Nasilie i molchanie E-Book

Andrea Pető

• Herausgeber: ibidem
• Kategorie: Geisteswissenschaft
• Serie: Soviet and Post-Soviet Politics and Society
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 343

Veröffentlichungsjahr: 2023

Beschreibung

Eta kniga — rezul'tat mnogoletnego issledovaniia o seksualizirovannom nasilii nad zhenshchinami v Vengrii vo Vtoroi mirovoi voine. S pomoshch'iu arkhivnykh istochnikov, interv'iu i lichnykh dnevnikov Andrea Peto vosstanavlivaet dramatichnyi opyt vengerskikh zhenshchin, udeliaia osoboe vnimanie prestupleniiam Krasnoi armii v Vengrii — teme, kotoraia prakticheski otsutstvuet v rossiiskom publichnom prostranstve. Transnatsional'nyi podkhod pozvoliaet Peto podcherknut' universal'nost' uiazvlennogo polozheniia zhenshchin vo vremia voiny. Kniga analiziruet seksualizirovannoe nasilie, sovershennoe armiiami SSSR i natsistskoi Germanii v Vengrii, i sravnivaet ego s nasiliem so storony soiuznykh voisk v zone okkupatsii na Zapadnom fronte, ekspluatatsiei "zhenshchin dlia utesheniia" v iaponskikh voennykh bordeliakh v 1931–1945 gg., a takzhe prestupleniiami protiv zhenshchin vo vremia Iugoslavskikh voin v 1991–2001 gg. Vo vtoroi chasti knigi Peto pytaetsia otvetit' na voprosy: Kakoi sled seksualizirovannoe nasilie vremen Vtoroi mirovoi voiny ostavilo v kollektivnoi pamiati grazhdan Rossii, Vengrii, Pol'shi, Germanii i Ukrainy? Kakie faktory vliiaiut na to, kak imenno oni pomniat — ili ne pomniat — o nem?

Leseprobe

ibidem Press, Stuttgart

Содержание

Благодарности

Предисловие к русскому изданию

Введение

Историография военных изнасилований

Типология и причины военного насилия

Память

Молчание и замалчивание

Россия: ненаписанная история

Заключение

Источники и литература

Благодарности

С 1996 года я занимаюсь изучением случаев сексуализированного насилия, совершённого советскими солдатами в Европе во время Второй мировой войны. Практически невозможно перечислить всех коллег и коллежанок, которые в последние двадцать лет помогали мне советом, редактировали мои тексты и комментировали выступления. Первое исследование по теме я подготовила, работая по программе «Переоценка послевоенной истории» (Rethinking Postwar History) в венском Институте гуманитарных наук под руководством Тони Джадта. Я благодарна Центрально-Европейскому Университету (ЦЕУ), чей кампус до 2019 года располагался в Будапеште, а после в Вене, за поддержку в виде исследовательского гранта для младшего преподавательского состава. Благодаря творческому отпуску, который ЦЕУ предоставил мне в 2017–2019 годах, я смогла завершить работу над этой книгой.

Хочу выразить признательность своим венским коллежанкам, чьи советы и публикации помогли мне в работе над моим исследованием в Будапеште. Это Эла Хорнунг (Ela Hornung), Ирена Бандхауэр-Шёфман (Irene Bandhauer-Schöffmann), Марианна Баумгартнер (Marianne Baumgartner) и Мария Меснер (Maria Mesner). За поддержку во время поиска материалов в Будапеште я в долгу перед Иштваном Видой † (István Vida), Андрашем Шипошем (András Sipos), Петером Шипошем † (Peter Sipos), Дьордьем Немет (György Németh), Ласло Сючем † (László Szűcs), Магдой Шомьяи † (Magda Somlyai), Андрашем Й. Хорватом (András Horváth J.) и Маргит Фьольдеши † (Margit Földesi). За материалы из Кечкемета я благодарна Роберту Риго (Róbert Rigó), из Ходмезовашархей — Петеру Бенчику (Peter Bencsik), а из Сомбатхей — Кристине Керберт (Krisztina Kerbert). Благодарю Александру Скорихнак за поиск источников на русском языке. Сориентироваться в чешских документах мне помогли Лукаш Вит (Lucas Vit) и Ондрей Клипа (Ondrej Klipa), в польских — Вероника Гжебальска (Weronika Grzebalska), Ежи Целиховски (Jerzy Celichowski), Марианна Щигельска (Marianna Szczygielska) и Марцин Заремба (Marcin Zaremba), в источниках 1849 года — Роберт Херман (Robert Hermann) и Илдико Рошнци (Ildiko Rosonczy), в источниках 1956 года — Янош М. Райнер (Janos Rainer M.) и Ласло Эрши (László Eorsi), в российских архивах — Анна Шиклошне-Кострич, в архиве виртуальной истории Фонда Шоа Университета Южной Калифорнии — Петер Берци (Peter Berczi). Я признательна Дьордью Немету (György Németh), который великодушно поделился со мной материалами по истории искусственного прерывания беременности в Венгрии. Подготовить эту исследование было бы невозможно без помощи моих зарубежных коллег и коллежанок. Среди них Наталья Ярска (Natalia Jarska), Айше Гюл Алтынай (Ayşe Gül Altınay), Вилле Кивимяки (Ville Kivimäki), Кэрол Риттнер (Carol Rittner), Джон К. Рот (John K. Roth), Санна Каркулехто (Sanna Karkulehto), Лина-Майя Росси (Leena-Maija Rossi), Регина Мюльхойзер (Regina Mühlhäuser) и Рут Зайферт (Ruth Seifert). Я благодарна Фружине Шкрабски (Fruzsina Skrabski) за многочисленные дискуссии и переписку, которые помогли мне чётче сформулировать собственную позицию. За помощь на финальных этапах работы над рукописью я признательна Миклошу Верешу (Miklós Vörös), Габору Дьяни (Gábor Gyáni), Андрашу Ковачу (András Kovács), Золтану Ковачу (Zoltán Kovács), Герегею Силваю (Gergely Szilvay). Слов благодарности заслуживают Чилла Танцош (Csilla Táncos) и Тибор Танцош (Tibor Táncos). Я особенно признательна работникам и работницам библиотеки Центрально-Европейского Университета, которые были для меня надёжной опорой на протяжение нескольких лет, что я писала эту книгу. Я также признательна Кристиану Немешу (Krisztián Nemeš) и Юлии Йолшваи (Yulia Jolsvai) за сотрудничество. Наконец, за работу над русскоязычным изданием этой книги спасибо переводчице Ольге Зубковской, редакторке Анне Кострич и выпускающей редакторке Анне Е.

Предисловие к русскому изданию

В 1997 году, уже приступив к работе над темой сексуализированного насилия, совершённого советскими солдатами во время Второй мировой войны, я отправила запрос на доступ к российским архивам. Венгерский национальный архив помогает местным исследователям договариваться об архивной работе в России через собственного уполномоченного в Москве. Но коллеги из этого учреждения либо проигнорировали мою просьбу, либо отказали со словами, что архивная работа по данной теме невозможна. Я не знаю, действительно ли пытались они связаться с российской стороной. Так или иначе, моё первое исследование по теме было написано без консультации с российскими источниками. С тех пор ситуация несколько изменилась. Цифровая революция заставляет российские архивы всё активнее переводить свои фонды в электронный вид. Немало материалов, в том числе видео и отсканированные копии семейных документов, публикуют в Интернете российские любители истории. После того, как мои попытки получить разрешение на работу в российских архивах в очередной раз обернулись неудачей, эта книга, «Насилие и молчание. Красная армия в Венгрии во Второй мировой войне», была издана для широкого читателя в Венгрии и стала бестселлером. Это произошло в 2017 году. Я посчитала, что международный характер темы, которую она поднимает, обязывает меня издать её в том числе на немецком и русском языках.

Перевод этой книги на немецкий язык вышел в 2021 году в издательстве Wallstein Verlag. Российское издание имеет свою историю. Перевод книги спонсировало венгерское государственное учреждение, чьё название должно остаться в тайне. В противном случае может оказаться под угрозой сотрудничество России и Венгрии в сфере архивного дела. Таково условие сделки. Ни одно из российских издательств, с которыми мы связались, не заинтересовалось изданием этой книги. При этом мы обращались только к тем, кто считал себя в оппозиции к действующей власти. Отказывая, некоторые были вежливы и любезны, другие — не очень, но было ясно, что и те, и другие действуют с опаской. Полномасштабная война России против Украины сделала тему военного сексуализированного насилия как никогда актуальной. К сожалению, то, как разворачивается эта война, подтвердило вывод, в которому я пришла ещё в 2017 году. Российская государственная историография уничтожила практически любую возможность осмысленной дискуссии об ужасах Второй мировой войны. В мировых СМИ снова пишут, что российские солдаты занимаются мародёрством и насилуют гражданских лиц и военных в Украине.1 Старая истина, что сексуализированное насилие — не что иное, как орудие войны, в очередной раз подтвердилась. Трагическая актуальность этой книги в том, что она объясняет, почему военнослужащие огромной имперской армии по-прежнему фигурируют в заголовках СМИ под одним обобщающим эпитетом «русские»2, почему насилие над женскими телами — это инструмент пропаганды и почему его жертвы брошены один на один со своим горем.

Я старалась писать эту книгу доступным языком, но не жертвуя научностью, чтобы её оценили как привыкшие к профессиональному жаргону историки, так и широкая аудитория. Это важно не только потому, что она рассказывает о процессах, о которых пока умалчивают учебники истории. Практически ни одну семью не обошла стороной Вторая мировая война. Невыносимо горько говорить о случаях насилия, когда государственная пропаганда отрицает сам факт их существования, а архивная работа по теме невозможна. Я искренне надеюсь, что эта книга подтолкнёт читателей к критическому осмыслению истории Второй мировой войны независимо от того, считают они себя русскими или представителями других национальностей, находятся они в России или за её пределами. Я надеюсь, это станет первым шагом к осмыслению той войны как нашего общего прошлого.

Я благодарна всем своим коллегам и коллежанкам, благодаря чьим поддержке и сотрудничеству стало возможным издание этой книги на русском языке, независимо от того, предпочли они сохранить анонимность или нет. Российское законодательство грозит арестами и штрафами тем, кто рассказывает отличную от той, что предлагает пропаганда, историю Второй мировой войны. Моих коллег из венгерского государственного учреждения, российских издателей, русскоязычных редакторов объединяет одно — страх. Задача этой книги — помочь преодолеть замалчивание прошлого и страх перед тем, о чём, кажется, никому нельзя рассказать. Для меня большая честь, что Андреас Умланд (Andreas Umland) и издательство «Ибидем-Верлаг» (Ibidem Verlag) поддержали издание этой книги на русском языке. Так мы можем вместе попытаться ответить на вопрос: что находится там, за границами нашего страха?

Андреа Пето,

3 мая 2023, Вена

1 Подробнее см.: «Думаешь, я этого хочу? Я больной. Я ненормальный». Российские солдаты насиловали женщин и убивали мужчин в мирном селе под Киевом. Расследование «Медузы». Медуза. 18 апреля 2022. https://meduza.io/feature/2022/04/18/dumaesh-ya-etogo-hochu-ya-bolnoy-ya-nenormalnyy; "Российские военные убили моего мужа, а меня изнасиловали". Русская служба ВВС. 13 апреля 2022. https://www.bbc.com/russian/features-61082173. – Прим. ред.

2 В английском языке прилагательное Russian несёт два значения — «русский» и «российский». – Прим. ред.

Введение

В 1997 году лёгкий развлекательный фильм Петера Тимара «Долли» и картина Аттилы Янича в жанре роуд-муви c медленно развивающимся сюжетом «Долгие сумерки» стали лауреатами Венгерского кинофестиваля. Историки тем временем сдержанно обсуждали цветной художественный фильм Шандора Шары «Обвинение»1. Картина рассказывала о многодетной семье, в конце Второй мировой войны живущей на ферме недалеко от Ясберени, провинциального городка к востоку от Будапешта.

По сюжету семью хладнокровно грабят советские военные, которые находились в Венгрии с 1944-го года. Два советских солдата, тайком пробирающиеся на родину, насилуют дочь главы семьи. Его сын, дезертировавший из армии, в отместку убивает одного из солдат. Другого пристреливает советский офицер, который расследует убийство и испытывает отвращение к сексуализированному насилию. Офицер, едва говорящий на венгерском, благодаря умелой технике допроса добивается, чтобы члены семьи дали показания против друг друга, разрушая их хорошо продуманное алиби. Родители и сын пытаются сбежать, но безуспешно. Их казнят. Тем временем командир отряда приказывает следователю изменить текст обвинения по делу: «Советские солдаты женщин не насилуют, советские солдаты несут мир». Самого следователя предупреждают: за неповиновение он может кончить так же, как один его сослуживец, убитый выстрелом в спину. Женщину-военнослужащую Красной армии просят дать ложные показания, будто на ферме насиловали её, а солдат, изнасиловавших девушку-венгерку, застрелили, когда те якобы пришли на помощь. Когда она отказывается, её убивают. В конце фильма сообщается, что одна из сестёр изнасилованной девушки смогла выжить в советском лагере и была реабилитирована. Остальных членов семьи, обоих родителей и сына, суд, теперь уже российский, по-прежнему считает виновными в «совершении террористического акта». Их приговор остаётся в силе.

Этот фильм, как и реакция на него, отлично иллюстрируют методологические и теоретические сложности, с которыми сталкивается исследователь темы сексуализированного насилия в Венгрии во время Второй мировой войны. Среди них отсутствие источников, неустойчивые фреймы анализа и чрезвычайная сложность темы.

Методологические проблемы: источники

Историк не может работать без первоисточников. Однако документов, свидетельствующих о насилии во время Второй мировой войны, чрезвычайно мало, а к тому, что есть, следует относится с осторожностью. И преступники и жертвы — каждый по своим причинам — не стремятся обсуждать эту чувствительную тему. Жертвы молчат о прошлом, испытывая стыд за него, не зная, как подобрать слова, чтобы описать пережитое, или, возможно, не имея чуткой аудитории, готовой их выслушать. Ни свидетелей, ни доказательств преступлений не осталось и потому, что в военных условиях изнасилованных девушек и женщин нередко убивали. В фильме Шандора Шары советский следователь в документах обвинения напишет, что семья фермера убила советского солдата в целях самозащиты, однако его начальство требует изменить формулировку. Проанализировать даже такие сфальсифицированные документы мы не можем: релевантные военные и медицинские источники о Красной армии хранятся в закрытых архивах, доступа к которым нет по сей день.

Другая проблема — очень сложно найти все документы, которые имеют отношение к тому или иному делу. Часто до нас доходят только разрозненные свидетельства, по которым нельзя восстановить обстоятельства преступления и которые не подскажут, какие источники будут более полезны в этом отношении. К единичным документам следует относиться с предельной осторожностью. Когда детали и последствия преступления неизвестны, сделать какие-либо общие выводы достаточно сложно.

В хаосе военного времени и политического вакуума производство официальных документов в Венгрии резко сократилось. Поэтому историкам ничего не остаётся, как довольствоваться косвенными источниками, нередко носящими случайный характер. В первый период советской оккупации полиция и государственные служащие свергнутого режима Хорти-Салаши2 вряд ли хотели привлекать к себе внимание, говоря о зверствах советской армии, не говоря о том, чтобы их расследовать. После отвода линии фронта некоторые венгерские служащие пытались было довести проблему до сведения представителей Союзной контрольной комиссии3, но безуспешно. Советское руководство было глухо к таким просьбам: преступники не заинтересованы в том, чтобы собирать улики против самих себя.

В распоряжении исследователя сексуализированного насилия остаются источники венгерского Министерства иностранных дел, государственной администрации, военных и медицинских учреждений, системы правосудия и церкви. В Национальном архиве Венгрии среди документов бывшего МИДа можно найти письма из разных частей страны с жалобами на преступления против гражданского населения. Однако во время советской военной оккупации Венгрии министерство едва ли могло довести их до сведения руководства СССР и надеяться на ответ.

Драматична судьба дипломатических документов, которые описывают события последних дней войны в Венгрии. В стране оставалось только несколько зарубежных представительств, но с приближением Красной армии и те отправили дипломатов более высокого ранга домой. Благодаря любезности посольства Швейцарии мне удалось получить доступ к важным документам того времени.4

Первый источник — это запись от 15 марта 1945 года, в которой начальник военного отдела консульства Швейцарии в Вене Макс Феллер описывает, что довелось пережить бежавшей из Венгрии одной швейцарской семейной паре. По их словам, советские солдаты насиловали всех женщин младше 60 лет, раздевали догола прохожих, а продовольствие и личные вещи, которые не могли унести с собой, уничтожали. Говорил Феллер и с венгерским офицером, который после осады Будапешта вырвался из окружения и добрался до немецких позиций. Он рассказал, что советские войска стреляли по подвалам из огнемётов, не задумываясь, а нехватка воды в городе была такая, что за глоток просили сто пенгё5.

Второй дипломатический документ — это доклад политического отдела швейцарского посольства о штурме Будапешта от главного судьи Й. О. Керли. Отдельная глава в нём посвящена нарушениям экстратерриториальности, преступлениям против собственности и насилию над женщинами. Керли скрупулёзно изложил сведения, полученные от проживавших в Венгрии граждан и дипломатов других стран, в том числе Швейцарии, а также аристократов и служащих компаний с иностранными инвестициями. Отчёт даёт представление о положении иностранных граждан, надеявшихся, что статус гражданина третьей страны защитит их во время военных действий. Неформальные связи помогали делиться информацией и помогать друг другу советом. Документ дотошно перечисляет стоимость и формы реквизиций, проводившихся солдатами, которых Керли называет исключительно «русскими», а также описывает попытки воспротивиться этим реквизициям с помощью охранных грамот. Первое предложение 15-страничного отчёта о преступлениях в отношении женщин сообщает: ни одна из швейцарских женщин не пострадала, потому что переводчик посольства доктор Виг, который, по его собственным словам, хорошо знал «русских», зарнее посоветовал спрятать женщин, материальные ценности и автомобили.

В докладе содержится рассказ о прогулке по Будапешту госпожи Ленман, работавшей в посольстве секретарём. Она встретилась с «русским» в штатском, который, по её словам, был не офицером, а «русским евреем», и разговаривал с ней на хорошем немецком. Если русский солдат говорил по-немецки, это всегда особо отмечалось. Пятеро служащих поделились слухами о пьяных солдатах, насиловавших женщин в подвалах, куда им приказывали спуститься под предлогом почистить картошку. Сопротивлявшихся застреливали, из подвалов потом доносились женские крики. Те же солдаты участвовали в групповом изнасиловании медсестёр Красного креста в больнице. В этом документе рядом с «русским солдатом» в скобках уточнено: «монголоидного типа». Согласно докладу, солдаты, выпив, превращались в «зверей». Автор выражал надежду, что прибывающие части оккупационных войск будут вести себя не так дико. Беженцы упоминали о массовых изнасилованиях на будайской стороне и в Ваце. Однако в докладе подчёркивается, что венгерки не всегда вступали в сексуальные отношения с солдатами против своей воли. Нередко причиной был доступ к материальным ценностям, который открывали такие отношения. Особенно горячо советские войска приветствовали еврейки: обнимали и целовали солдат, называли их освободителями. Те, в свою очередь, «быстро просили заплатить по счетам», многозначительно отмечает доклад.

Сведения об отдельных происшествиях можно найти в административных отчётах и докладах губернаторов, но и их недостаточно, чтобы получить полное представление о событиях тех дней. Доступные нам медицинские документы, описывающие последствия изнасилований, в том числе половые инфекции и нежелательные беременности, представляют собой всего несколько отчётов сельских санитарных врачей. В хранящихся в городском архиве Будапешта документах санитарных врачей и больниц тема освещается с существенными пробелами. Кроме того, возможности исследователя ограничивает право на тайну частной жизни. По правовым, этическим и логистическим причинам трудно работать и с материалами приютов, актами усыновления и удочерения.

Возвращаясь в регионы, во время боёв несколько раз переходившие из рук в руки, нилашисты6, члены венгерской нацистской партии, собирали сведения о бесчинствах ушедших советских войск. Они мгновенно отправляли свои следственные комиссии на временно отвоёванные у советской армии территории. Информацию о преступлениях против гражданского населения распространяли как можно шире, мотивируя утратившие боевой дух войска необходимостью защищать женщин и родину. Однако ценность этих документов невелика.

С такой же осторожностью следует оценивать документы Народных судов7. Протоколы их заседаний полезны прежде всего в написании микроистории. Из-за недостатков законодательства загруженные и вынужденные заниматься микроменеджментом руководители Народных судов судили граждан, оказавших сопротивление мародёрствовавшим советским солдатам, по тем же законам, что и тех, кто во время Второй мировой войны убивал евреев и доносил на них.8 Народные суды также разбирали личные споры, и венгры не теряли возможности воспользоваться этим в собственных целях. Так произошло, например, с делом Н. Дь, разбиравшемся 31 августа 1945 года в Народном суде Сегеда. На Н. Дь донесла служанка, утверждавшая, что та оскорбляет советских людей. Обвиняемую после долгих слушаний оправдали, поскольку оказалось, что ранее солдаты вломились в её квартиру и изнасиловали женщину — это подтверждала справка от врача. Суд постановил, что в таких обстоятельствах ожидать безусловной любви к советским солдатам невозможно.9 Народный суд разбирал и такие дела, как дело жителя города Балашшадьярмат П. Дж., обозвавшего свою жену «русской шлюхой» за то, что та якобы вступила в связь с русским солдатом. Суду пришлось решить, можно ли считать это безусловно личное заявление преступлением военного времени в рамках закона о народных судах. Дело закончилось 25 сентября 1947 года оправданием П. Дж., поскольку его утверждение касалось сексуального поведения супруги, а не разместившейся в стране Красной армии.10

Не все дела о сопротивлении насилию разбирал Народный суд. В некоторых случаях, как в фильме Шандора Шары, провинившихся советских солдат убивали немедленно, а сопротивлявшихся венгров казнили. Письменных свидетельств об этом не осталось. Советские военные забирали родственников мужского пола, которые вступались за женщин. Их судили по советским законам, обычно по статьям о «террористической деятельности», под которой могло скрываться всё что угодно от самообороны при изнасиловании до сопротивления грабежу. К материалам этих дел на сегодняшний день доступа нет.

В заключение этого обзора повторю, что простого анализа состояния письменных источников достаточно, чтобы убедиться, как непросто разобраться в событиях, связанных со случаями сексуализированного насилия в последние годы Второй мировой войны.

Вопросы теории

Политический контекст

Первая сложность, с которой сталкивается исследователь сексуализированного насилия, связана с постоянным изменением политической ситуации после Второй мировой войны. Позаимствовав метафору из естественных наук, Чарльз Майер говорит о «холодных» и «горячих» воспоминаниях о нацизме и коммунизме.11 До 1989 года «горячими» в Венгрии были воспоминания о нацизме. Это значит, что в рамках институционализированной политики памяти тон в диалоге об исторических событиях тех лет задавали именно воспоминания о нацистской оккупации. Этот диалог реализовал себя в форме государственных праздников, приуроченных к освобождению от нацизма, возложения венков к памятникам героям войны и могилам солдат, школьных линеек. После 1989 года история коммунизма перестала быть запретной темой. Об этом говорило всё — музейные выставки, памятные даты, торжественные церемонии, кино. Память о нацизме, таким образом, стала «холодным» воспоминанием.12 Из-за политических перемен политика памяти актуализировала другие события и опыт. Так тема сексуализированного насилия, пережитого венгерскими женщинами, которая до 1989 года была табу, стала «горячим» воспоминанием. Теперь её было можно и нужно исследовать. Этот процесс и иллюстрирует фильм Шандора Шары.

Акош Силади в критической статье, опубликованной в журнале «Фильмвилаг» («Киномир»), отметил, что фильм Шары опоздал на десятилетие. На самом деле он опередил своё время на двадцать лет. До 1989 года в Венгрии невозможно было снять реалистичное кино о зверствах советских солдат и системе, которая создала и поддерживала существование homo soveticus. Добош Ласло (1930–2014), писатель из Верхней Венгрии, отвечая Акошу Силади, так отозвался о картине: «Возможно, теперь наши драмы приобретут европейское звучание». Он надеялся, что история советской оккупации Венгрии станет частью европейской истории. Действительно, с расширением Европейского союза на Восток возникла новая инфраструктура политики памяти. В её рамках речь шла не об «освобождении» от нацизма, а о «двойной оккупации» нацистскими и советскими войсками.13 Нарратив «двойной оккупации» подразумевает, что нацистская Германия и коммунистический Советский Союз по очереди оккупировали находившиеся между ними территории. Местные власти могли только наблюдать за развитием событий со стороны, как пассивные жертвы истории, не несущие ответственности за происходящее.

С приближением линии фронта административная система Венгрии пала, и жертвам изнасилований стало не на кого рассчитывать. Полиция была не в силах защитить женщин. От мародёрствовавших советских войск нередко укрывались в монастырях и церквях. До 1944 года христианские церкви в Венгрии были важной частью общества и всеми силами помогали его достойным членам. Но на политический, военный и ценностный кризис конфессии отреагировали по-разному. Приходские священники католической церкви, известной своей железной дисциплиной, остались на местах по приказу Юстиниана Шереди (1884–1945), кардинала в 1927–1947-х годах. Реформатская церковь после 1945 года столкнулась с бегством священнослужителей, бросавших паству. Она была вынуждена предпринять действия, чтобы смягчить моральный ущерб. Прежде чем регистрировать зверства советских солдат, возрождавшейся после войны церкви пришлось преодолеть двойное табу. Во-первых, табу на сопротивление мифу, что советская армия несла мир, а не насилие. Во-вторых, табу на высказывание церковнослужителей в публичном пространстве, возникшее летом 1945 года, когда Венгерская коммунистическая партия выставила церковь символом реакции в идеологической борьбе.14 В этом свете очень важно начавшееся совсем недавно изучение церковных документов того времени.15 Сборники материалов, посвящённые военным потерям, опубликованы в диоцезах16 Дьора, Сатмара и Веспрема.17 Приходские Historia Domus, дневники приходских священников, a также доклады и акты об ущербе, составленные по их просьбе, диоцезные административные и епископские документы — всё это очень ценные источники. Они позволяют понять, как священнослужители думали о массовых изнасилованиях и как фиксировали так называемые «необычные происшествия» на языке церковной терминологии, следуя жёстким церковным предписаниям. Тем не менее, если пострадавшие от советской армии местные жители и обращались к церкви с жалобой или за советом, духовники и приходские священники вряд ли специально записывали услышанное. Даже если такие документы и существовали, они не дошли до наших дней, исчезнув в вихре истории. Но на основании материалов церковных архивов можно предположить, что духовники и приходские священники оказались в непростом положении, когда к ним стали обращаться верующие женщины, забеременевшие в результате сексуализированного насилия и решившиеся на аборт.

Не так давно были обнародованы сведения о деяниях католических мучеников, пытавшихся спасти женщин от советских солдат. В марте 1945 года епископ Дьора Апора Вилмоша был убит, пытаясь защитить укрывшихся в его церкви женщин.18 Гораздо позже, 9 ноября 1997 года, его причислили к лику блаженных. Корнеля Хуммеля (1907–1945) застрелили в будапештском Институте слепых, после того как он, прервав исповедь, попытался спасти от советского солдата слепую девушку. Эта история, опубликованная под громким заголовком «Мученик веры и советский убийца», широко обсуждалась в венгерских онлайн-СМИ.19 Нарратив, что женщины — это пассивные жертвы преступления, а пережитое ими насилие — мученичество, появился уже после поворота в политике памяти.20 Поэтому женщины опираются на разные понятийные системы, когда рассказывают, что с ними произошло. Религиозный мученический нарратив также распространен в Польше.21 В Германии он встречается редко, хотя, как видно по польским примерам, во многом помогает адекватно передать опыт насилия.22

Радушная встреча советских солдат. Венгрия, 1945

Территориальные различия

Исследовать тему сексуализированного насилия сложно не только из-за нехватки источников и динамичного развития интерпретационных фреймов. Важно учитывать особенности территории, где произошло преступление. Части Красной армии имели разную боевую ценность и подчинялись разным дисциплинарным требованиями, но дело не только в этом. Поведение солдат одной и той же части могло отличаться в разных регионах страны. В Кечкемете или Секешфехерваре изнасилования и грабежи долго оставались повседневным явлением. Причиной было перемещение военных во время длительных боёв за Будапешт.23 При этом в архиве Ходмезёвашархей мне не удалось найти ни одного источника, упоминавшего бы случаи изнасилования. Из этого, однако, нельзя сделать вывод, что их там не было вообще. Нам известно только то, что отсутствуют документы, которые могли бы их подтвердить.24 Не сохранилось сведений о насилии, авторами которого были дезертиры и отставшие от своих частей солдаты, а также офицеры, заселённые в пустые квартиры или в дома к гражданским лицам.

Сексуализированное насилие и история Холокоста

Проблему изнасилований в время Второй мировой войны часто обсуждают в отрыве от исследования Холокоста. Хелене Синнрейк говорит о Холокосте как о периоде равенства всех жертв, иными словами, с её точки зрения, все жертвы были равны и одинаковы.25 Анетт Ф. Тимм, анализируя историографию Холокоста, показала, как история сексуальности не без борьбы и сопротивления стала неотъемлемой частью исторического нарратива. Ортодоксальные работы о Холокосте не обсуждают изнасилования, поскольку они считались запретной темой. Такое положение дел изменили два методологических новшества. Во-первых, исследователи осознали: отсутствие упоминаний о явлении в письменных источниках ещё не доказывает отсутствие этого явления в тот или иной период. Поэтому внимание учёных постепенно переключилось на непосредственный опыт пострадавших. У переживших насилие женщин брали интервью, а сборники их воспоминаний публиковали. Исследователи стали прибегать к междисциплинарным методам в анализе устных источников. Вторым новшеством стало осознание ведущей роли насилия в истории войн. Солдаты нацистской Германии создали милитаристскую субкультуру, поставившую под сомнение половую неприкосновенность человека. Они превратили сексуальность в инструмент власти. Под влиянием этих теоретических и методологических новшеств появились первые труды об изнасилованиях, совершённых солдатами вермахта. Как следствие, в научной литературе по этой теме события европейской военной истории стали рассматривать через призму насилия, боли и чувств. Это также способствовало переоценке сложных отношений между жертвой и преступником в условиях войны.26

Само по себе отсутствие источников никогда не было препятствием для исследователей Холокоста. Выжившие делились шокирующими подробностями о сексуализированном насилии в концентрационных лагерях вскоре после освобождения, в 1940-х годах. Но истории спасения приходилось держать и в тайне. Чтобы сохранить свою жизнь, еврейские женщины отвечали на сексуальные домогательства тех, кто помогал им спрятаться. Когда после войны начались поиски «праведников», спасавших евреев от нацистов, говорить об этом стало не принято. Джоан Рингельхайм, описывая интервью 1982 года, в котором жертва рассказывала ей об пережитом изнасиловании, отметила: «… услышать то, что она хотела мне сказать, я, очевидно, была не готова».27 Из последующих интервью видно, что сами вопросы были сформулированы так, что рассказать об этом опыте было невозможно. Общество не хотело знать о страданиях женщин. Всё изменилось после судебного процесса над Эйхманом28. У жертв насилия впервые появилась возможность самим рассказать о пережитом. В первый раз их опыт не реконструировали на основании документов, созданных преступниками, а за них самих не говорили историки-мужчины.29 В 1991–1996 годах научные, политические и правозащитные движения, реагируя на новые случаи, разработали понятийную систему, сделавшую разговор о массовых военных изнасилованиях возможным и нужным.30

Вопросы хронологии

Ещё одна проблема тесно связана с особенностями периодизации в историографии. Что для историка или библиотекаря станет началом новой исторической эры, для местных жителей — просто ещё один прожитый день. Шандор Шара с холодным рационализмом показывает, как для семьи венгерского фермера война начинается, только когда его сына забирают в армию, а «наши» бегут на запад от наступающих советских войск. В фильме не упоминается, что «наши» — это ранее оккупировавшие Венгрию немецкие войска. Не задумываются об этом и деревенские жители. Немецкая армия вошла в страну как союзник. Для гражданского населения эта короткая оккупация не представляла особых проблем. В фильме венгерская семья, как и многие другие, живёт иллюзией нормальной жизни в кровавой, фатальной военной игре. Они не были готовы к грядущим событиям. Хотя герои картины не раз повторяют, что нескольким женщинам опасно оставаться одним на заброшенной ферме, только две девушки из трёх прячутся в укрытии. Поведение советских войск при этом полностью соответствовало мрачным прогнозам немецкой и венгерской военной пропаганды.

Церковные документы служат важным источником информации о том, что современники думали о новых исторических обстоятельствах. Записки приходских священников описывают опыт встречи обычных людей с армией, о которой в последние десять лет они слышали столько плохого. Немецкая оккупация не доставляла людям особых неудобств. Как и Холокост для нееврейского населения, Вторая мировая война для венгров началась именно в момент встречи с советским солдатом.

Вот типичное описание того времени: «Одна половина движется к Сасвару, вторая к Домбовару. Дорогу из Манфа до Мадьярсек держат под миномётный огнем из Зобака и мешают беспорядочному отступлению немцев! Тяжёлое время! Местный сброд, «товарищи», обсуждают как будут встречать красных — достали флаги, ждут «освободителей» (??!!), а те уже идут из Зобака, и 30 ноября 1944 года в10.45 утра по деревне прошел батальон под монотонную русскую песню; чернь была вне себя от радости, но радость длилась ровно до тех пор, пока часы и прочие мелочи не сменили владельцев, доставшись освободителям! И что можно сказать об этом народе?? Только что у себя дома, на просторах огромной Российской империи, живут они примитивнее, чем пещерные люди. Уровень жизни — ниже нулевого, гораздо, гораздо ниже! Их умственного развития хватает только на попить, поесть, украсть и поволочиться за женщинами. Без меры есть, без меры пить, в отсутствие женщин удовлетворять похоть с животными (а в Комло так и было!). Похвастаться 6–8 парами часов — вот заветная мечта и солдата, и лейтенанта. У нас сержант — уже человек, офицер — полубог, а там всё на одно лицо, все звери. В Комло «освобождение» пережили относительно спокойно: пропало несколько пар часов, угнали лошадей из деревни и с шахты, умереть никто не умер. Всё потому, что они оказались в стороне от манёвров; «товарищи» тут так и не увидели подлинного лица русских!».31

Военная оккупация вызвала у гражданского населения чувство беспомощности и безучастия. Поэтому на приход к власти коммунистов после периода беззакония они отреагировали равнодушно. «Наши» в фильме Шандора Шары бесстрастно наблюдают за депортацией евреев. Таким же взглядом молодые советские солдаты смотрят на местных жителей, когда отнимают у них часы и когда возвращаются вечером, чтобы увести женщин. Таким же взглядом временно оставшиеся будут провожать депортированных32 и соотечественников, угоняемых в советские трудовые лагеря. Напускная бесстрастность, беспомощное молчание, непрерывность насилия — всё последствия военной оккупации.33 Сопротивляющихся убивают из необходимости. Так советская пуля настигает защищающего сестру брата в фильме Шандора Шары. Так советские военные суды, единственная в то время форма правосудия на венгерской территории, убивали тех, кто пытался противостоять изнасилованиям.

Табу на обсуждение насилия

Бывают ситуации, когда рассказать о сексуализированном насилии невозможно. Жертвы не могут или не хотят идти на контакт: не могут подобрать слова, чтобы описать свой опыт, или найти понимающую аудиторию. В фильме Шандора Шары показано, как истории изнасилованных женщин исчезли из публичного дискурса и на глазах превратились в запретную тему для разговора из-за мифов об оккупировавшей страну Красной армии. Изнасиловать «можно» было только советскую военнослужащую: пусть она и занимала самое низкое место в армейской властной иерархии, возможностей, чтобы отстоять свои интересы, у неё было больше, чем у венгерки. В одной из глав я поговорю об особенностях положения женщин в советских войсках34.

Венгерские женщины не рассказывали родным, что пережили насилие. Не только потому, что это трудно описать. Они боялись лишиться положения в обществе. Так появился новый тип повествования, когда пострадавшие в разговоре представляли собственный опыт как события из жизни другой женщины. Свидетели преступления в критический момент отворачивались и молчали, как пожилая супружеская пара учителей из фильма Шандора Шары, на чьей квартире проживали советские офицеры. Они не были готовы рискнуть собственной жизнью ради девушек. Ласло Добош в отзыве о фильме отметил, что «”Обвинение” —это вопль смерти. То, что мы принимаем, когда не можем добиться справедливости».35 Преступление остаётся безнаказанным, потому что наказать за него в этот исторический период невозможно. Эта безнаказанность ещё сыграет свою роль в перестройке системы после войны.

Методологический национализм

Изучение массовых военных изнасилований связано с ещё одной теоретической проблемой. Изнасилования — часть военного конфликта. Прежде чем найти что-то общее между случаями сексуализированного насилия, совершёнными в разное время и в разных местах, мы должны проанализировать каждый из них в историческом контексте конкретного национального государства. Однако такой анализ ответит только на вопросы, связанные с этим государством. На эту проблему, получившую название «методологический национализм», обратили внимание Ульрих Бек и Эдгар Гранде.36 Её важно учитывать при анализе такого транснационального явления, как изнасилования, совершённые Красной армией. Дело не только в том, что мы получим искажённый результат, анализируя межнациональную исторую Второй мировой войны через призму аналитического аппарата, принятого учёными одного национального государства. Сравнительные исследования национальных кейсов по теме сексуализированного насилия редки. Поэтому в этой книге я постараюсь рассмотреть случаи, произошедшие в Венгрии, через призму зарубежного опыта, проводя параллели и сравнения.

Причины сексуализированного насилия

Учёные спорят, почему одни солдаты и войска совершают массовые изнасилования, а другие — нет. В Венгрии к этому вопросу в последнее время подходят чрезвычайно упрощённо. Многие считают, что военные изнасилования — это оружие политиков и армейского командования, с помощью которого те специально наказывают те или иные этнические группы. В научной литературе этот подход называют интенционалистским. Анализом в этом подходе руководит национальный признак, т. е. «русские» виноваты в изнасилованиях «венгров». Иными словами, ответственность за сексуализированное насилие приписывают конкретной этнической группе, представляя её таким образом однородной и монолитной. Существует и другая интерпретация. Согласно ей, изнасилование — это мерило гендерных отношений между мужчиной и женщиной. На войне мужчины используют сексуализированное насилие как орудие, чтобы укрепить власть над женщинами. Вследствие этого возникает мужское доминирование. Из-за ценностей и структурных особенностей милитаризма автором насилия может оказаться любой солдат. Такой анализ, уделяющий основное внимание структуре явления, в научной литературе называют структуралистским.

Дискуссия о военных изнасилованиях в рамках интенционалистского подхода сводится к объективирующему упрощению: «Солдат изнасиловал женщину». Женщина — это жертва, в личной трагедии которой проявляется трагедия всей нации (т. е. «венгров» или «немцев»). В этой книге я покажу, почему такой упрощённый анализ опасен. Говоря, что венгерских женщин насиловали советские солдаты, а корейских — японские37, мы забываем о структурной и властной сущности сексуализированного насилия. Интенционалистский нарратив проблематичен по двум причинам. Во-первых, он не отражает структурную природу сексуализированного насилия и в долгосрочной перспективе препятствует борьбе с любыми формами насилия. Во-вторых, он искажает историческую память и оставляет в ней множество пробелов. Проанализировать структурную природу сексуализированного насилия в рамках этого подхода невозможно, поскольку насилие становится отправной точкой анализа, а не его предметом. Кроме того, нарративы, созданные в рамках этого подхода, не создают условий для того, чтобы жертвы насилия могли с достоинством справиться с последствиями пережитого и обрести надежду на будущее.

Заключение

К теме сексуализированного насилия следует подходить, тщательно продумав теоретическую основу и методологию исследования. В этой книге я анализирую историю изнасилований в военной Венгрии в рамках двух понятийных систем. Первая разработана феминистками второй волны38 и привнесла множество интересных новшеств в теорию. Именно благодаря им было признано, что проблемы насилия встроены в систему властных отношений. Вторая понятийная система связана с анализом динамики молчания и замалчивания, то есть того, как замалчивание опыта изнасилований становится частью национальной идентичности. Я также использую метод сравнения, чтобы избежать редукции проблематики исследования к этнической составляющей. Я сравниваю события в Венгрии и соседних странах во время Второй мировой войны, чтобы показать, как на сексуализированное насилие, средства судебной защиты женщин и политику памяти влияют различные факторы, например коллапс государственной власти, наличие влиятельных политиков-коммунистов и другие.

Сексуализированное насилие было орудием войны на Восточном и Западном фронте. Не только немецкие войска были причастны к изнасилованиям на оккупированных территориях. Ситуация в Венгрии больше напоминает ту, что сложилась на территориях, занятых французами. Управление оккупационными войсками здесь было организовано более хаотично, чем на других участках Западного фронта. Предоставленные сами себе французские солдаты могли совершать массовое насилие над гражданским населением, не опасаясь последствий. Непрекращающаяся борьба за признание того, что советские солдаты насиловали женщин, также напоминает борьбу за память о южнокорейских секс-рабынях. В Венгрии и Южной Корее к концу Холодной войны женские воспоминания оказались инструментом геополитической борьбы. Наконец, случаи сексуализированного насилия в Будапеште я сравню с положением дел в Вене в тот же период.

Перечисленные исследовательские и аналитические сложности связаны с явлением, которое (к слову, не столь удачно) Габор Дьяни вслед за Яном Вансиной по-венгерски назвал «дрейфующей лакуной» (floating gap по-английски, sodródó hasadék на венгерском). Он определил её как «такой отрезок прошлого, который сохраняется не в исторической, а в коллективной памяти. Это не то прошлое, которое оживает только благодаря воспоминаниям о личных переживаниях и опыте, но то, которое становится темой исторического романа, фильма или предметом иконографии. […] пока воспоминание ещё встроено в культурную память, оно сохраняет своеобразную ауру, которая передается каждому посредством прямого (преимущественно или исключительно устного) общения. Наблюдаемый разрыв между представлениями, которых в прошлом придерживались объединённые одним опытом общины, и последующей культурной (исторической, литературной, иконографической) символической репрезентацией не статичен, он есть результат процесса. Этот процесс — дрейфующий разрыв, который некоторое время сохраняет актуальность опыта прошлого, соответствующую ему духовную чувственность и высокий эмоциональный градус».39 Это показывает, какого рода вопросы могут возникнуть, если определённое событие уже вошло в коллективную память, но традиционных источников, составляющих основу исторического анализа, пока нет. В таких случаях романы, воспоминания, художественные и документальные фильмы и отчасти фотографии снова и снова создают воспоминания об историческом факте в постоянно изменяющемся контексте, превращая «горячие» воспоминания в «холодные».

В 1997 году картина Шандора Шары не вызвала резонанса, поскольку «дрейфующая лакуна» не тронула чувства и эмоции зрителей. Акош Силади назвал фильм «неловким, художественно фальшивым, морализаторско-дидактическим русофобным китчем» и тем самым вывел его за границы тематической критики.40 Дискуссия после выхода фильма в венгерском журнале «Филмвилаг» предвосхитила дискуссию о военных изнасилованиях в 2000-х годах, которую я тоже затрону в этой книге. Силади не понял, что фильм Шары говорит об имперском характере Красной армии. В нём показано, как солдаты из разных частей СССР говорят по-русски с акцентом и часто с ошибками, ведь это не их родной язык. Истории советских военнослужащих и их эмоции тоже не были учтены при анализе картины. Я попытаюсь понять и представить точку зрения советских военных, опираясь на первоисточники.

Силади, обвиняя режиссёра, что тот изображает советских солдат «чуть ли не карикатурно» и выставляет их «недолюдьми», «варварами», бездушными животными, ставит под сомнение достоверность реконструкции, опирающейся на воспоминания.41 Тем самым автор отрицает личный опыт сотен тысяч людей, в том числе Добоша Ласло, автора ещё одной критической статьи о фильме, в 1944–1945 годах жившего в Словакии. Именно отрицание и непризнание чужого опыта стало причиной замалчивания женской истории во время советской военной оккупации Венгрии.42 Когда на фоне смены политического режима в 2000-х годах замалчивание спровоцировало поворот в политике памяти, воспоминания и интервью оказались единственными заслуживающими доверие источниками.43 Добош Ласло был прав, когда говорил, что изнасилования военного времени нельзя рассматривать только в контексте отношений между нациями. Тем не менее, необходимо учитывать национальный контекст, чтобы осознать транснациональный характер военных разрушений и убийств. «Фильм Шандора Шары невозможно свести только к венгерско-русской междоусобице», – пишет Ласло.44 Однако в Венгрии всё произошло наоборот. Политические изменения привели к тому, что воспоминания об изнасилованиях стали рассматривать через призму этничности и популизма, а вложенные в них смыслы «были сведены к венгерско-русскому противостоянию». «Дрейфующая лакуна» в этом смысле превратила коллективные воспоминания в официальную историю.

Если и далее использовать метафору Вансины, то «дрейфующая лакуна» каждый раз заключает в себе разный опыт. Задача историка — понять, какие события и нарративы попадают в «лакуну», а какие — нет. В этом задача этой книги. Я начну с того, что реконструирую историю изнасилований в оккупированной советскими войсками Венгрии и расскажу, из каких источников мы знаем, что произошло, и о чём они предпочли умолчать. Далее я проанализирую последствия насилия — аборты, заболевания, передаваемые половым путем, рождение детей и замалчивание. Продолжит книгу анализ интерпретационных фреймов в юридической и исторической литературе, визуальном искусстве и цировой среде. Опираясь на советские источники, я также попробую представить не освещавшуюся до сих пор точку зрения военнослужащих Красной армии. Наконец, я покажу, почему история изнасилований останется «заложницей» геополитических игр, в которых жертвы насилия играют совсем незначительную роль.

1 Шандор Шара (1933–2019) – известный оператор и режиссёр, удостоенный множества наград.

2 Ференц Салаши (1897–1946) — венгерский офицер и руководитель правой радикальной Партии скрещённых стрел. С 15 октября 1944 года — союзник нацистской Германии. Повешен за военные преступления в 1946 году. - Прим. ред.

3 20 января 1945 года с Венгрией было заключено перемирие, вступавшее в силу 15 сентября 1947 года. До того Венгрия находилась под наблюдением Союзной контрольной комиссии (СКК). Несмотря на то, что СКК состояла из советской, американской, британской и чехословацкой миссий, советская миссия занимала доминирующее положение и фактически управляла Венгрией. Зарубежные представители пытались бороться со своим подчинённым положением, из-за чего в комиссии возникали конфликты. - Прим. ред.

4 Благодарю Роберта Риго, обратившего моё внимание на этот источник, и Катали Зёллер, доставившей материалы из Швейцарии. У двух документов, полученных в посольстве Швейцарии в Будапеште, нет архивных номеров. На длинном отчете номер E2001 (D) 7/15 помечен карандашом. Среди венгерских дипломатических документов, доступных на странице посольства Швейцарии, такого номера нет.

5 Венгерская денежная единица в 1927–1946 гг. - Прим. ред.

6 A. Peto The Women of the Arrow Cross Party. Invisible Hungarian Perpetrators in the Second World War. Palgrave, Macmillan, 2020.

7 Чрезвычайный трибунал, расследовавший военные преступления и преступления против венгерского народа в 1944–1945 гг. - Прим. ред.

8 Barna Ildikó – Pető Andrea: A politikai igazságszolgáltatás a II. világháború utáni Budapesten. Budapest, Gondolat, 2012.

9 L. Balogh Béni (szerk.): „Törvényes” megszállás. Szovjet csapatok Magyarországon 1944–1947. Budapest, Magyar Nemzeti Levéltár, 2015, 341–345.

10 L. Balogh: „Törvényes” megszállás 402–404.

11Maier,Charles S.: Hot Memory, Cold Memory. On the Political Half-Life of Fascist and Communist Memory. IWM Newsletter, Transit Online, 22 (2002). http://www.iwm.at/transit/transit-online/hot-memory-cold-memory-on-the-political-half-life-of-fascist-and-communist-memory

12 Подробнее см.: Pető, Andrea: Revisionist Histories, “Future Memories”: Far-right Memorialization Practices in Hungary. East European Politics and Society 18.1 (2017) 41-51. Roots of Illiberal Memory Politics; Sántha István: Remembering Women in the 1956 Hungarian Revolution. Baltic Worlds 10.4 (2017) 42–58.

13 Dobos László: Sára Sándor Vád című filmjéről. Filmvilág online, 1997. november. http://filmvilag.hu/xista_frame.php?cikk_id=1701

14 Perger Gyula (szerk.): „…félelemmel és aggodalommal…” Plébániák jelentései a háborús károkról a Győri Egyházmegyéből 1945. Győr, Győri Egyházmegyei Levéltár, 2005.

15 Bánkuti Gábor: A frontátvonulás és a diktatúra kiépülésének egyházi recepciója. в: Csikós Gábor – Kiss Réka – Ö. Kovács József (szerk.): Váltóállítás: diktatúrák a vidéki Magyarországon 1945-ben (Magyar vidék a 20. században I). Budapest, MTA BTK, NEB, 2017, 411–424. Köszönöm Bánkuti Gábor segítségét.

16 Церковно-административная единица территориального деления в некоторых церквях, например римско-католической и англиканской. – Прим. ред.

17 Mózessy Gergely (szerk.): Inter arma, 1944–1945. Fegyverek közt. Válogatás a második világháború egyházmegyei történetének forrásaiból (Források a Székesfehérvári Egyházmegye történetéből 2). Székesfehérvár, Székesfehérvári Püspöki és Székeskáptalani Levéltár, 2004; Perger: „…félelemmel és aggodalommal…”; Muhi Csilla – Várady Lajos (szerk.): „A múltat be kell vallani…” Szatmár egyházmegye papjainak visszaemlékezései a második világháború helyi eseményeire és más háborús dokumentumok. Szatmárnémeti, Szatmári Római Katolikus Püspökség, 2006; Varga Szabolcs: A plébániai levéltárak forrásértéke a pécsi egyházmegyében. в: Varga Szabolcs – Vértesi Lázár (szerk.): A magyar egyháztörténet-írás forrásadottságai. Egyháztörténeti kutatások levéltári alapjai különös tekintettel a pécsi egyházmegyére (Seria Historiae Dioecesis Quinqueecclesiensis 2). Pécs, Pécsi Püspöki Hittudományi Főiskola Pécsi Egyháztörténeti Intézet, 2012, 135–161; Varga Tibor László (szerk.): Folytonos fegyverropogás közepette. Források a veszprémi egyházmegye második világháborús veszteségeiről I. (A veszprémi egyházmegye múltjából 27). Veszprém, Veszprémi Főegyházmegye, 2015; Dr. Csepregi Imre: Napló 1. 1944–1946. Makó, Makó Város Önkormányzata 2011, http://www.sulinet.hu/oroksegtar/data/egyhaztortenet/dr_csepregi_imre_naplo_1_1944_1946/index.html; Grősz József kalocsai érsek naplója 1944–1946. Sajtó alá rendezte Török József. Budapest, Szent István Társulat, 1995.

18 Soós Viktor Attila: Apor Vilmos vértanúsága. Rubicon 2 (2014) 57–59.

19 Nyáry Krisztián: A hit vértanúja és szovjet gyilkosa. Index, 2017. szept. 3. https://index.hu/tudomany/tortenelem/2017/09/03/a_hit_vertanuja_es_szovjet_gyilkosa/

20 Az egyházi áldozatok listáját lásd: Horváth Attila: Egyházi áldozatok. Rubicon 2 (2014) 58–59.

21 Zaremba, Marcin: Wielka Trwoga Polska 1944–1947 [Величайший ужас Польши 1944–1947]. Wydawnictwo Znak, Instytut Studiów Politycznych PAN, 2012 (глава «Я ужасно их боюсь»: 158–184.) Спасибо автору, что поделился со мной готовящимся переводом книги на английский язык.

22 Karwowska, Bożena: Gwałty a kultura końca wojny [Изнасилования и культура в конце войны]. в: Majchrowski, Zbigniew – Owczarski, Wojciech (eds.): Wojna i postpamiec. Wydawnictwo Uniwersytetu Gdańskiego, 2011, 163–171.

23 Rigó Róbert (szerk.): Sorsfordító évtizedek Kecskeméten. Kecskemét, Kecskemét Írott Örökségéért Alapítvány és a Neumann János Egyetem Pedagógusképző Kar Hely- és Családtörténeti Kutatóműhely, 2017.

24 Bencsik Péter: Hódmezővásárhely politikai élete 1944–1950 között (Emlékpont Könyvek 8). Hódmezővásárhely, Tornyai János Múzeum és Közművelődési Központ, 2018.

25 Sinnreich, Helene: “And It Was Something We Didn’t Talk About”: Rape of Jewish Women During the Holocaust. African Studies Review 14.2 (2008) 1-22.

26 Timm, Annette F.: The Challenges of Including Sexual Violence and Transgressive Love in Historical Writing on World War II and the Holocaust. Journal of the History of Sexuality 26.3 (2017) 351–365.

27 Ringelheim, Joan: Genocide and Gender: A Split Memory. в: Lentin, Ronit (ed.): Gender and Catastrophe. London, Zed, 1997, 26.

28 Адольф Эйхман был одним из исполнителей Холокоста. Суд над ним состоялся в 1961 году в Израиле, куда Эйхмана доставили из Аргентины, где тот скрывался. Приговорён к смертной казни. - Прим. ред.

29 Pető, Andrea: Digitalized Memories of the Holocaust in Hungary in the Visual History Archive. в: Braham, Randolph L. – Kovács, András (eds.): Holocaust in Hungary 70 years after. Budapest, CEU Press, 2016, 253–261.

30 Timm: The Challenges 354.

31 Цит. по Bánkuti Gábor: A frontátvonulás 414.

32 После 1945 года из Венгрии депортировали представителей некоторых этнических групп, в первую очередь немцев (220 000) и словаков (72 000). - Прим. ред.

33 Teo, Hsu-Ming: The Continuum of Sexual Violence in Occupied Germany, 1945–49. Women’s History Review 5.2 (1996) 191–218.

34 См. главу «Россия: ненаписанная история». – Прим. ред.

35 Dobos László: Sára Sándor Vád című filmjéről.

36 Beck, Ulrich – Grande, Edgar: Beyond Methodological Nationalism. Extra-European and European Varieties of Second Modernity. Soziale Welt 61.3–4 (2010) 329–331.

37 С начала 1930-х до середины 1940-х годов несколько сотен тысяч женщин с оккупированных японской армией территорий Кореи, Филиппин, Китая, Вьетнама и других стран попали в сексуальное рабство в качестве так называемых «женщин для утешения». Подробнее см. главу «Молчание и замалчивание». – Прим. ред.

38 Развитие феминистского движения на Западе условно разделяют на три этапа. О феминизме первой волны (конец XIX — начало XX века) обычно говорят в связи с движением суфражисток за юридическое равенство полов. Вторая волна феминизма (1960–1990 гг.) дала понимание, что равные права не приносят равных возможностей, а общественное устройство воспроизводит и поддерживает неравенство. Поэтому феминистки стали активно обсуждать проблемы и политической, и частной жизни, например сексуализированного и домашнего насилия. Феминистки третьей волны, начавшейся в 1990-е годы, разработали несколько принципов, фундаментальных для современных гендерных исследований. Во-первых, это интерсекциональный подход, согласно которому опыт обуславливают не только пол и гендер, а их пересечение с другими категориями, такими как класс, раса, сексуальность. Во-вторых, это принцип контекстуальности, согласно которому опыт необходимо рассматривать в конкретном историческом контексте. – Прим. ред.

39 Idézi Rigó: Sorsfordító évtizedek 10.

40 Szilágyi Ákos: Tájkép Filmszemle után. Filmvilág online, 1997. november. http://filmvilag.hu/xista_frame.php?cikk_id=1701, http://www.filmvilag.hu/xista_frame.php?cikk_id=1450

41 Szilágyi Ákos: A vád tanúja. Filmvilág online, 1997. november. http://www.filmvilag.hu/xista_frame.php?cikk_id=1702

42 Dobos László: Sára Sándor Vád című filmjéről.

43 Gyáni, Gábor: Memory and Discourse on the 1956 Hungarian Revolution. Europe-Asia Studies 58.8 (2006) 1199–2008.

44 Dobos László: Sára Sándor Vád című filmjéről.