают за вторжением немцев.

Одни идут строевым шагом, другие едут верхом на лошадях, на танках, на мотоциклах, в грузовиках и лимузинах. Серо-зеленая форма бошей[2] (хотя теперь это слово считается оскорблением) всюду, уличные вывески написаны на немецком языке, на балконах и общественных зданиях развеваются флаги со свастикой.

В первые дни оккупации поджигают резервуары с горючим, и город затягивает густой смог, а потом льет грязный дождь, и почерневшие тротуары, на которых осела копоть, становятся склизкими. Париж в трауре, думает Жак, небеса льют черные слезы. На улицах неестественно тихо: загрязненный воздух поубивал птиц, а напуганные люди боятся выходить из дома.

– Слыхал? – в один из дней спрашивает его Матильда, влетая в квартиру по возвращении с работы. – Петен попросил у немцев перемирия! Сдается безо всякого сопротивления! Мне стыдно, что я француженка.

Постыдная капитуляция – позор для всей нации, но на людях сказать об этом никто не смеет. Отдан приказ по ночам соблюдать строгую светомаскировку, введен комендантский час. Магазины закрыты, автобусы больше не ходят, даже часы переведены на германское время. Тишину нарушают лишь чеканный шаг военных сапог и песни, которые немецкие солдаты исполняют под марш. Ein, zwei, drei. Halt! Вид немецких солдат, печатающих шаг на Елисейских полях, Матильду приводит в ярость, а Жак испытывает отчаянную печаль, словно чья-то рука в черной перчатке сжимает его сердце.

Но немцы, по крайней мере, ведут себя прилично, говорит мадам Бурден, консьержка в многоквартирном доме, где живет Жак. Солдаты дисциплинированны: не мародерствуют, не насилуют, не бесчинствуют. Да, бывает, курят в метро и нагишом купаются в Сене, но Париж им как будто нравится, а на многих из них – тут уж никто не поспорит! – любо-дорого посмотреть: рослые, симпатичные.

В последующие дни в городе устанавливается странная атмосфера нормальности. Бежавшие на юг парижане постепенно возвращаются и, пряча глаза от стыда, налаживают свою жизнь при новом режиме. Анри тоже вернулся. Ему удалось скрыться в лесах Эльзаса и затем самостоятельно добраться до дома – в отличие от многих его товарищей, попавших в немецкие лагеря для военнопленных. Петен, возглавивший марионеточное правительство, которое обосновалось в Виши, на территории так называемой свободной зоны, исполняет приказы нацистов.

Создается впечатление, что бошей в Париже интересует только шопинг. Валютный курс установлен в их пользу, и они опустошают магазины, скупая товары по дешевке. Редко можно встретить немецкого офицера, который бы не нес под мышкой сверток, а то и три. Носильщики на вокзале только и успевают подвозить к поездам, следующим в Германию, доверху груженные тележки. Горючее в большом дефиците, частных автомобилей на улицах больше не видно, зато всюду громыхают грузовые автофургоны, перевозящие ковры, мебель, картины, постельное и столовое белье, одежду и драгоценные украшения из квартир, реквизированных новыми властями. Париж обескровлен, обобран до нитки: нацисты пируют, объедаясь сливочным маслом из Нормандии и колбасой из Тулузы, упиваются вином из долины Луары. Гитлер говорит, что каждый немецкий солдат должен хотя бы раз побывать в Париже, и немецких солдат целыми автобусами подвозят к Триумфальной арке, собору Парижской Богоматери и базилике Сакре-Кер, где они фотографируются и покупают сувениры у уличных торговцев. Жак снова открывает свой магазин и обнаруживает, что у него появилась новая прибыльная статья дохода – продажа открыток и путеводителей. Матильда требует, чтобы он не обслуживал немцев, но что это даст? Дювали ведь должны как-то выживать, да и мамино лечение обходится недешево.

Оцепенелый от безысходности, Жак эти нескончаемые дни живет как во сне, но Матильда преисполнена яростной, неукротимой энергии. По ночам они с Жаком спорят – шепотом, чтобы мама не услышала. Жизнь полна лишений: введено нормирование продуктов, и женщинам приходится часами стоять в очередях, дабы купить в магазинах те крохи, что им доступны. А потом однажды вечером Матильда влетает в их спальню воодушевленная, с былым блеском в глазах. Ей удалось настроить радиоприемник на вещание из Англии, которую британские ВВС охраняют от налетов люфтваффе, и она наткнулась на выступление одного французского генерала, некоего де Голля, призывающего соотечественников к борьбе против нацистов.

– Ты должен послушать его речь, – говорит она, бросаясь на кровать. – Он побуждает нас не Гитлеру подчиняться, а объединиться и дать отпор оккупантам. Наконец-то у нас появился достойный лидер!

И семя страха, укоренившееся в душе Жака, мгновенно дает ползучие ростки отчаяния, которое цепкими стеблями обвивает его сердце и легкие, так что он с трудом может дышать. Он потеряет свою ненаглядную, драгоценную жену. Она отважна и страстна, а такая необузданная пылкость опасна.

– Нет, – отказывается он излишне резким от страха тоном. – Я не стану его слушать, и ты не слушай. Если немцы узнают, тебя арестуют, и тогда одному богу известно, что будет дальше. Избавься от радиоприемника, пока соседи не услышали. Прошу тебя, Матильда. Это неоправданный риск.

В ту ночь ему не спится, и ей тоже. На рассвете Матильда встает, чтобы сварить кофе. Жак идет за ней на кухню.

– Мы не должны терять надежду, – говорит она, – иначе вообще незачем жить. Я не могу пассивно наблюдать, как нацисты своевольничают на нашей земле. Ты ведь меня понимаешь?

Жак не может вымолвить ни слова. У него такое чувство, что он уже потерял жену. Он крепко обнимает Матильду, положив подбородок на ее макушку, и вместе они смотрят, как восходящее солнце озаряет своими лучами крыши Парижа – их горячо любимого города, столь родного и чуждого одновременно.

Глава 1

Март 2022 года

– Кевин? Кевин, милый, ты никогда не…

Муж Жюльет, как всегда, говорил по телефону. Он вскинул руку, прося ее помолчать, и отрывисто сказал кому-то на другом конце линии:

– Простите, мне пора. Будем на связи.

Все еще возбужденная, она плюхнулась на гостиничную кровать.

– Никогда не догадаешься, что я нашла!

– Новую пару обуви? – снисходительно улыбнулся он. – Горшочек с золотом на конце радуги? Ну-ка, попробуй удиви меня.

– Площадь! Ну, ты понимаешь, ту, что я искала со дня нашего приезда. Ту, что, как ты сказал, нет надежды отыскать.

– Необязательно. Я просто указал, что в Париже, должно быть, сотня подобных площадей и твои шансы набрести на ту, что ты ищешь, ничтожно малы.

– А я нашла. Вот, смотри! – Она показала фото в телефоне. – Видишь, вон изумительный фонарный столб среди деревьев, кафе с полосатым навесом, магазинчик на углу. Я абсолютно уверена, эта та самая площадь, что изображена на картине.

Жюльет нашла в телефоне фото акварели, висевшей на стене в комнате ее бабушки, и показала его мужу.

Кевин взглянул на экран.

– Как скажешь. Нашла так нашла. Здорово. И главное – вовремя.

С телефоном в руке Жюльет откинулась спиной на кровать и устремила взгляд в потолок.

– Нашла. Как будто Mémé[3] хотела показать мне то место, что она любила. Я немного посидела под деревьями, наблюдая, как старики катают шары, потом выпила пива в кафе. И мне казалось, что она совсем рядом. Словно… ну, не знаю… она наблюдала за мной.

– Может, и наблюдала. Как знать?

Кевин рассеянно провел рукой по густой седой шевелюре, явно думая о чем-то своем. Весь день он пребывал в хорошем настроении, потому что на следующее утро они улетали обратно в Филадельфию. Идея посетить Париж принадлежала Жюльет, и поездку она оплатила из тех денег, что достались ей в наследство от матери. По этим двум причинам Кевин и был с самого начала настроен против путешествия во Францию. Согласился поехать лишь потому, что Жюльет сказала: она отправится в Париж в любом случае, даже без него. А его друзья из загородного клуба для избранных сочли бы это странным. За последние десять дней Жюльет не раз пожалела, что приехала не одна. Но теперь она нашла свою площадь, восстановила связь со своей французской бабушкой, которую едва помнила. Mémé. Щуплая маленькая старушка с поседевшими до белизны волосами, она всегда одевалась в черное, настаивала, чтобы пищу они принимали исключительно за сервированным по всем правилам столом, читала ей на французском истории о слоненке Барбаре[4] и позаботилась о том, чтобы Жюльет и ее брат, как и их мать, имели двойное гражданство – французское и американское. Mémé перед самыми родами месяц прожила в Париже, чтобы ее дочь Сюзанна стала уроженкой Франции. Кевин был ужасно недоволен, что в парижском аэропорту при прохождении паспортного контроля Жюльет имела возможность встать в очередь к стойке для граждан Евросоюза, которая оказалась гораздо короче, чем та, где стоял он. Жюльет пришлось долго ждать мужа «за границей», зато она ощущала себя настоящей француженкой, стоя среди соотечественников, и ей это ужасно нравилось.

Однако это чувство быстро улетучилось. В ресторанах и магазинах к обслуживающему персоналу Жюльет обращалась по-французски – на этом языке она и теперь говорила бегло, поскольку, ко всему прочему, преподавала французский старшеклассникам в школе, – но ей обычно отвечали по-английски. Они с Кевином в Париже были всего лишь очередной парочкой иностранных туристов – плавали по Сене на bateau mouche[5], бродили по Лувру, поднимались на Эйфелеву башню, посещали блошиные рынки и делали покупки в «Галери Лафайет». Да, она загрузила из интернета различные путеводители и нашла один укромный бар, спрятавшийся в одном из отелей на Монмартре, но и там, сидя на стульях с красной бархатной обивкой, на местных они не походили: в них все безошибочно распознавали американцев. Разумеется, стыдиться тут было нечего. Да и чего она ожидала, в конце-то концов?

– Не возражаешь, если я сейчас приму душ, или тебе самой нужна ванная? – спросил Кевин, выводя ее из раздумий.

– Да нет, иди. Только, Кевин… мне тут пришла в голову идея… – Жюльет пригладила бархатное покрывало, пытаясь подобрать нужные слова. – Кафе на той площади очень милое, и я подумала, может быть…

– Что «может быть»?

Он стянул с себя свитер и бросил его на стул. Черт, вот чего она мямлит?

– Может, поужинаем сегодня там? Да, знаю, у нас заказан столик, но ведь мы уже находились здесь по дорогим модным ресторанам, отведали множество изысканных блюд. А то кафе – для местных. Может, попробуем?

– Во-первых, – начал перечислять он причины для отказа, загибая пальцы, – кухня там, скорее всего, отвратительная. Во-вторых, там вряд ли говорят по-английски и сервис будет ужасным. И, в-третьих, на сегодняшний вечер у нас заказан столик «У Зельды» – любой обзавидуется. Джон с Нэнси ужинали в том заведении, когда были в Париже. Сказали, это было самое яркое событие за всю поездку. Джон взял с меня слово, что мы обязательно попробуем их блинчики «Сюзетт».

– Конечно, – вздохнула Жюльет. – Просто у меня возникла мысль…

– Ты не пожалеешь, клянусь.

Кевин расстегнул ремень и втянул в себя живот, заметив, что она на него смотрит. В последнее время он прилагал больше усилий, чтобы оставаться в хорошей физической форме, – почти все вечера крутил педали на велотренажере, – и она была рада, что муж у нее до сих пор относительно стройный и подтянутый. Стиль его одежды отличался консерватизмом, но с некоторых пор он стал склонен к экспериментам: например, купил кожаную куртку, которая у нее и теперь еще вызывала сомнения.

«У папы кризис среднего возраста, – прокомментировал их сын. – Скоро сделает себе татуировку».

Жюльет рассмеялась, но с любовью. Они с Кевином жили вместе вот уже двадцать пять лет и в постели до сих пор получали удовольствие. У него имелись свои слабости и причуды. Но у кого из мужчин их нет? Кевин был ее первым парнем. Она вышла замуж за него, когда ей было двадцать два, и не могла себя представить с другим мужчиной.

Он снял трусы и, повиливая ягодицами, направился в душ. Жюльет слышала, что он напевает себе под нос какой-то веселый мотивчик, но не осуждала мужа за то, что он чувствует себя счастливым. Человек привычки, за границей Кевин был не в своей стихии и сильно тосковал по дому. А вот она сама еще не была готова вернуться. Она не знала, что именно надеялась найти в Париже, но это что-то, когда она пыталась до него дотянуться, по-прежнему ускользало от нее подобно тому, как рассеивается в воздухе завиток дыма. Жюльет снова посмотрела на фотографии в телефоне. На одной была запечатлена акварель, висевшая на стене в комнате бабушки, на второй – настоящая площадь, на которую она случайно набрела днем. Возможно, площадь была та же самая, но что это значит? Не исключено, что бабушка хранила картину как память о Франции. Жюльет было жаль, что вечером она будет ужинать не в том кафе, но ведь, даже если там вкусно кормят, она все равно была бы напряжена, переживая, что Кевину блюда не нравятся, и все равно не получила бы удовольствия от еды.

В ванной их номера шумел душ. Кевин настоял, чтобы они остановились в современном отеле с приличной сантехникой, какая их вряд ли порадовала бы в причудливой маленькой гостинице, которую Жюльет отыскала на Монмартре. Скорее всего, он был прав. В той гостинице номера были бы крошечными, воду включали бы с перерывами, и Кевин пребывал бы в более отвратительном настроении, чем когда бы то ни было. И вдруг зазвонил его мобильный. Жюльет взяла телефон. Кевин занимался коммерческой недвижимостью, и в ближайшее время ему предстояло совершить крупную сделку. На дисплее высветилось «Джексонс» – адвокатская контора, с которой он вел переговоры. Если звонок срочный, ей придется вытащить его из душа.

Жюльет приняла вызов и тотчас же услышала женский голос:

– Кев, лапочка, забыла предупредить, что во вторник нам придется чуть сдвинуть нашу встречу. Скажем, на семь? Стейси записана к зубному после школы. Кевин, ты меня слышишь?

Жюльет прервала звонок. С минуту она сидела с телефоном в руках, потом положила мобильник на тумбочку мужа. Какой-то бессмысленный набор слов. Если бы женщина не произнесла имя Кевина, Жюльет подумала бы, что ошиблись номером. Голос на другом конце линии она узнала: он принадлежал Мэри-Джейн Макинтайер, поселившейся в доме через улицу от них несколькими годами ранее. Почему в контактах Кевина она значится как «Джексонс»? Жюльет взяла телефон мужа, попыталась разблокировать его, но PIN-код теперь был другой. На мгновение она почувствовала себя актрисой в третьесортном телесериале. Кевин бесился, когда его называли «Кев», а Мэри-Джейн он считал скучной, утомительной особой. Ее муж был военным, подолгу бывал в отъезде, и она вечно донимала Кевина просьбами помочь ей по дому, причем обычно это касалось каких-то пустячных мелочей, с которыми она легко справилась бы сама.

– Если это Мэри-Джейн, меня нет дома, – однажды сказал он Жюльет, когда в дверь позвонили.

– По-моему, она в тебя втюрилась, – ответила Жюльет, и они оба рассмеялись.

Она взяла из мини-бара маленькую бутылочку бренди и, стоя, залпом осушила ее. Не может быть, чтобы ее муж крутил роман с их соседкой. Абсурд чистейшей воды, в голове не укладывается. Но если допустить, чисто гипотетически, что муж ей изменяет, тогда становятся понятны некоторые его странности, которые она заметила в нем во время этой поездки. И попыталась бы проанализировать их, если бы не была так сильно увлечена Парижем. Во-первых, телефонные звонки рано поутру, когда в Филадельфии как раз полночь. «Адвокаты работают допоздна», – объяснил муж. Во-вторых, он стал необычайно скрытен: телефон из рук не выпускал, и если говорил по нему, то обязательно отходил подальше от жены. Сегодня вечером он утратил бдительность лишь потому, что они были почти дома. Его собранный чемодан стоял у двери. В ванной все еще шумела вода. После душа Кевин будет подстригать волосики в носу, чистить зубы, полоскать рот. Время у нее есть.

Не отдавая отчета своим действиям, Жюльет присела на корточки возле чемодана мужа, расстегнула замки и принялась быстро перебирать аккуратно сложенные вещи: брюки, тенниски, пиджаки – как повседневные, так и более строгие. Между двумя кашемировыми свитерами она нащупала маленький сверток в шуршащей папиросной бумаге, перевязанный капроновой лентой. В нем лежал нежно-розовый женский гарнитур: две комбинации с трусиками и бюстгальтер с формованными мягкими чашечками. В это женское белье она бы ни за что не втиснулась, даже если бы год сидела на диете. «Ты женщина в полном смысле этого слова», – любил говорить Кевин, тиская в ладонях ее груди. Мэри-Джейн была смуглая, худая, с плоской грудью и идеальными дугами бровей. Если б была собакой, то непременно какой-нибудь гончей породы. «А я кто?» – думала Жюльет. Толстый рыжий лабрадор, угодливо виляющий хвостом. Она постаралась как можно аккуратнее завернуть нижнее белье, перетянула сверток лентой, связав ее края в не очень красивый бантик, и снова убрала его в чемодан.

* * *

– Шикарное место, да? – Кевин протянул ей вилку, на которой лежало нечто очень похожее на обойный клейстер. – Попробуй мой муслин[6] из улиток.

– Ой, нет, спасибо, мне достаточно. Мое… – Жюльет не могла вспомнить названия того, что ела, – это было нечто волокнистое. – У меня сытная закуска.

– Подумать только, и ты еще хотела, чтобы мы наш последний вечер в Париже провели в каком-то захолустном кафе! – Он слегка взболтал красное вино в большом бокале, с наслаждением вдохнул его аромат и выпил. Как только Кевин опустил бокал на стол, официант мгновенно шагнул к ним, взял бутылку и снова налил ему вина. – Merci, – поблагодарил Кевин и улыбнулся жене, показывая, как он старается уважить французов.

Она машинально улыбнулась в ответ и подставила официанту свой бокал. Алкоголь помогал пережить потрясение, но Жюльет понимала, что голову терять нельзя. – Пожалуй, после двух бокалов лучше не частить, решила она. – Жюльет огляделась. Ресторан был оформлен в стиле минимализма: бетонный пол, жесткие белые стулья, футуристические лампы, во множестве свисавшие с потолка, будто сияющие медовые соты. Они находились на двенадцатом этаже. Внизу переливался огнями город. Эйфелева башня сверкала, как разлапистая металлическая новогодняя елка. Жюльет поежилась. Ощущение было такое, будто они сидят в самолетном ангаре, ожидая отправки в космическое пространство. Насколько она могла судить, французы в это заведение не захаживали: за столиками вокруг сидели исключительно иностранные туристы, фотографировавшие свои блюда, чтобы затем выложить эти снимки на своих страничках в соцсетях. Прямо как Кевин.

– Выглядишь великолепно, – сделал он ей комплимент, фотографируя стол и ее заодно, когда им принесли горячее. Сверкнула вспышка, и Жюльет отпрянула. Впрочем, Кевин наверняка и сам подредактирует фото: удалит ее из кадра. – Джон с Нэнси будут в восторге, что мы вняли их совету и пришли сюда. – Он взял нож и вилку, с беспокойством глядя на крошечную конструкцию, воздвигнутую на середине тарелки. – Здешний шеф-повар настоящий художник, да?

– Несомненно.

По крайней мере, со своей рыбой она должна быстро управиться, подумала Жюльет. – Рыба лежала в гнезде из жестких горьких листьев. – Наверное, для красоты положили, решила она. – Хотя как знать? Тарелку по краю усеивали желированные капельки сосновой смолы. Она попробовала одну, и та на вкус оказалась как средство для чистки туалета – во всяком случае, в ее представлении оно имело именно такой вкус. Размазав каплю ножом на фарфоре, Жюльет обнаружила внутри мертвого муравья. Будь это какой-то другой вечер, она бы возмутилась? Пожалуй, нет. Кевин любую критику воспринимал как личное оскорбление. Жюльет раздавила еще несколько зеленых капель, в каждой обнаружила по муравью и поднесла ко рту салфетку, сдерживая порыв рассмеяться.

– Знаешь, теперь, когда ты бросила учительствовать и мама твоя отошла в мир иной, пожалуй, тебе стоит немного расправить крылья. – Кевин откинулся на спинку стула. – Съезди в Сан-Франциско, повидай брата.

– Может быть, – отозвалась она. – Но это займет всего несколько дней. А мне нужно решить, как жить дальше.

– Отдохни немного. Почему бы нет? Ты много лет работала на износ – растила детей, преподавала. Отдых ты заслужила. Придумай себе какое-нибудь хобби. Гольф, например. – Он нахмурился – загородный клуб был его вотчиной. – Нет, лучше не гольф. Вряд ли тебе понравится.

В одном Кевин был прав: она действительно работала на износ. Двойняшки родились через год после их свадьбы, а через пять лет, определив детей в детский сад, она вышла на работу в школу. Кевин хотел, чтобы она оставалась домохозяйкой, но денег хватало едва-едва, а она ценила свою независимость, и ей нравилось погружаться в другие культуры и языки. Главным образом она преподавала испанский, но французский был ей ближе. «Mémé гордилась бы тобой», – нередко говорила ее мать. Дома Жюльет готовила блюда, которым научилась у мамы, а та – у своей. Это, конечно, была не высокая кухня, как здесь, а вполне себе крестьянская сытная пища, насыщенная вкусами и ароматами: говядина или баранина, замаринованные в красном вине и несколько часов томившиеся на медленном огне; гратен дофинуа[7], запеченный со сливками и чесноком, пирог татен с карамелизованными яблоками.

Кевину нравилась ее стряпня, но в глубине души Жюльет знала: ее французскость он воспринимал как жеманство. Она давно мечтала посетить Францию, но он не горел желанием. Даже фильмы французские с ней не смотрел, говорил, что от субтитров у него болит голова. Будучи студенткой, она один семестр проучилась в Пуатье, а до того во Франции была только раз, в пятилетнем возрасте. Тогда с мамой, бабушкой и братом она десять дней провела в Провансе. Из той поездки мало что отложилось в памяти, только отдельные картины: обед под соснами за столиком, застеленным скатертью в красную клетку, прогулка между рядами высоких виноградных кустов, тянущихся до самого горизонта.

Официант принес им десертное меню. Кевин от него отмахнулся.

– Мы будем блинчики «Сюзетт», – сказал он. – Я слышал, это ваше фирменное блюдо.

– Простите, месье, – тихо произнес официант, – но этот десерт у нас не готовят.

– Как же так! – У Кевина покраснела шея. – Мои друзья не так давно ужинали у вас, и нам порекомендовали непременно отведать эти ваши блинчики.

– С прошлого года у нас новый шеф-повар, и блинчики он вовсе не готовит. – Официант снова положил перед ними на столик десертное меню. – Его фирменный десерт – мусс из личи с меренговой крошкой и карамелизованным молоком.

Кевин хотел что-то сказать, но Жюльет его опередила:

– Судя по описанию, очень вкусный десерт. Принесите мне его, пожалуйста. – Она собралась было добавить, что блинчики «Сюзетт» сама могла бы приготовить дома в любой день недели, но потом вспомнила, что все изменилось. – И кофе, будьте добры, – улыбнулась она официанту.

– Ты уверена? – удивленно вскинул брови Кевин. – Ты же полночи не будешь спать, а нам завтра лететь, если не забыла.

– Абсолютно.

Он настороженно взглянул на нее. Внезапно она почувствовала себя изнуренной, ее немного тошнило. Что Мэри-Джейн нашла в ее муже? Сейчас губы его побагровели от вина, щеки были бугристые и одутловатые. От запаха его лосьона после бритья ее воротило. Одет он был с иголочки, но вид имел напыщенный, самодовольный, был уверен, что последнее слово непременно останется за ним. Мэри-Джейн было всего-то лет тридцать пять. Она вполне могла бы найти кого-то и поинтереснее. Кевин, конечно, живет рядом, всегда под рукой. Очень удобно. – Очевидно, в этом его главное преимущество, предположила Жюльет. – А в ее супружеской постели они тоже сексом занимались? Картина, которую нарисовало воображение, была до того мерзкой, что она тряхнула головой, прогоняя ее.

– В чем дело? – спросил Кевин.

– Да так, ничего. – Жюльет приняла бесстрастный вид. – Просто грустно, что поездка подходит к концу.

– Да, поездка потрясающая. Но все равно я рад, что мы возвращаемся домой.

«Еще бы!.. – подумала Жюльет. – Кто бы сомневался!»

– Кстати, – добавила она, – я получила сообщение от Линды. Они с Питером во вторник будут в наших краях, и я подумала, что можно бы пригласить их на ужин. Не возражаешь?

Кевин поправил галстук.

– Прости, дорогая. Во вторник вечером у меня совещание по конференц-связи. И скорее всего, допоздна.

– Совещание так совещание, – ответила Жюльет. – Повидаемся с ними в другой раз.

А будет ли другой раз? Она уже сомневалась.

Глава 2

Март 2022 года

Жюльет лежала рядом с Кевином в кромешной тьме. В голове кружили разные мысли, не давая уснуть.

«Я всегда готов тебя поддержать».

Это было любимое выражение ее мужа.

«Конечно, папа, как скажешь», – отвечала Эмили, пожимая плечами.

Их дочь всегда была самостоятельной – с тех самых пор, как научилась ходить. Сама собирала свой рюкзачок, когда шла в детский сад, сама упаковывала свои обеды. Сейчас, в двадцать три года, специалист по биологии моря, она в составе исследовательской экспедиции работала над каким-то проектом в Антарктике. Более независимого человека Жюльет не знала. Наделенная волевым характером, Эмили чем-то даже немного ее пугала.

«Я всегда готов поддержать тебя, сын, – часто говорил Кевин Бену. – Если возникнут какие-то конфликты в школе, ты мне только скажи».

И Бен в ответ мило улыбался, убирая с глаз волосы. Конфликтов у него никогда ни с кем не возникало, нигде, потому что Бена все любили. Перед его обаянием было трудно устоять. По натуре он был добрый, мягкий, но никак не тряпка и при этом обладал блестящим чувством юмора. Жюльет скучала по сыну. Последние пять лет он изучал архитектуру, но в данный момент, сделав небольшой перерыв в учебе, подрабатывал на лыжном курорте, чтобы скопить денег на полугодовое путешествие по Европе. Кевин считал, что Бен зря тратит время, но Жюльет с ним не соглашалась. Бен был молод и холост. Самое подходящее время, чтобы посмотреть мир.

Отцом Кевин был хорошим, этого у него не отнять, и дети его обожали (особенно Эмили), но вот теперь для Жюльет опорой и поддержкой он не был. Может, и не только теперь, а вообще – изначально? Она слушала рокот и присвист его дыхания – музыку ее ночей на протяжении всех лет супружества. Жюльет была уверена, что перед сном муж не заглядывал в свой телефон, но утром, разумеется, он увидит, что ему звонила Мэри-Джейн и ей кто-то ответил вместо него.

«Как мне быть? – думала Жюльет. – Бросить ему вызов или дать увильнуть от ответа?»

Времени на раздумья осталось мало.

* * *

Она немного подремала, периодически проваливаясь в сон и снова просыпаясь, и, едва забрезжил рассвет, поднялась с кровати и тихо оделась, ощупью находя свои вещи. Ее чемодан был собран, вылетали они в полдень, так что время у нее было. На листке из гостиничного блокнота она написала мужу, что пойдет прогуляться, затем взяла свой телефон, сумочку и выскользнула из номера, бесшумно закрыв за собой дверь. Направляясь к метро, она отметила, что некоторые магазины и кафе уже открываются, а машин на дороге прибавляется. Шагая, она с наслаждением вдыхала холодный весенний воздух, даже экзотические бензиновые испарения. В булочной, что попалась ей на пути, она купила теплый круассан и тут же с жадностью съела его, откусывая прямо из бумажного пакета. В вагоне пассажиров было не много: в основном рабочие-строители и парочка подростков с мутными глазами – видимо, они всю ночь провели на ногах. Выйдя из метро на станции «Терн», она пересекла широкий проспект и углубилась в лабиринт переулков.

Почему-то она была уверена, что площадь на бабушкиной картине располагается на Монмартре: должно быть, слышала, как бабушка упоминала этот район. Однако минувшим днем она тщетно прочесывала узкие улочки Монмартра. Увидела массу живописных площадей, но ни одна из них не оказалась той, которую она искала. А потом, возвращаясь к Триумфальной арке, заметила продуктовый рынок в одном из переулков и пошла посмотреть. Прилавки под полосатыми навесами радовали глаз и вызывали слюноотделение. Чего тут только не было! Сверкающие горы серебристой рыбы, холмики зеленой фасоли, пирамиды глянцевого перца, помидоров и баклажанов, а также мясная кулинария, сливочное масло, сливки и все виды сыров, какие только можно представить. Жюльет хотелось до краев нагрузить корзину этими дарами и всю неделю стряпать на кухне. В итоге, купив хрустящий сладкий пирожок из слоеного теста у прилавка кондитерских изделий, она разговорилась с его хозяйкой, а та оказалась на редкость дружелюбной и была не прочь поболтать с ней по-французски. Повинуясь порыву, Жюльет объяснила женщине, что ищет одну площадь, и показала фото бабушкиной акварели в телефоне.

– Mais oui![8] Я знаю эту площадь, – воскликнула женщина. – Недалеко отсюда, через несколько улиц. Минут десять пешком.

Это была судьба. Жюльет было суждено найти эту площадь. Теперь, подстегиваемая неким инстинктом, которому она не могла найти определения, Жюльет возвращалась на площадь по своим стопам. Она надеялась, что, если удастся посидеть в том кафе, ни о чем не думая, решение найдется само собой. У нее мелькнула мысль, что минувший день ей пригрезился. А вот и та площадь, Пляс-Доре, вон в центре, на каменном постаменте, нарядный уличный фонарь с пятью рожками. Жюльет обошла фонарь и направилась в кафе. Оно было самое обычное: барная стойка с цинковой столешницей, на ней – стеклянная витрина с выпечкой, пол выложен черно-белой плиткой, меню написано мелом на черной доске. Жюльет села за столик на улице, опустившись в красное плетеное кресло, и заказала официанту капучино. По площади шла прогуливающимся шагом молодая женщина в объемном твидовом пиджаке, в брюках в облипку и туфлях на высокой шпильке. Ветер лохматил ее длинные прямые волосы. За ней следовали, держась за руки, две маленькие девочки – обе в модных коротких атласных курточках, с рюкзачками того же цвета. На одной из скамеек сидел старик в берете, курил сигарету под косыми лучами солнца. Дверь кафе была открыта, и она увидела у барной стойки двух мужчин, потягивающих эспрессо. Между ножками столика петляла полосатая кошка. Надо же, перед самым отъездом вдали от туристических мест она обнаружила настоящий Париж! Как ей высидеть одиннадцать часов в самолете рядом с неверным мужем? От этой мысли ее бросило в дрожь.

«Если не знаешь, что делать, – сказал ей однажды брат Эндрю, – хотя бы определись, чего тебе не хочется делать».

«Когда это он успел набраться мудрости?» – удивилась она.

Сам Эндрю, определившись с тем, чего он не хочет делать, в результате чуть ли не до сорока лет перебирался с одного места на другое на западном побережье, работая в пляжных барах и занимаясь серфингом. Однако сейчас его совет пришелся как нельзя кстати.

Жюльет расплатилась за кофе и покинула кафе. Решение было принято.

* * *

– Как это остаешься? Что это вообще значит?

Кевин ошеломленно смотрел на жену.

По возвращении Жюльет нашла мужа в вестибюле отеля. Он пил кофе, ожидая ее. Их багаж уже стоял на тележке носильщика.

– Я решила задержаться в Париже на некоторое время, – невозмутимо ответила она, хотя спокойной себя не чувствовала.

– Шутишь? – рассмеялся Кевин. – Через пятнадцать минут подъедет такси. А ты тут закидоны устраиваешь ни с того ни с сего. И как долго продлится это твое «некоторое время»?

– Не знаю. Пару месяцев, быть может. До лета. Или до осени.

– Что за глупости! – Он терял терпение. – Где ты будешь жить? И чем планируешь заниматься?

– Найду где-нибудь жилье с сайта Airbnb[9], – сказала она. – Что касается занятий, я последую твоему совету: буду отдыхать, наслаждаться пребыванием во Франции, а заодно подумаю, как мне жить дальше.

– Как жить дальше? – С каждой секундой лицо Кевина приобретало все более густой багровый оттенок. – А я тебе сейчас объясню. В субботу у нас ужинают Джонсоны и Риды, в воскресенье мы обедаем у моей мамы. И это только планы на выходные. А на следующий месяц намечен ремонт кухни, и через две недели торжественный ужин в загородном клубе, и…

– И не забудь, что во вторник вечером ты встречаешься с Мэри-Джейн Макинтайер, – добавила Жюльет, не сдержавшись. – Вчера вечером она звонила предупредить, чтобы ты пришел позже: у Стейси после школы прием у стоматолога.

У Кевина вытянулось лицо, он выпучил глаза, но быстро оправился от потрясения.

– Да, конечно. Я обещал починить ее посудомоечную машину. Разве я тебе не говорил?

– Во время совещания по конференц-связи? Ты в последнее время стал прямо как Юлий Цезарь: по сто дел за раз успеваешь делать.

– Вообще-то, совещание… – начал он, но Жюльет его перебила:

– Я знаю, что у тебя с ней роман. В твоих телефонных контактах она значится как «Джексонс», и ты болтал с ней всю неделю. Прошу тебя, перестань лгать. Это оскорбительно.

– Ты все не так поняла, – затараторил он, захлебываясь словами. – Клянусь, эта женщина никак не хочет оставить меня в покое. Преследует меня, как одержимая.

– Кевин, я нашла нижнее белье, которое ты купил ей в подарок. Тебе не кажется, что меня слишком долго держали за дуру?

Должно быть, по голосу жены Кевин понял, что отпираться бесполезно. Он опустил глаза и умолк, теребя в руках пакетик сахара.

– Прости, – наконец произнес он, уже без былого запала. – Это ничего не значит. Она сама бросилась мне на шею, ну а мне, полагаю, это польстило. Стало жаль ее: муж в Ираке, ей одиноко. То да се, и пошло-поехало…

Его голос постепенно стих.

Жюльет вспомнила, что служба в Ираке была первой командировкой Тони Макинтайера. Потом его отправили в Афганистан. Значит, роман ее мужа с соседкой длился как минимум полтора года. И за этот период они часто встречались на всевозможных праздниках, которые отмечались совместно всей округой: 4 июля, когда пускали фейерверки, а она целый час не могла найти Кевина, хотя он клялся, что находился в нескольких шагах от нее под покровом темноты; на бесконечных вечеринках в складчину, с которых ей приходилось силком уводить мужа, потому что они злоупотребляли гостеприимством хозяев; даже, с отвращением вспомнила Жюльет, на званом ужине, который они давали по случаю своей серебряной свадьбы (тогда Кевин пошел проводить Мэри-Джейн до ее дома, стоявшего через улицу, и задержался там из-за того, что нужно было заменить лампочку на крыльце). Неужели Жюльет последней во всем Мейн-Лайне[10] догадалась о том, что происходит?

– Я даже рад, что ты узнала, – продолжал Кевин. – Мне было противно обманывать тебя, Джули, честное слово. Я просто не знал, как положить этому конец. Мэри-Джейн не такая, как ты. Она эмоционально неустойчивая, и я боялся, она что-нибудь с собой сделает, если я ее брошу. Но теперь, как только мы вернемся домой, я сразу скажу ей, что между нами все кончено, что я совершил чудовищную ошибку и должен все исправить, реабилитировать себя в глазах семьи. Ты сможешь меня простить?

Жюльет смотрела на мужа. На лбу у него выступила испарина, кожа посерела и покрылась красными пятнами. Того и гляди, его хватит удар. Это было бы интересно.

– Не знаю, – ответила она.

– Я готов на все. Мы обратимся за помощью к семейному психологу, я буду проводить дома все вечера, возить тебя куда захочешь. Только дай мне еще один шанс.

– Сейчас я хочу одного, – сказала она ему. – Чтобы ты взял свой чемодан и отправился в аэропорт. До всего остального мне нет никакого дела.

Кевин положил обе руки на стол и откинулся на спинку стула, глядя на нее.

– Знаешь, не только Мэри-Джейн было одиноко, – произнес он через некоторое время. – Когда мама твоя болела, ты дома почти не бывала. Мне было тоскливо без тебя. Может быть, я не вправе надеяться, что ты меня простишь, но хотя бы попытайся понять.

Господи, а ведь он тогда еще сказал: «Я всегда готов поддержать тебя, дорогая. Будь с мамой, сколько нужно. За домашние дела не беспокойся, все хлопоты я беру на себя».

Жюльет поднялась на ноги.

– До свидания, Кевин. Счет за гостиницу я оплатила вечером. С тебя лишь утренние дополнительные расходы. Как только определюсь со своими планами, поставлю тебя в известность.

Он тоже поднялся, со скрежетом отодвинув от себя столик.

– А как же дети? И наши друзья? Что я всем скажу?

– Детям я напишу, – ответила Жюльет. – Остальным, кто спросит, можешь сказать, что я пока побуду во Франции. Подробности им знать необязательно.

– Ты не можешь так со мной поступить! – Он повысил голос, и она заметила, что на них поглядывают люди: администратор за стойкой, элегантный бизнесмен, читающий «Нью-Йорк таймс», горничная с пылесосом, идущая через вестибюль. – Ты расстроена и плохо соображаешь, – тише добавил он. – Нам нужно все обговорить в более приватной обстановке.

– Нет, не надо. Я сказала все, что хотела.

Он прищурился, снова резко опустился на стул.

– Ладно, поступай как знаешь. Посмотрим, сколько ты протянешь, пока не поймешь, от чего ты отказалась, и не прибежишь домой, поджав хвост. Ведь недели не проживешь одна, а про несколько месяцев я вообще молчу. Но предупреждаю: не надейся, что я буду тебя ждать. У меня есть и другие варианты.

– До свидания, Кевин.

Жюльет посмотрела на мужа сверху вниз.

Он избегал ее взгляда. Она взяла с тележки чемодан и сумку, предназначенную для ручной клади, и направилась к выходу, прямо держа спину. От вращающейся двери ее отделяли двадцать шагов, но Жюльет казалось, что это расстояние она преодолевает целую вечность. Она почти ждала, что муж бросится за ней, схватит за руку, начнет кричать, но Кевин не любил устраивать сцены на людях. Она взялась за блестящий латунный поручень, толкнула дверь и из гостиничного вестибюля, где работал кондиционер, вышла на свежий воздух. В спину ей светило теплое солнце. К входу отеля подъехало такси. Она быстро миновала его. Ноги сами просились перейти на бег, но она сдержала порыв. Чемодан бил по пяткам, сердце гулко стучало в груди. Ей с трудом верилось, что она решилась на столь радикальный шаг. Она чувствовала себя легкой как перышко. Казалось, стоит выпустить из рук багаж – и она взмоет вверх, будто воздушный шарик, наполненный гелием.

* * *

«Пока не поймешь, от чего ты отказалась…» – звучали в голове слова Кевина.

Жюльет сидела за туалетным столиком в одноместном номере и жевала квелый багет с тунцом, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале. Она выбрала отель «Коро», потому что он находился близко от станции метро и был не очень дорогой. К тому же Коро был одним из ее любимых художников. Однако гостиница производила гнетущее впечатление: все сплошь темные углы, пыльные пластмассовые цветы, ободранная мебель. Тем не менее номер ей достался относительно чистый. По крайней мере, есть где оставить чемодан, пока она подыщет что-то поинтереснее. В супермаркете Жюльет купила бутылку вина и потом рискнула попросить штопор у администратора – скучающей девицы с кольцом в носу и недовольной миной на бледном лице. Что сказал бы Кевин, увидев, как она в одиночестве пьет теплое белое вино из стаканчика, взятого в ванной? Жюльет представила, как он летит где-то над Атлантикой, заказав двойной виски у стюардессы и жалуясь попутчику, который сидит на ее месте, что его бросила жена. Впрочем, более вероятно, что он ни с кем не откровенничает, а придумывает правдоподобную историю, которую преподнесет друзьям, и репетирует свой рассказ, пока сам в него не поверит.

Так от чего она отказалась? Прежде всего, от комфортного существования. Статус замужней женщины во многом облегчал жизнь. Рядом всегда был человек, к которому можно обратиться за помощью: поделиться тревогами по поводу воспитания детей, найти его на вечеринке, когда устаешь от общения с чужими людьми; он помажет тебе спину кремом против загара; скажет, что у тебя в зубах застрял шпинат. У них с Кевином большой дом с гаражом, где стоит велосипед «Пелотон», и с бассейном на заднем дворе. У них много друзей, которых они приглашают на барбекю. Да, она работала, пока мама не заболела, и, чтобы ухаживать за ней, досрочно вышла на пенсию, но это не было продиктовано необходимостью – просто она так сама решила. И теперь вот она отказалась от всех этих благ, а также от своего двадцатипятилетнего брака. Их подруга Джой завела интрижку со строителем, который переоборудовал их гараж в тренажерный зал, и Стэн простил ее. Они сказали, что их брачный союз теперь стал даже крепче и что измена Джой разбудила их обоих. Неужели Жюльет поступает неблагоразумно, отказавшись обратиться за помощью к психологу по вопросам семьи и брака? Для Бена и Эмили развод родителей станет тяжелым ударом. Значит, она обязана ради детей постараться сохранить семью.

«Я немного поживу во Франции, – написала она детям. – Папа летит домой, ему нужно на работу. Поездка была великолепная! Скоро поговорим!»

Ее родители развелись, когда ей было семь лет, а брату – девять, и Жюльет изначально твердо решила, что не станет подвергать столь чудовищному стрессу своих детей: им не придется слушать ругань взрослых и потом пытаться утешить мать, переживающую не самые лучшие времена. В чем-то Кевин был прав: она тоже несет ответственность за то, как складываются отношения в семье. Она проглатывала обиды, потому что отстаивание собственной позиции требовало энергии и решимости, а она постоянно с ног валилась от усталости, когда двойняшки были маленькими. Она позволила мужу думать, что ему все сойдет с рук.

Жюльет налила себе еще вина, сбросила обувь и легла на затхлое махровое хлопчатобумажное покрывало, украшенное вышивкой фитильками. Слава богу, что не придется сообщать о случившемся маме. Сюзанна никогда не любила Кевина. Она пыталась скрывать свою антипатию, но Жюльет знала, что мать считала его наглым фанфароном. Мама умерла год назад, а теперь она теряла и мужа. Она была одна в большом городе, полном незнакомых людей, и бесцельно плыла по течению. И все равно Жюльет была рада, что не улетела домой вместе с Кевином. По крайней мере, ей не придется терпеть неизбежные сплетни и сочувствующие взгляды. У нее мелькнула мысль позвонить Линдси, своей лучшей подруге, но ей хотелось еще немного потомиться в своих чувствах. Успеет еще наплакаться ей в жилетку. Конечно, она пребывала в шоке, но наряду с болью в душе дало всходы семечко волнения. На протяжении многих лет каждый ее шаг диктовался чьими-то потребностями: Кевина, двойняшек, ее матери. Теперь ей не нужно ни на кого оглядываться. У нее собственный доход – благодаря деньгам, что оставила ей в наследство Сюзанна; она свободна и независима в Париже. Наконец-то у нее появилось время на себя, появилась возможность понять, как она хочет жить дальше.