Erhalten Sie Zugang zu diesem und mehr als 300000 Büchern ab EUR 5,99 monatlich.
- Herausgeber: N&И Publishing
- Kategorie: Fachliteratur
- Sprache: Russisch
В самый разгар «фельетонистической эпохи» и – единовременно – «ариманического грехопадения», в столетие Революции кровяной, похоронившей на долгое время идеализм и с успехом положившей во прах всё высокое, всё элитарное, я пожелал возродить на началах новых журнал символистского толка дореволюционного образца, журнал для немногих, ничего общего не имеющий со «штемпелеванной культурой»; журнал, зачинаемый веяниями Серебряного века - последней творчески цветущей эпохой русской словесности и подлинной интеллектуальной культуры. Альманах - всецело модернистского толка и по преимуществу литературно-художественно-философской направленности; он воплощает мысль не в застывших и косных её формах, но в формах активных и преобразующих. Традиция, по одному меткому высказыванию, есть передача огня, и культура подлинная прорастает не в каталогизаторской деятельности (вернее, попросту: пустодействе) современной гуманитарной науки (скажем, в пустопорожней деятельности институтов философии), которая по большей части есть не что иное, как обреченное на забвение комментаторство, изначально мертвое, не в деятельности наших традиционалистов, что без традиции, фундаменталистов, что без фундамента, равно и не в новодельности постмодерна, - но в живых словах живых, творчески продолжающих те или иные культурные традиции. – Творить, а не вторить (как комментаторы), быть, а не иметь (в смысле Фромма). Речь идет об образцах высокого слова, ничего общего не имеющих с беллетристикой и фельетоном, этими порождениями мастеров общедоступного, но родственных всему высокому – от мифического Орфея до последних, единичных образцов высокого в XX-XXI вв. Сказанное означает: не философия (ныне лишенная эстетического измерения), не наука (не ведающая истоков собственных), не искусство и не поэзия (лишенные философских глубин, слишком мелкие и неглубокие часто, слишком часто), не мистика (забывшая о трезвой осмотрительности), - но синтез: философии, науки, поэзии, искусства, мистики.
Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:
Seitenzahl: 542
Veröffentlichungsjahr: 2023
Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:
Ähnliche
Северный крест
II
Своевременные искры вневременного
Журнал для немногих
Альманах
основан Михаилом Раузером
Михаил Раузер – создатель «Северного креста», главный̆ редактор, автор
Иван Ивлев– редактор
Илья Поклонский – редактор, автор
Северный крест II, Михаил Раузер© Михаил Раузер, Петербург 2023. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
ISBN 978-3-9886-5355-0
NB! В силу того, что после издания первого выпуска "Северного креста" в 2020-ом году по меньшей мере 2 раза мои тексты (то ли с изменениями, то ли нет) публиковались без моего ведома и спроса, я вынужден сообщить: все, что публиковалось, публикуется и будет публиковаться под фамилией Раузер, является его собственностью и публикуется оно только в нижеперечисленных местах:
Перечень сайтов, где мое слово - мое слово:
- Группа Вконтакте (архив, давно не ведется и более вестись не будет):
https://vk.com/sev_krest
- Персональная страница в Facebook: https://www.facebook.com/profile.php?id=100012860834662&mibextidLQQJ4d
- Также в скором времени мои тексты будут на сайте proza.ru
Читателю должно быть интересно, почему псевдонимом выбрана фамилия Раузер. Все просто — это своего рода мнимый псевдоним, фамилия эта вполне принадлежит мне по праву крови; кровь Раузеров - в моей крови. — Это фамилия моей пра-прабабки, которую, отметим, застал в середине 1990-ых. - Volens-nolens я среди последних представителей фаустовской культуры, дух которой себя в достодолжном объеме и облике себя уж не являет (менее всего он являет себя в современных немцах, которые много больше американцы, чем немцы). Таким образом, немецкая фамилия моего дальнего, но прямого предка - нечто самое подходящее.
Я публикуюсь непечатно - современные печатные книги, издательства, магазины и прочее меня менее всего интересуют: человек, который хотя бы раз держал в руках книгу возрастом от 200 до 500 и более лет, с роскошными обложками, оформлением, бумагой верже и пр. - вряд ли захочет иметь дело с новодельным ширпотребом. Мое слово заслуживает либо всего, либо ничего (последним пусть будут электронные публикации).
И еще. В силу того, что аннотация к первому альманаху, в той же мере актуальная и для всех последующих выпусков, при публикации на многочисленных интернет-площадках скомкивается, как выяснилось, до одного абзаца, я вынужден впредь помещать ее в начале каждого выпуска альманаха.
Аннотация к альманаху "Северный крест"
В самый разгар «фельетонистической эпохи» и – единовременно – «ариманического грехопадения», в столетие Революции кровяной, похоронившей на долгое время идеализм и с успехом положившей во прах всё высокое, всё элитарное, я пожелал возродить на началах новых журнал символистского толка дореволюционного образца, журнал для немногих, ничего общего не имеющий со «штемпелеванной культурой»; журнал, зачинаемый веяниями Серебряного века - последней творчески цветущей эпохой русской словесности и подлинной интеллектуальной культуры.
Альманах - всецело модернистского толка и по преимуществу литературно-художественно-философской направленности; он воплощает мысль не в застывших и косных её формах, но в формах активных и преобразующих. Традиция, по одному меткому высказыванию, есть передача огня, и культура подлинная прорастает не в каталогизаторской деятельности (вернее, попросту: пустодействе) современной гуманитарной науки (скажем, в пустопорожней деятельности институтов философии), которая по большей части есть не что иное, как обреченное на забвение комментаторство, изначально мертвое, не в деятельности наших традиционалистов, что без традиции, фундаменталистов, что без фундамента, равно и не в новодельности постмодерна, - но в живых словах живых, творчески продолжающих те или иные культурные традиции. – Творить, а не вторить (как комментаторы), быть, а не иметь (в смысле Фромма).
Речь идет об образцах высокого слова, ничего общего не имеющих с беллетристикой и фельетоном, этими порождениями мастеров общедоступного, но родственных всему высокому – от мифического Орфея до последних, единичных образцов высокого в XX-XXIвв. Сказанное означает: не философия (ныне лишенная эстетического измерения), не наука (не ведающая истоков собственных), не искусство и не поэзия (лишенные философских глубин, слишком мелкие и неглубокие часто, слишком часто), не мистика (забывшая о трезвой осмотрительности), - но синтез: философии, науки, поэзии, искусства, мистики.
Михаил Раузер
Михаил Раузер
Введение ко второму выпуску альманаха
Перед нами – второй выпуск альманаха «Северный крест». Название его для читателя, наверное, до сих пор туманно; ясным как день оно стало бы после прочтения одной из статей из серии «Rationestriplices», где говорится об одной схеме, которая собою слагает крест – крест бытия. Именно эта схема вместе с моей любовью к Северной Пальмире, о которой еще будет слово, впрочем, не этом выпуске, и жизнью в ней (в эрэфии жить могу только там) обусловили название альманаха, хотя более понятным был бы «Несвоевременец», а для моего творчества – «Книги отреченные», то есть книги отвергнутые, лишенные авторитета, подпольные и даже запрещенные1.
Введение это будет кратким: мне не хотелось бы повторяться: введение к первому выпуску вполне актуально и для второго.
Читателя могло удивить исчезновение старой орфографии. Старая орфография более использоваться не будет ни в этом, ни в последующих выпусках альманаха (кроме отдельных текстов, написанных еще в ней и еще не изданных). Главная причина того: ее использование в 21 веке сопряжено с большими рисками, и основной риск – тотальное непонимание читателем ни ее самой, ни – как следствие – ее надобности и – главное – причин ее использования мною. Не поняли даже, что она была единственно достойным одеянием моих творений, одновременно - моим щитом и мечом в борьбе с современностью, а также - заслуженной по праву и поволенной самим собою - изоляцией моего слова от любого советского и постсоветского слова. В силу собственного убожества решили, что я что-то ею хочу доказать, придать, мол, писанному веса: для нищенствующих и нет иного варианта - не то что осознать, а попросту поверить, что нечто делается для Вечности, для немногих, в основном умерших, и для себя, - невозможно и во сне.
Беда также и в том, что она сплошь и рядом привлекает чуждые элементы и отпугивает тех, кто мог бы быть моим читателем. Чаще всего ее использование трактуется околополитизированно. Яти вкупе с ерами в сознании почти любого сейчас ассоциируется с имперскостью и/или православием; оба явления эти от меня крайне далеки.Я ее использовал по причинам неполитическим; причины ее использования – в ее верности, что вполне на мой взгляд доказал И. Ильин в статье «О русском правописании иреволюционном кривописании».
Другая причина того, что я отошел от нее, в том, что все, писанное мною после критской поэмы (и текстов до нее), изначально писалось уже в новой орфографии; и визуально как автор не вижу писанное в орфографии старой.
Старая орфография среди прочего – доспехи – латы и меч, против современного мира2. Но еще больший героизм сражаться бездоспешно: как М. критской поэмы и как Михаил «Последнего Кризиса».Оба героя эти, как и создатель их, – вне эпохи, современности, истории, вообще мира и мирского.
Но дело не только в восприятии старой орфографии ныне, до этого мне мало дела. Дело еще в том, что с этого года от нее – в меня – веет традиционализмом придворных поэтов, что в высшей мере не подходит для моего слова и моего бытия. Конечно, ею писали и вовсе иные авторы, но писали тогда, когда ее невозможно было избегнуть.
Ее дальнейшее использование для меня невозможно.
Что касается пунктуации, то здесь и далее она у всех участников сборника авторская.
И последнее: второй выпуск ощутимо более космичен – в сравнении с сумрачным, грозовым акосмизмом первого; публикуемое – разное по форме, содержанию, направлению мировоззрения, разного веса – пронизано космизмом и указывает различного рода пути в вышину – вовсе иные, чем те преломления и искажения верной стези, что явлены в критской поэме. На это есть вполне объективные причины, о которых с достаточной пространностью я говорю в своей статье, следующей после данного введения.
Сказанное не означает, что мироотречных веяний более не будет. Еще как будет: в следующем выпуске альманаха, где читателя с ног до головы накроет беспросветная ночь и тьма кромешная египетской поэмы – как предостережение от стези вполне неверной: тьма на миг еще блеснет – чтобы вовек замолкнуть – вослед уже навек ушедшему солнцу: которое впервые блеснуло в выпуске первом...Но и то солнце и солнце египетской поэмы, которая явит себя в третьем выпуске, – лишь тени и преломления Солнца подлинного: Христа, но Христа вовсе не ортодоксального, Христа, который дарует путь белого акосмизма, а не акосмизма черного, который был дан в поэме критской и поэме египетской.
Сказанное не означает, что новых и иных громов и молний более не будет. Снова: еще как будет.
На берегу Адриатического моря, декабрь 2022
Михаил Раузер
Протуберанцы мнимостей I. Postscriptum к Exorientelux, илиоб истории одного прельщения и одной болезни. Отречение
Посвящается Штейнеру, Белому и ***
Освобождение человека, человеческой личности и есть освобождение из плена у хаотической стихии, а не освобождение хаотической стихии в человеке и народе. Вот почему все глубокие люди понимали, что истинное освобождение предполагает момент аскезы, самодисциплины и самоограничения. Разнуздание стихийных страстей порабощает, делает рабом. Когда человек находится во власти собственного хаоса, он – раб, личность его распылена страстями, обессилена грехами.Бердяев Н. Философия неравенства
Прежде чем опубликовать «Преломление одной Зари, или о солнцепоклонниках» (она же – вторая (египетская) поэма), по причинам вполне многочисленным надобно сказать должное быть сказанным овсей серииExorientelux; необходимо с изменившегося ракурса, другими глазами, отрекшимся от прежнего сердцем, душою новой, взором более чистым окинуть первую и вторую его части. Первая – «К истории одного рождения и одного заката» (далее – критская поэма).Вторая – египетская поэма – носит название «Преломление одной Зари, или о солнцепоклонниках»; и во многом занимает подчиненное положение относительно первой и развивает многие мысли ее, доходя в этом до логического максимума. Так я писал о поэме критской немногим после выхода ее в свет:«Критская поэма на деле – первое вполне гностическое произведение за все время, в котором гностическое – не россыпь среди прочего, но полноценно, полновесно, целостно явленное;поэма, в которой темы Мережковского не только затрагиваются, но на них – языком Белого (кажется, впервые после Белого) – мало того что вообще даются ответы, так и еще и ответы сии – иные и часто с противоположным знаком (относительно Мережковского).Критская поэма музыкальна, певуча, плавна, лирична. Уже поэтому она – поэма-в-прозе. Отличие ее – философское crescendo: начинается с убогой болтовни, быта, бытования народа (со всеми этими "тута", "хто идеть?») через более высоких – царя и царедворца (словом – Дворца) – к высокому Акаю, раннему Акеро и сверхвысокому М., ницшеанскому по страсти и гностическому по мировоззрению; почти отсутствует в первой главе и возрастает под конец произведения интеллектуальность произносимого героями, – в этом философское crescendo. В сущности, дух, немыслимая его концентрация – в 3 главе II части. И далее. И дух сей весьма далек от христианского понимания духа и вообще от христианства, дух аннексировавшего.Еще одной отличительной особенностью мною писанного является особое понимание акосмизма, мироотречности: жизненный, даже сверх-жизненный акосмизм, где жизненность ничуть не мешает отрицанию жизни (которая есть смерть), ибо любит Смерть – как Жизнь: ибо есть жизнь, а есть Жизнь. Акосмизм и свойственное ему отречение от мира и как следствие состояние обретённой неотмирности, безмирности при том менее всего требует отречения от Я — напротив, это триумф Я. Под Я здесь понимается менее всего мелкий эгоизм и более всего – личность, ее ядро и сущность, самосознание, Selbst. В том же буддизме неведение и желание (и даже воля) идут рука об руку и относятся к тому, от чего должно избавляться; у меня же все премного сложнее: исторгать неведение есть главнейшая цель гностика, но волю исторгать менее всего надобно, ибо ее еще следует пестовать.В критской поэме быт и бытование критское в большой степени низвергается: дальнейшим развертыванием сюжета и вступлением одного героя. Оно – поверхность и фон, при том фон вполне критикуемый (за многое...) часто, слишком часто и попросту нелепый, забавный и даже местами убогий. При том фон зыблемый: зыбью; фон как марево Майи. Быт здесь почти ирреален, ибо реален один герой, М., и здешнее здесь ирреальнее тамошнего.Обрамление поэмы – два бунта: бунт черни и бунт духа, мятеж духа; они противопоставляются друг другу, а минойские пажити и прочие пасторали суть фон: развертывания духа.Бытие главного героя стоит под знаком не только борения с природой и ее мерностью – в себе и вовне себя, – но и презрения (которое выше борения для него). – Для М. – природа не храм и не мастерская: она – последнее искушение, храм ложный, ложных богов, которые ему являются, его искушая, она – заря-искусительница, заря неподлинного, кажущаяся подлинным. И он отвергает её. М. – в максимальном контрасте с обставшей его действительностью: минойцы природны в мере наивысшей, они и природа – одно; М. – не только растождествляет свою личность с нею и с ними, но и тщится быть противоположностью природе и всему минойскому Криту.
Египетскую поэму, как и поэму критскую, пронизывает тема быка.
Если быть точнее, тема борьбы с быком, точнее, с одним красноярым Быком, который есть вместе с тем и бог и не просто бог, а создавший, который в гностицизме предстает как князь мира сего, существо отрицательное, злой демиург и слепое божество, породившее милостью ошибки мир сей; быки, животные священные для минойцев (как и для египтян), тесно с ним связаны, являясь своего рода символами создавшего. Его и Диониса-Аримана. Бык, бычье противопоставляется Христу и прочим силам, премирным и благим, родом из пресветлой обители – плеромы.
Все бытие главных героев и критской, и египетской есть не коррида, но сакральная тавромахия, переходящая в теомахию, белопламенная игра – насмерть – с судьбою, с миром, с создателем его, с архонтами.
Наверное, важнее, чем где-либо, эпилог, послесловие, комментарии, занимающие ровно половину произведения, ибо они у меня суть продолжение произведения иными средствами».
***
Через полгода после выхода в свет критской поэмы я следующим образом описывал ее, отправляя какой-то филологине:
«Обратной связи и впрямь она долго не получала. Но стоит помнить: в критской поэме моей критикуется всякое Мы, всякое вместе. Она - не для читателя.
Но критская вряд ли придется ко двору - женское начало там низвергается среди прочих начал; с иной стороны, одна Дева там ставится едва ли не выше всего; я говорю это к тому, что не всякое женское там низвергается и само это женское там не применительно к полу единому. Женское там, пожалуй, вообще без привязки к полу. Низвергается там дольнее, земное начало, консервативное, охранительное, все земные иерархии и все, что им служит и их поддерживает.
Кстати, главный герой критской «сходит с ума», но это самое поверхностное, что можно об этом сказать. И сходит по большей части из-за некоей Девы, которая, впрочем, не из плоти и крови. Не из-за Нее самой, но из-за белых словес ее, неложных. Да и тема любви там вполне раскрыта - какой угодно - сыновьей, к государству-отечеству, похоть к самке на извращенный и на обычный лад, возвышенная платоническая любовь, любовь к братьям и товарищам (у Акая), любовь к идеям и пр. И даже любовь к дольнему (у Акеро), как и к горнему (у М.)».
***
Мировоззрение критской поэмы уникально: здесь возвращают билет не Богу, а создавшему, читай князю мира сего, по причинам, предельно далеким от возврата билета Карамазова и противоположным возврату билета того или иного неудачника: здесь тяготятся законами создавшего как путами злого демиурга: всепронизывающими заданностью, мерностью. Подобное мировоззрение, как я убедился, банально сложно понять (потому что по умолчанию, инстинктивно современный человек, сидящий на игле «позитива» и бегущий «негатива», здесь увидит лишь ресентимент, что крайне неверно), еще сложнее верно критиковать. Но именно это мне и предстоит сделать в этой статье.
И критская, и египетская поэмы - не только моления мраку, но и опыт осмысления опыта бездны. Теперь же наша задача - отрешиться от последних веяний бездны и ее тенет. В М. и во мне годы назад - всевластвующие темные инстинкты. Опыту борения с ними и их преодолению посвящена данная статья.
***
Уже более года новая эта душа ценит в людях всего более чистоту души – гораздо выше той же начитанности и даже сверх-начитанности. Пожалуй, даже выше гениальности. Не ту чистоту, что от неопытности, но ту, что от духа.
Новая эта душа по-прежнему на дух не переносит одну безымянную дотоле болезнь людей духа как продолжателей дела Люцифера, бога знания, идущую от разделенности произносимого и проживаемого. Имя ей – расщепленность языка.Чем ближе к современности, тем больше болеют ей люди духа; чем дальше от современности, тем меньше ее заметно. Именно поэтому мы имеем следующее: либо честный примитив, каля-маля, духовный и душевный минимализм при максимуме плоти, ибо это язык плоти parexcellence: игру и переливы Мировой Плоти (помимо Мировой Души и Мирового Ума есть и Мировая Плоть) – поверхности ариманического болотца, которое, отметим, ощутимо ниже люциферических вершин, заснеженных и освещенных солнцем знания, но лишенных света Христова, который настолько выше, что что ариманическое болотце, что выси люциферовы – одинаково в низинах... – либо заумь, игру в дух, стояние одной ногой в плоти, другой в духе, которое есть сидение на двух стульях...но служить двум господам, как известно, нельзя. Первое попросту бесконечно ниже духа, второе есть пародия на дух, напяливание на себя маски духа без малейшей работы по одухотворению себя.
Эти вторые часто, слишком часто – и чем дальше, тем больше – призывают ко всяким недобрым делам, самое малое их оправдывая, однако, не могучи выдержать и миллионной доли недоброго к себе. – Можно не дорожить чужой жизнью, лишь когда не дорожишь собственной (но не на уровне мировоззрения лишь, короче слов, а на уровне также и дел); можно играть чужими судьбами, когда свою судьбу возложил на алтарь потустороннего; можно убивать, только когда сам готов тотчас же быть убитым.
Человек определяется мерой ответственности – чем больше возложил ее человек на плечи свои, тем больше вес его на весах Вечности. Всегда, всюду и всякому следует нести ответственность за свое слово. Игрователи в дух неспособны на это и уже поэтому суть ничто.
Все сказанное не относится к грехам главного героя критской поэмы – М. Он повинен во многом, но не в этом. А автор критской поэмы? Тоже: он повинен во многом, но не в этом. Например, повинен в том, что М. – тень М. Р., который породив ее, бросил в колодец прошлого, дабы она несвоевременными искрами молнийно взметнулась в грядущее – в самую сокровенную, незримую и неизмеримую глубь грядущего.
Посредственные произведения описывают современность сообразным ей языком; талантливые – предсказывают будущее и по-новому смотрят на прошедшее; подлинно гениальное слово созидает будущее: как правило, с очень сильным искажением самой идеи в силу…сильной искаженности самого мира – преломлением одной премирной идеи. – Вторьем, грохотом эха отзывается действительность на молнию, находящуюся в великом отдалении, от того незримую. – Таковы законы не мира сего, но того, что за ним.
Критская поэма именно такова. – Все, что в ней было описано, было ею созиждено и произошло – volens-nolens – после.Но бывши созиждено, было преломлено и искажено – из ВСЕ – если и не в НИЧТО, то в НЕЧТО, если угодно. Это нечто вполне достойно было бы иронии, если бы не было горьким, как соль.
Мистерия анти-творения, планомерного созидания окончательной гибели, которая виделась – главным героем (который для ортодоксов всех мастей – сын погибели – но как бы не так) – в величайшем ослеплении – ...светом, белейшим паче снега, ибо он по в высшей мере оправданной ошибке – признал в Светоносце Вышнего – ... виделась звездою путеводной, чаемым идеалом, если угодно. Как и египетская поэма, где – говоря прямо и кратко – молятся окончательному концу как единому исходу и как благу единому – но не на лад апокалиптиков-христиан, а на лад вполне противоположный.
При том сама критская – хотя и мировоззрение ее чуждо новой душе – интересна ей как история одной ошибки, если угодно, одного гениального и оправданного заблуждения, которое ценнее любой правоты малых сих; но по-прежнему интересна она эстетически – как ничто иное при том.
Тень неизмеримо большая, более могучая, чем создатель ее, но и неизмеримо более однобокая, бедная и духовно- и душевнослепая. Прямая и несвободная, как стрела. А стрелу кто-то пускает. И этот «кто-то» запустил и автора критской поэмы ее писать...
Душа новая потому и новая, что долго была старой: хотя и всегда понимала, что Христос неизмеримо выше Люцифера, зная о всех ловушках и хитростях последнего, все равно одною ногой увязала в люциферическом капкане. Гордыня – это всегда самозамкнутость, кружение, движение по кругу – с упиранием затылком в потолок (и в лучшем случае): с невозможностью потолок пробить; и всегда идет она в ногу со слепотою; и всегда есть балласт вполне лишний; сбрасываешь балласт – устремляешься в вышину: к свету Христову. Душа новая летом 21 года тотчас же осознала, что большая красота не в браваде, не в гордыне, даже героической и оправданной во всем, но в смирении. Это показал словом и делом и Белый, и Штейнер: совершенные пневматики, воплощение вершины, достигшие уровня, выше которого попросту ничего нет и быть не может, пика вполне высочайшего. И некая дева, не похожая ни на кого, единственная, которая сама нашла меня и была встречена после написания и издания критской поэмы, в которой, как мы знаем, встреча с Девою и есть центральное событие всей поэмы. Старой душе – милостью этих троих – попросту стало стыдно продолжать быть столь несмиренной, что как таковое, даже будучи оправданным, увиделось...не более чем относительною слабостью; большая красота – в еще большем смирении, в сочетании: елико большей гениальности и елико большего смирения... В сказанном всеми фибрами души чуется и сознается разумом высочайшее: жертва Христова, Голгофа...
Эти трое и породили новую душу, пишущую эти строки.
Гнозис критской поэмы – не обычный гнозис. В душе старой было много более люциферического – на самой грани, чтобы не уйти в люциферианский штопор – прямиком в ничто, в ночь невозвратную: вослед М., собственной тени. Ночь эта не духовная ночь ариманцев, но нечто другое.
Люцифер понимался мною как идея и как дух всего, противоположенного статике, покою, понижению и прочим лежаниям в разного рода болотцах, как то, "милостью чего мы ведаем, а не сонно верим", по всегда меткому слову Свасьяна, как стрела и меч, как нож, коим не только ковыряются в сердце, но и разрывают навеки, отрезают раз и навсегда пуповину, связывающую с князем мира сего – с создавшим. М. – носитель сего духа. Белые словеса и черно-красные деянья М. – абсолютная чуждость для перстных, для ариманцев. Люциферическое – это стадия роста, но еще более стадия болезни роста.– Все, что сейчас говорит душа новая, можно назвать преодолением люциферианства, которое, кажется, должно было – одновременно – и случиться, и пасть, каждое в свое время3.
В комментариях к египетской поэме старая, но уже рождающаяся в новое душа писала, основываясь на своих опытах умозрения: «Четверица, или Крест [бытия] – две линии, пересекающие центр: сердце человека. Христос – на самой вершине, в самом низу – его прямая противоположность Ариман, зло абсолютное; слева – Иалдаваоф, а справа его противоположность – Люцифер, зло относительное. – По меньшей мере, две силы из Четверицы – то, с чем пневматику должно бороться, – самое малое в личной судьбе. Отсюда сакральная теомахия. – Стоит добавить: я воспринимаю Христа вполне гностически и ставлю на самую вершину: как посланника и вестника Бога Неизглаголанного. Христа неизвестного, Христа до сих пор не прочитанного Завета. Трехликое зло: слева – Яхве-Иалдаваоф, внизу – Ариман, справа – Люцифер. Вверху – Христос (и еще выше – Бог Неизглаголанный, или Единое неоплатоников). К Христу, как ни странно, вполне может – на первых порах и только и строго поначалу – вести и Иалдаваоф, и Люцифер, но дабы не пасть, а напротив устремиться прямо ввысь, – их надобно вовремя отбросить, что крайне непросто. Этого-то и не делают герои ни критской, ни египетской поэм. – Преломление одной Зари: которая и сама есть преломление…».
Этим словам, этому умонастроению новой уже души, которая, потеряв старое, искала самое себя, ответил Владимир Александров, редактор (ныне - бывший редактор) нашего альманаха, и написал мне 1 марта 2022г. следующее, не будучи, отметим, христианином:
«Благое созидание, на мой взгляд, как минимум не менее достойно, а зачастую не менее сложно, чем героическое разрушение и саморазрушение. В Критской М. говорит о созидании крайне мало, весь сосредоточенный на борьбе, уничтожении, ниспровержении врага. Можно, наверное сказать, что он созидал себя, но его Я было явно ограниченным, без силы преображения всего вокруг, что он отчасти и признавал, но не сосредотачивался на этой проблеме. Словно он пестовал в себе только силу разрушения, не направляя свою мощь и героизм на творение чего-либо вместо разрушенного. В итоге его самого словно придавили сотворённые им руины.
Христос же как сущность, в том числе твоей схемы и у Штейнера, объединяет в себе разрушение, преодоление старого (ада и смерти смертию) и построение нового, преображение к новому состоянию, не руинам и не нулю».
Мировоззрение критской поэмы, ее вариант акосмизма не предполагает позитивного исхода и решения главнейших проблем, кроме как сверх-человеческого и невозможного (возможного лишь на бумаге); буддизм и штейнерианство – каждое на свой лад – таковое предполагают; если бы мировоззрение старой души не изменилось, если б она не сбросила старое, то она, просто-напросто все больше и больше страдая от несоответствия того пути, который был ею предложен в своём слове, и собственной судьбой, падала бы все ниже, без всякого зазрения совести думая, что возносится ввысь. Душа старая тяготилась старым, как тяготятся болезнью: впереди ждала смерть: либо смерть физическая, либо смерть и воскресение и рождение в новое. Произошло второе, но едва не случилось и первое.
Второе стоит под знаком чистоты. Она являет себя не только в творениях элитарной культуры, в музыке, архитектуре, скульптуре, в отдельных стихах, редко в прозе, но безусловно и в природе (душа новая перестала в ней видеть то, что видела во времена созидания критской поэмы: слепоту, и игрушку, и лучшее творение князя мира сего, опаснейшую чару его), особенно в растениях, также и в неживой природе. – Груз огромно-свинцовый с плеч упал. Все с тех пор пронизано словно нездешнею легкостью, все блаженно-легко, всюду –радость и Солнце, и природа словно обволакивает душу новую.
***
Изменения начались летом 21 года, и становящаяся новой душа писала тогда: «Тяготит меня, что дал я путь, оказавшийся никому неподъемным, невозможным; невозможно быть в полной мере на высоте своего творчества в личной судьбе; невозможно обресть силы М.; одним словом, даже я не в полной мере и с очень большим громыханием и скрежетом порою выдерживаю акосмизм моего же слова, что тяготит. Он губителен. Он сопряжен с перманентным надрывом, выдерживать который может лишь наисильнейший, да и то недолго.
Несомненно, что представленные в обеих поэмах взгляды – все далее и далее от меня. Наверное, это нужно было явить в поэме, чтобы изжить это в себе.
Из-за двух несвязанных причин полагаю, что мое мировоззрение в скором времени будет куда ближе к буддизму, а не к гносису. И к Христу скорее уж, чем к Люциферу. Перелом уже произошел. А буддизм в сущности чем далее, тем более был близок и до перелома. Который во многом еще и слом: меня-прежнего, меня-люциферического в большой степени. Вот чего не ожидал, так и не ожидал. Более пока ничего не могу сказать. Христос тут, конечно, не Христос церковников. А принцип».
Мироззрение это начало рождаться летом 21 года, далее - через люциферическую тошноту, редкую, но безмерносильную, когда из меня извергалось зло в огромных объемах - так, что я едва выдерживал, - окончательно родилось летом 22 года, но мирочувствием (а не только лишь мировоззрением) стало оно лишь в 23 году.
Летом 23 года я бы так описал новое мировоззрение. - Ныне оно словно воплощение amorfati - в сердце своем я трижды рад всему, что было, включая великие страдания, колоссальные несправедливости в мой адрес и огромнейшие порою недодачи (вполне признавая, что очень часто, напротив, я не заслуженно или чудом был спасаем - словно Бог всегда держал судьбу за поводок - постоянно мне недодавая последние годы, судьба не переходила грань, а когда грань наступала, мне непостижимо вспомогал Бог по великой своей милости). Говоря кратко и без лишних слов - все, абсолютно все бывшее было нужно, каждая деталь. Не жалею в душе своей ни о чем бывшем, все - и бывшее, и настоящее, и грядущее - наилучше. И наилучше оно не потому, что оно было, есть и будет должным быть. Это менее всего рабье смирение пред должным, как у православных, вообще у народа. Помимо амор фати я бы отметил противоположную тому мраку, в котором жил годы к ряду, определенную просветленность, которая графически могла бы быть выражена молитвенным сложением рук - Намаскар (Намаскара мудра). Это преклонение пред божественным в человеке или ином существе, но в моем случае - перед сознательностью другого, которая для меня дороже собственного же тела. Любить все живое в духе Франциска Ассизского - это не просто достойнее яркопламенной ненависти М., но и труднее, но прежде всего это дар самому себе, ибо - вспоминая евангельское - "блаженнее давать, нежели принимать". Это было бы невозможно без смены разлитой в сердце парадигмы "во имя свое и только свое" на: "в том числе во имя свое".
Мировоззрение мое еще с прошлого года весьма далеко от мировоззрения 2010-ых, которое всецело стояло под знаком odiumfati, когда одна из целей бытия моего было: быть костью, которой судьба (и желательно создавший, который мыслился как князь мира сего, как величайшее зло) должна поперхнуться; в общем, быть тем, чего быть не должно, чем-то невозможным, самой разящей надмирностью - в мире, мечом тамошнего, разящим здешнее. Сказанного я вполне достиг и сказанного я в немалой мере отрицаюсь в двадцатые годы.
Находясь в лоне моего прежнего мировоззрения (и в мировоззрения М.), трудно видеть что-то, кроме несовершенства и несправедливости (для всего высокого) мира, его низость и грязь. Но есть более высокие состояния души, когда во всём зришь золото и здешнего, и тамошнего Солнца. - "Совершенство мира всегда адекватно совершенству созерцающего его духа. Добрый находит на земле рай для себя, злой уже здесь вкушает свой ад" (Г.Гейне).
Безо всяких сомнений, новое мое мировоззрение (мировидение и мирочувствие также) далеко не ново, неизмеримо менее уникально, чем то мировоззрение, коим пронизана насквозь и критская, и египетская поэмы. В новом - сходятся и стоицизм, и вершины фаустовского христианства, буддизм, разумеется, по-прежнему классическая немецкие мысль и дух и иное. По взглядам вернулся целиком и полностью в платонизм и в от него производное (за исключением гносиса). Гностический дуализм, жесткий и заострённый, был историей болезни.
Прежнее мировоззрение я изведал, воплотил в личной судьбе, перерос его и возврата туда не желаю. Я рад искренне в душе своей, что был там и был в нем, и не менее рад, что изошел из него. - Мировоззрение прежнее должно было быть и должно было пасть и уступить место новому. Опыт бездны - говорю снова - есть опыт вполне великий: лучше пройти через него, чем не пройти. Но после - более туда не возвращаться.
Мое новое мировоззрение - тихая гавань, мною заслуженная, отдых седьмого дня.
Отдельно отмечу, что до лета 22 года я множество раз зрел в роскошнейших своих визионах - не снах - то, о чем нельзя и невозможно писать, ибо невозможно попросту описать... даже мне; слово здесь упирается в невыразимое словом. Но обещаю приложить к тому руку: однажды описать - худо-бедно - узренное. Но не желаемое быть узренным вновь. - Отречение от прежнего было надобно в первую очередь, чтобы более сего не зреть. Это главная причина отречения как акта воли.
Хочется быть подлинно-светоносным, частицей Света, а не молнийно-мглисто-багряной частицей Люцифера: свет его мним, свет его ложен и - темен...
Что может быть большей победою: происпользовать Люцифера, платя, конечно, за это очень многим, вознестись высоко и далече... и - отрешиться от него, отрезав пуповину, с ним связывающую!
Еще несколько лет - и я готов умереть, при том умереть с глубиннейшей радостью в сердце своем, выпростаться из земной оболочки - да, крайне убогой, как и у всех живых, но... данной всем живым авансом и, пожалуй, скорее уж в долг. "Готов" менее всего значит, что соберусь это делать (с поправкой на современного читателя: с депрессией сказанное не имеет ничего общего).
Вообще все, о чем я говорю в данной и следующей статье, есть не только и не столько смена мировоззрения, оно требует в первую очередь не просто чтения, даже внимательного чтения, но растворения прочитанного в душе, в сердце, а после - практики...
***
Ошибка главного героя критской поэмы – горделивая мысль, что одним злом можно победить другое. Пламенным, гордо-распрямленным, сверх-удачливым, при том не ценящим свою удачливость, эстетически-совершенным, молнийно-прекрасным, но и топорно-ограниченным и духовно-скрюченным ярко-яро-жалой ненавистью ко всему живому и небывалым к нему презреньем, кое оценивалось как следствие высоты души, синоним ее.
Ошибка главного героя критской поэмы – считать, что самосознание, сознание, сознательность, личность и самость суть едва ли не синоним Я, пусть и высшего. Даже таким образом понимаемое Я – с одной стороны то, что поначалу способствует вышесказанному, но после мешает. Как и Люцифер, царь Я. Приобщение его чарам поначалу дарует динамику, но после попадаешь в капкан и прозябаешь в статике и – в слепоте…
Личность не связана с Эго: этого не мог понять М. Бытийствование – вне и над Эго. Личность – вне и над Эго. Бердяев, большой знаток и ревнитель личности, персоналист, сообщает нам в «Философии свободы»: «Ибо личность есть онтологическая реальность, она входит в иерархию онтологических реальностей. Личность предполагает реальность других личностей и реальность того, что выше её и глубже её. Личности нет, если нет ничего выше её. В номиналистическом индивидуализме личность разлагается и распадается. В нём так же атомизируется личность человеческая, как атомизируется нация, государство, церковь, космос, Бог. Если нет никаких реальных целостей, то нет и реальной целости личности, она разделяет судьбу всех реальностей в мире и падает вместе с ними. Если нет Бога, то нет и личности человеческой. Личность связана с универсализмом, а не с индивидуализмом».
Ошибка главного героя критской поэмы – считать, что презрение – следствие высоты души. Что презрение, что злоба – всего лишь болото, кружение по кругу, самозамкнутое и бесцельное (и весьма затратное при том). Сказанное не в меньшей мере относится и к пылкой любви (М. к Деве), к омрачению, которое произошло с ним после видения Люцифера, который потому и ослепляюще светоносен, что лишает жертву ее света, вбирая его в себя и делая ее темной, и к прочим аффектам, которыми он был поистине богат; но богатство сие есть бедность, сила сия есть слабость. Чем больше мудрости – тем меньше злобы, гордыни и презрения.
Вершины более высокие, чем дарует Люцифер, суть чистое познание и суть чистое творчество, когда разделение всего и вся на мерность и гнозис снимается в соединении обеих частей; то – мерный гнозис. Который уже не борется с миром, но его воспевает, будучи по праву над миром.
Природа – женщина, и женщина – природа; плети она достойна только тогда, когда забывается, то есть себя – землю – начинает ставить выше неба; когда женщина скромна, только тогда она – уже не только материя, ею может являть себя божественное.Но женщина знает любовь и добро, а природа не знает ничего, и находится в лоне несвободы и зла: инстинкта, особливо страха и ненависти.И лишь Человеком она одухотворяется, становясь символом много высшего ее.
И что менее всего понятно было самому М. (и не было понятно старой душе, когда она писала критскую) – так это, что он сам есть часть природы, – сколь ярко и яро бы ни противополагал себя ей. М. – черная дыра, божественно-тупо вбирающая в себя все вокруг. Природа – и живая, и неживая – тоже божественно-тупа. Для одних она – храм, для других – мастерская, для него она была мишенью для борьбы – в себе и вовне себя. Но выше борьбы не только презрение, ибо выше последнего позитивно-деятельное умиление пред нею – не слияние с нею и убогое растворение в ней, не наивное ее обоготворение, не вандальски-хищническое ее расхищение, но восхищение ее чистотой, невинностью, слабостью: этим происходит одухотворение природы, возведение ее до символа4. Бытие над природой в неизмеримо большей степени представлено, скажем, бытием буддийского монаха или подлинной творческой познавательной деятельностью (не важно, воспевающей природу или даже ее проклинающей), чем в случае М.
М. – не только часть природы (и нелучшая часть ее), но и часть мира: инфернальная ее часть. От того желающая уничтожить мир, что не способна видеть в природе символы тамошнего, надмирного и умиляться ею.
Ошибка главного героя критской поэмы – в неверном ответе на неверно поставленный вопрос: «За что любить тело – за его ли бренность иль за то, что он губитель и потолок воли?»; ибо тело есть та почва, из которой вырастает цветок духа, и без почвы быть он не может; и часто на навозе растения растут лучше, от чего навоз, впрочем, не перестает быть навозом. – В здоровом теле, конечно, духа немного, вопреки известному античному изречению, но и чистый дух, оторванный от всего, самообожествленный – лишь поезд, съехавший с рельс. – Вполне справедливо отрицая мир, историю, плоть, мораль, счастье – короче, человеческое, слишком человеческое – в силу гипертрофии одних страстей с гибелью страстей других – он вместо того, чтобы попасть прямиком в божественную ночь, попросту споткнулся, надломив себе и – Криту – шею, застряв высоко, но не слишком. М. –взбесившийся дух, когда плоть служит милостью духа погублению и плоти, и мира, и духа в конце концов. Почитая сие в самоослеплении вершиною – при том вершиною единственно-наивысшей. Важно также, что речь идет не о служении духу, не о стяжании духа, но о покорении духу, жертвенному вверении себя – духу, покорности – духу, безо всякой мысли о том, что это за дух, от кого он и куда ведет. – Развитые духовные учения благодаря стяжанию духа учат тому, чтобы дух служил человеку, как и его плоть, разум, душа, даже иные страсти, что в сумме не даст духу сойти с ума в самоослеплении.
***
Популярный исследователь (и практик) буддизма и нейробиологии О. Цендровский так говорит о ненависти к плоти: «За что любить грязь? За то, что из нее вырастает лотос. Не нужно любить или ненавидеть. Нужно понимать и высвобождать свою природу в свободе.Великое заблуждение состоит в том, что желание в смысле жажды и наши аффекты нужны для творчества и уж тем более счастья. Последние расцветают за их пределами. Это и есть подлинное освобождение от плоти, от ее аффектов, высвобождение сидящей внутри нее энергии.То же, что делает нас счастливыми, раскрывает наши высшие творческие возможности. Это так даже с нейробиологической точки зрения. Путь туда лежит через остановку бесполезного шума ума и его разрушительных или бесполезных актов. Они подрывают энергию, концентрацию и вместе с тем мучат».– Отметим, что, хотя мысли местами спорные, они отчасти применимы к большинству.
Гностицизм в этом уступает буддизму: у него нет позитивной программы. Либо есть, но чисто религиозная вера в посмертие, в трансцендентную плерому (своего рода Царствие Небесное исторических христиан).
***
В случае М. речь идёт о таком оскудении и умалении души и духа – после встречи с Девою, – что все внешнее (да и немалая часть его самого) предстаёт чуждым, а не своим, вызывает ненависть, идиосинкразию, с неизбежным маниакальным желаньем уничтожения всего и вся, вокруг чего и крутилось его бытие, как белка в колесе, ибо все – чуждое, а потому оно давит и мешает его Я. – Вместо расширения себя до мира, когда все – твоё и ты – все, – предельное сужение себя до точки. Желающей быть последней точкой. А вышла лишь клякса. Жирная клякса.
Вместо вставания в полный рост высотою в вечность – падение в бездну – из одного, временного безвременья в – иное, вечное – безвременье.
Я на вершине своей становится Всем. У М. – наоборот: он становится Ничто.
И хотя прав Шеллинг, говоря, что «наивысшая жизнь принимает здесь облик смерти и только лишь сквозь многие преграды прорывается к самой себе», и сказанное применимо к случаю М., но все это не отменяет сказанного до и после.
М. – отказавшийся от судьбы царя слепых, от всего, что в мире, обездоленный вечный сирота, переполнявшийся ненавистью и разрушительными гневом и злобою. Это менее всего отказ от мира и менее всего независимость от него. Это борьба с миром средствами ниже мира, казавшимися надмирными: вместо преображения, которое куда сложнее. Борьба сверх-гопника, сверх-анархиста, почти Антихриста, который крушит все, что не его, а не его – все. – Трудно представить себе большую кражу, чем ту, что совершила Дева. Говоря бердяевски, она лишила его и материальной, и духовной собственности. Он – духовный lumpen. Житель духовной пустыни, голый пустынный призрак. Предельный анархист за тысячелетия до анархизма.
Дева соделала его нищим, который думал, что он богаче всех и вся. – Самоослепление в обличье прозрения. Утрата духовного стержня в обличье преумножения оного. Порабощение в обличье освобождения. Восстание хаоса против космоса (в смысле древних греков) в обличье восстания надмирности, неотмирности против мира. Бездна зияющая в обличье горней отчизны. Тьма в обличье света. Наконец, падение в Ничто и небытие в обличье роста, подъема, возвышения, взлёта и воспарения. – Таковы дары Люцифера.
М. с тех пор – Ничто воплощенное. И родина его, как и цель назначения, – небытие.
Снова Бердяев (из «Философии свободы»): «Анархизм утверждает свободу рабства у зла. Вы, анархисты-освободители, не знаете свободы нового Адама, во Христе рожденного. Ваша анархическая свобода есть последняя судорога старого Адама, ветхого природного человека. Истинно свободный духом не может быть анархистом, ему некого и нечего свергать. Анархическая настроенность – рабья настроенность. И истинно стремящийся к освобождению не может быть анархистом,– он прежде всего хочет освободить себя от своей собственной низшей природы, от власти над ним темных стихий <…> Но, поистине, Христос – освободитель, и свобода там, где дух Господень <…> Вы сами не будете знать, что вам делать. Вы ощутите смертельную тоску и скуку пустоты, ужас небытия. Вы сами предпочтете рабство этой пустой свободе. И рабство не заставит себя долго ждать. Пустая, бессодержательная свобода мгновенно переродится в рабство. Вы будете рабами самих себя и подобных вам и всей непреображённой и непросветленной природы. Анархизм не знает истинной свободы, как социализм не знает братства <…> Вы думаете, что вы восстаете и бунтуете во имя личности, во имя бесконечной её свободы и её обоготворения. Но это – страшный самообман. Бытие личности предполагает границы и различения, предполагает охранение от бушующего безликого хаоса. Свою окончательную свободу личность обретает не в произвольном снятии всех границ и различений; не в допущении в себя темного, всеразрушающего хаоса, а в космическом и историческом строе и ладе. Человеческая личность и человеческая свобода неразрывно связаны с иерархизмом <…> Анархическая свобода – не реальная свобода. Анархическое сознание не знает истины, ведомой мудрецам человечества,– той истины, что человек – микрокосм. Если бы вы знали эту сокровенную истину, то прекратили бы ваши внешние бунты и восстания. Сознавший себя микрокосм не может бунтовать против космоса. Он освобождает себя раскрытием в себе космоса. Вот в чем высшее достижение человеческой свободы <…> Анархизм должен придти в конце, как внутренняя кара, как конец всего пути, отпавшего от духовного центра. И, поистине, в анархизме есть какой-то предельный соблазн. Преодолев его, человечество окончательно выйдет к истинной жизни <…> Пределом анархизма может быть лишь самая страшная деспотия, лишь самодержавие какого-то ложного бога, который восстанет над поднявшимся хаосом».
Этот ложныйбогвсегда – Дионис; всегда, но не в случае М. Дело в том, что Бердяев говорит об обычном анархизме и анархисте; такой анархизм, по мнению автора «Философии свободы», дионисический; анархизм М. – особый: люциферианский. Но следующие слова, относящиеся к Дионису, вполне применимы и к Люциферу: «Несет ли он с собой свободу, освобождает ли он личность, ведет ли он человека ввысь? Нет, неограниченное самодержавие этого бога разрывает личность, ввергает человеческий образ в темную, безликую пучину»5.
«Хаос хочет опрокинуть космос, являясь в обличии добра, в обличии духа свободы. И чтобы противостоять обманам и иллюзиям анархизма, необходимы мужество и зрелость духа, необходимы глубина знаний и ясность созерцания. Не творческий дух подымается в анархизме. И подлинное творчество человека не может не противиться анархизму»6 – эти слова русского философа бьют в самое сердце сущности М.
Вместо созидания – овладевания стихийными силами природы и ее обуздания милостью духа с отеческим к ней отношением, с добрым господством над нею – разрушение и саморазрушение…Лишь такого рода созидание было бы бесспорной победой и торжеством духа. М. же лишь одну – природную срединную стихийность – подменил другой: люциферианской невменяемостью, хтонической и хаотической, той, что родом из нижней бездны, из черно-красной расщелины. Не он сам, но ему подменили – очи, сердце, дух. И виной тому жёстко-дуалистическое учение, согласно которому, среди прочего, духовное не обитает в мире, мир – препона, и пребольшая, горним обителям, где все сплошь духовно.
Праведная ненависть – лишь ненависть. И зло праведное – лишь зло. Борьба с миром несёт в себе многое от мира, она приковывает к миру; вспоминаются несколько цитат:«Никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она» (Дхаммапада); и: «...весь диалог этот сводится только к одному: я — небо, вы — земля. Юношеское, дух, но дух еще слишком человеческий, неосознанный. Может, «я — небо, вы — земля» и правда, так скорее всего и есть. Но дело неба — быть небом, а не не-землей. И всякий суд небесного над земным земным же и становится. Тогда этого не видел совсем. Чем больше судишь землю, тем больше в нее врастаешь <...> Борясь с землей, врастаешь в землю. Сколько ни вырывай сорняки, вырастут новые, такие же. Здесь нужно менять саму почву, или – выздоравливать отсюда» (С. Пономаренко).Борьба сия озлобляет, и ею озлобленный есть ещё большее зло, чем то, против чего он восстаёт.
М. – большее зло, нежели Крит (вернее, Крит как часть природы), который ему казался великим злом, ради уничтоженья которого можно и душу было продать. Вместе с тем М. неАнтихрист, ибо последнего вижу я как сверх-ариманца – настолько ариманца, что он уничтожает все – но на ариманический лад, а не лад М. То есть все утягивает в болото и бездну плоти (а М. утягивает в небытие, в хаотическое довременное ничто, в рассеяние максимальной энтропии, что была прежде всех век, добытийную).
Вместо победы одного зла над другим, мы видим уничтожение обоих видов зла: друг другом. Если быть более точным, то трех видов зла: ариманического (низы, люд), иалдаваофьего (линия дворца, Акеро) и люциферианского (М.). И все – как прежде, ну да, снова во зле. Но в зле более низкого типа – в хаотическом, хтоническом.
Путь в столь алкавшиеся им выси лежит через очищение и упразднение в сердце своем всех – и негативных, и позитивных – раздирающе-страстных клокочущих чувствований. Бесстрастием поправ страсть. И освободившись – от дольних страстей, рядившихся в надмирное. Надмирность – лишь в просветлении и преображении.
***
Приведем несколько важнейших цитат Бердяева: «Нельзя взять насилием Царства Христова и нельзя вместить его в ветхую природу, в то время как пришествие этого царства означает преображение ветхой природы и благодатный переход из царства насилия в царство свободы».
«Существуют объективные основы общественности, глубоко заложенные в природе, в строе космической жизни. Строй общества не зависит от злого произвола тех или иных классов общества. Общество есть явление природы, и закономерность его связана с закономерностью природы. Общество благодатное, побеждающее природную закономерность, принадлежит уже иному плану, иному измерению; оно есть четвертое измерение общества по сравнению с теми тремя его измерениями, в которых протекает закономерная социальная жизнь. Но общество трех измерений имеет объективные, природные основы, и в них нужно искать объяснения страданий и несчастий в нашей социальной жизни. С более глубокой точки зрения, сама объективная необходимость в общественной жизни имеет духовный и моральный смысл. В ней действует божественная правда, преломленная в темной и греховной природе. Корни человеческих бедствий и человеческой нужды заложены в греховной природе человека и мира. Греховная природа подвластна суровой закономерности. В царство свободы может войти лишь преображенная и возрожденная природа, не только природа одного человека и человечества, но и всего мира и целого космоса. Перед человеком поставлена трудная задача победы над природой и овладения её стихийными силами, регулирования их для высших космических целей. Бедность и нужда человеческих обществ связана прежде всего с низкой степенью победы и овладения стихийными природными силами, с зависимостью от этих природных стихийных сил.
<...> В самом восстании против основ социального строя во имя справедливости есть религиозная ложь, порождающая злые чувства».
М. признаёт, что «их не изменить». Но он плохо пытался! Самое сложное, сверхчеловечески сложное, а потому самое достойное, было бы: их полюбить; и милостью любви, быть может, и изменить.
Не прав он и в предельном своем акосмизме, не допускающем Отчее начало в мире сем. И в силу слепоты и невменяемости не видит он в здешнем отблески и символы нездешнего. О неверности такого мировоззрения хорошо сообщает нам Бердяев:
«Прорыв Абсолютного в наш природный и исторический мир и прорыв к Абсолютному из нашего природного и исторического мира говорит о том, что никакого замкнутого, изолированного и самодовлеющего «мира сего» не существует. В «мир сей» могут входить силы иных, высших миров, энергии онтологические, равно как из «мира сего» могут быть выходы и прорывы в иные, высшие миры. В нашем мире, в нашей природной и исторической жизни возможно чудесное, возможно благодатное перерождение, возможно освобождение от тяжести мира, от бремени истории, возможен разрыв железной цепи закономерности <...> Историческая действительность не есть замкнутая действительность, не есть тюрьма под железными затворами. Существуют прорывы в исторической действительности в высшую духовную действительность, переливы энергии трех измерений в четвертое измерение. Эти прорывы нарушают все рационалистические учения об историческом процессе, разбивают все закономерности рациональных социологий. В мировом и историческом процессе действуют не только имманентные ему духовные силы, но и силы таинственные и мистические, не поддающиеся никакому учету: и благодатные, и темные силы <...> И высшие творческие достижения исторического процесса были прорывом из мира иного и в мир иной. Несоизмеримость между Абсолютным и относительным, между Царством Божьим и историей нельзя мыслить как замкнутость сферы относительного, как изолированность истории от высших реальностей. Относительное является в самом Абсолютном, оно полагается самим Абсолютным. На этом основано оправдание относительного и права относительного. Относительное внутренне необходимо для раскрытия полноты Абсолютного. Поэтому не может быть относительное оторвано от Абсолютного и противополагаемо ему. Нельзя мыслить внеположность мира относительного миру абсолютному <...> В какой-то неизъяснимой глубине исчезают все противоположности и все внеположности, снимаются все антиномии. Вовне же направленное, к миру обращенное сознание наше всегда натыкается на ряд непреодолимых антиномий. Эти антиномии как бы охраняют сокровенность и таинственность жизненной глубины. Вглубине духовной (не душевной) жизни человека дается и раскрывается Абсолютное, мы погружены в абсолютную действительность, мы не рабы мира, не во власти царства относительного. Лишь в проекции нашей жизни вовне представляемся мы безраздельно принадлежащими царству относительного. Внашей обращенности к глубине мы принадлежим иной действительности, мы сопричастны Царству Божьему <...> Тайна отношения двух миров в человеке и человечестве есть тайна Христа, тайна Его явления в этом мире. Явление Христа в мире и было единственной и неповторимой точкой прорыва самого Бога в этот природный мир. Сэтим прорывом несравнимы и несопоставимы все другие творческие прорывы, к которым применима категория множественности и повторяемости <…> Бессмертие раскрывается и в глубине каждого мгновения земной жизни».
И: «общество есть создание природы, а не человеческого произвола, и представителей этой школы готов он признать основателями научной социологии. Тогда, хотя в частичной и ограниченной форме, но всё же была обнаружена связь человеческой общественности с совокупностью природы. Для религиозного сознания эта объективная основа общественности, эта природная в ней закономерность есть выражение греховности человеческого мира. Мир, лежащий во зле, должен быть подчинен закономерности. Иначе злой хаос опрокинет всякий миропорядок, уничтожит всякий космический лад. Вэтом откровении закона для природного и общественного порядка есть своя моральная правда, изобличающая первородный грех. Нельзя изнасиловать природу. Нужно искупить её грехи».
***
М. в конце бытия своего ещё менее свободен, чем малые сии, бесконечно-серые, а не темные, малые делатели малых дел. – Ловушка Люцифера: маня возможностью становления личностью, на деле – заманивает в безличную и безликую трясину, где теряешь не только голову, но и сердце и даже голос (несмотря на громогласные крики): М. говорит не своим голосом после встречи со Светоносцем; его голос (и не только голос) отныне – не его голос, у него теперь ничего своего. М. – послушное орудие Люцифера, утонченного возжигателя, но тотчас же и гасителя личности: на миг возжигая свет, ослепляя им, он гасит его, и жертва…видит ещё меньше, чем ранее. – Духовная пассивность в обличье активности. Обделенность творчеством и созиданием, духовная ущербность и перманентная убыль во всем в обличье духовной гиперактивности, клокочущего избытка. Небытие в обличье сверх-бытия. Рабство у темных, черно-красных страстей. Одержимость – ведь сеяние смерти ещё далее от преображения здешнего и от тамошнего как такового, чем…здешний мир. – Люцифер – кукловод, М. – дергаемая кукла с мечом, направляемым Люцифером. М. – не сын, но пасынок Вечности, отрыжка ее, ее пес, лающий на…мир тем охотнее, что в себе несёт его: в потугах угодить хозяину, доказать свою собачью преданность. М. – не рефлекс тамошнего на здешнее, но скорее рефлюкс Вечности, ее энурез.
М. следовало бы не грозить кулаком в небеса, но…обернуться и узреть кукловода; осознать тотчас же, что его глаза – не его глаза, его душа – не его душа; его слова – не его слова; осознать потерю Я; и узрев и осознав – разрубить нить, с ним связывающую. М. разрубил нить с Девою, которая есть анти-София, противоположность Девы и Музы Вл. Соловьева и Блока, ибо она – от Люцифера, но, когда последний явил себя светом, М. не распознал его и потерял все. В первую очередь зрение. Отметим, что если София, согласно антропософии, есть риза Христова, то Дева критской поэмы – риза Люцифера.
Крит критской поэмы несёт в себе много зла, много низости и лицемерия в его верхах. Он заслуживал кары. М. и его дело – заслуженная кара Провидения. Что не отменяет всего о М. сказанного. – «Так, с древних времен иерархическая власть царя и жреца не только водительствовала народы и вела их к свету, но и задерживала творческое движение. Слишком часто иерархия царства и священства становилась во враждебное отношение к свободному пророчеству. И всякий раз, когда слишком много грехов накоплялось за началами иерархическими и не исполнялся долг излучения света его носителями, снизу подымались темные хаотические волны и грозили смести общественный космос, уничтожить всякий космический лад в общественной жизни. Иерархия царства и священства должна давать простор и свободу пророческому духу, иначе вырождается она в мертвящее законничество и получает заслуженную кару»7.
Отметим, что М. по совершенно особенной судьбе своей – казалось бы прямая противоположность тех анархистов и прочих наглых низов, о которых говорит Бердяев, но это во многом кажимость. У М. другие негативные чувствования (и совсем другие причины их), чем у них, от того чувствования сии не менее, но много более негативны.Таким образом, это отнюдь не отменяет сказанного философом.
Новой душе менее всего хотелось бы принизить М., она лишь хотела показать, что это глубоко губительный – для всех и для вся – путь; путь, которой прошла она сама; на пути этом тебя манит толика свободы, духа и веяний тамошнего, подвешенные пред тобой, как морковка перед лошадью, которые после превращаются в свою противоположность:в обмен на все.
Путь не в вечность, а в никуда. Недаром весьма и весьма мироотречные духовные учения – буддизм, неоплатонизм, гностицизм – не учили о погублении и о самопогублении, самоубийстве как о должном выходе из здешнего. – Египетская поэма есть преломление одной Зари, критская – Заря, но по мере узнания ее – сознаешь, что то не Заря, но лишь зарево - удушающая гарь некоего подземного пожара, инфернального и извечного. И критскую, и поэму египетскую следовало бы наречь отнюдь не «Exorientelux», но «AnteLucem», свет может быть только Христов.
***
Мир без Человека – падение от века и до века, и только Человек есть сосуд божества, чрево его, и только Человеком мир обретает смысл. То, благодаря чему становится ясной и зримой живая связь здешнего и тамошнего, множественного и единого, благодаря чему здешнее впервые обретает оправдание: как законная часть тамошнего. И здешнее пронизано тамошним, а не отгорожено от него стеной. Но требовать от М., первого Я в истории, – это уже слишком: этим займётся древнегреческая философия через тысячелетие после М. Он был ослеплён, и странно было бы от него ожидать зрения и тем паче умозрения. Отметим, что и (намеренно) искажённый гнозис критской поэмы, и гнозис исторический далеки от этого. Нужен конкретный здоровый монизм, а не болезненный дуализм. Дуализм – болезнь Востока. Ближневосточная зараза. В гностицизме («похотливой восточной фантастике», по Блонскому) defactoпочти отсутствует гнозис – знание. Ratio лишь выполняет малую функцию передачи мистического нерационального познания. Которое ищет божественное там, где его нет – вместо того, чтобы видеть божественным умом божественное в здешнем – единое во многом (но не на манер язычников и пантеистов, ведь речь идёт об акте идеации). Ещё более неверна т.н. «восточная философия», в которой нет ни филии, ни софии, где вообще ничего нет.
***
Душа новая родилась отречением: от мировоззрения критской поэмы как от страшного сна (даже в отношении природы, не говоря о прочем). Зло –это когда одним злом тщишься победить другое, которое кажется злом большим. Минойский Крит даже в изображении поэмы –не столь дурен, чтобы его самоупоенно уничтожать (и себя вместе с ним), да и создатель мира (называемый главным героем с легкой руки некоей Девы слепцом, царем слепых) явно совершеннее достаточно при том совершенного мира —лишь в сатанинской гордыни может показаться иначе. В той сатанинской гордыни, когда собственная слепота не сознается: милостью собственной слепоты. – Умиление бесконечно-слабым, ранимым, беззащитным существом – неизмеримо выше любых уничтожений зла ради призрачного (и как правило мнимого)добра. Ибо второе –чувство вполне земное, а первое –вполне небесное. И не только пассивное умиление, но и активное, отечески-доброе, великодушное отношение к «малым сим», к их слабости, духовной трусости, узости, низости, убожеству и т.д., проявляемое не только в словах, но и в делах. Любые недодачи от "малых сих" в свой адрес я по-прежнему воспринимаю как должное и того более - как желанное и надобное.
В том и заключается подлинная надприродность, что единовременно оказываешься противоположностью и хищника, и жертвы; как и духовность – не в материальном богатстве или поволенной или вынужденной бедности, а в свободе от материи, когда вечные истины и неотмирность избирают вовсе не от неудачливости в миру и порою вопреки удачливости в нем, которой не гордятся, а воспринимают стоически спокойно, как и ее противоположность, – и к удачливости, и к неудачливости относятся как к незначащему, этим их ничтожа; человек духа показывает превосходство духа, попросту – а не натужно – не замечая материю; только это можно назвать человечностью, а ее обладателя – Человеком, который может быть счастлив, имея совсем «мало»; это «малое» - в сущности своей есть самое дорогое, что не купишь за деньги. Человечность такого рода немыслима без неотмирности и от своего рода чистоты души, которая неотмирностью и зачинается; как уже сообщалось, новая душа ценит в людях больше всего эту чистоту – гораздо выше той же начитанности и даже сверх-начитанности. Пожалуй, даже выше гениальности. – Над парой противоположностей всегда есть третье, образующее собою вершину треугольника. И только это третье и есть вершина подлинная, ибо оно есть то нечто, что собою объемлет и в себя вмещает и обе противоположности, и то, что между ними.
Путь в никуда – видеть в природе только заданность. Тупик. Мерно повторяющиеся по кругу проклятия природе – падение еще большее, чем сама природа с ее мерностью.Именно творчество (даже с воспеванием природы) – выход из природы.
Я, Личность, самосознание - это природа, возвысившаяся (и возогнанная) до того, чтоб быть средством познания себя самой; но она столь возвысилась в пневматике, что он имеет право себя не считать природою. Но имея на то право, пневматик должен идти далее - принципиально далее: в познание и дух - говоря гессевски - не важно, в материнское начало (душа - в ее вершине) или в начало отцовское (дух).
Еще раз: не природа высока, но бытие над природой; и М. по-прежнему единственный прозревший средь тысяч слепцов; он по-прежнему – вершина, но с большим креном в сторону (Люцифера); та вершина, на коей долго не задержишься и остается лишь пасть: в небытие, забирая с собой по пути все обстающее; вершины более высокие – от Люцифера свободны. Люцифер рождает лишь hybris, за которым неминуемо следует ate – зло порождает лишь зло (погубление и самопогубление).Одним словом, люцифериана - столь же опасная вещь для пневматика, как ариманика для человека плоти.
Но прежде, чем мы продолжим говорить о Люцифере, Аримане, Иалдаваофе и Христе, я бы хотел привести пространные выдержки из первого романа Гессе, одного из последних цветов германского романтизма, показующие не единственно верное, но вполне возможное – романтическое и по-немецки пантеистическое – отношение к природе:
«Многие говорят, что «любят природу». Это означает, что они не прочь время от времени вкушать ее общедоступных прелестей. Они отправляются на прогулку и радуются красоте земли, вытаптывают луга и возвращаются, не преминув нарвать целые охапки цветов, чтобы вскоре выбросить их или сунуть дома в вазу и тут же забыть про них. Так они любят природу. Они вспоминают об этой любви в погожие воскресные дни и сами умиляются своему доброму сердцу. Они могли бы и не утруждать себя, ведь «человек – это венец природы». Да уж, венец!..Итак, я с все большим любопытством смотрел вглубь вещей. Я слышал многоголосое пение ветра в кронах деревьев, слышал грохот скачущих по ущельям ручьев и тихий плеск кротких равнинных потоков, и я знал, что все эти звуки суть язык Бога и что понять этот темный, дивный Праязык – значит вновь обрести утерянный рай. Книги молчат об этом; лишь в Библии есть чудесное слово о «неизреченных воздыханиях» живой твари. Но я чувствовал, что во все времена находились люди, которые, как и я, пленившись этим непонятным, бросали свои каждодневные заботы и искали тишины, чтобы послушать песнь творения, полюбоваться полетом облаков и в неотступной тоске молитвенно протянуть руки навстречу вечному. Отшельники, кающиеся грешники и святые…» (Гессе Г. Петер Каменцинд).
Возможно познание природы: это безусловно принципиально выше отношения к природе М.; возможна и любовь святого ко всему живому, которая, кстати, есть подлинное преодоление своей природы, природного в себе: «Еще прекраснее, мудрее и в то же время по-детски доверчиво и просто выразил это святой Франциск. Я лишь тогда понял его до конца. Объяв своей любовью к Богу всю землю, растения, звезды, животных, ветра и воды, он опередил средневековье и даже Данте и нашел язык безвременно-человеческого. Он называл все силы и явления природы своими возлюбленными сестрами и братьями. В зрелые годы, приговоренный лекарями к прижиганию лба каленым железом, он сквозь страх истязаемой, тяжелобольной плоти благословил это ужасное железо как своего «возлюбленного брата, огонь». И: «Но сильнее всего мне хотелось вложить в ваши сердца прекрасную тайну любви. Я надеялся научить вас быть истинными братьями всему живому и так преисполниться любви, чтобы, навсегда позабыв страх перед страданием и даже перед смертью, вы могли спокойно и по-родственному встретить этих суровых посланцев судьбы, когда они придут к вам» (Гессе Г. Петер Каменцинд).
Говоря об отеческом отношении к природе, я вовсе не имею в виду современное западное помешательство на песиках, кошечках и прочем подобном, либеральничанье-обезьянничанье, которое оборачивается падением в звериное в том смысле, что и сам становишься частью природы, променивая божественное свое первородство и искру духа на бытование букашкой, пластмассово-уютное и комфортное. Это еще дальше – вниз по ариманической лестнице, – чем обычная неолиберальная, читай социалистическая, уравниловка. – Нет, я имел в виду в той же степени иное, говоря об отеческом отношении к природе, как говорю об ином и в отношении становлении личностью, ведь речь идет вовсе не о неолиберальном пути, который есть не путь, а распутье и хождение по кругу, в центре которого покоятся главные святыни любого пластмассового новодела: мелкое плотяное счастье, комфорт, конформизм, компромисс и «позитив», а – говоря по-гессевски – о звездах.
Можно, как М., ненавидеть пение птиц и запах цветов, справедливо видя в этом токование в первом случае и половые органы во втором, можно тяготиться ими и их даже ненавидеть, и это, бесспорно, выше, чем из подлинно человеческого пасть в звериное, променяв божественное первородство свое на комфортную ариманику; любоваться ими, имея тонкий глаз и чуткое ухо – выше; но еще выше…познавать их (и не только их, а, с позволения сказать, все). Ненавидеть и только ненавидеть заданность и мерность, короче законы мира, вместо познания – путь неверный, ведущий к пропасть люциферики, лишь отдаляющей от высшего, что доступно человеку, – познанию. Которое единственно и подлинно принципиально возвышает человека над природой, даже если сам познающий в личной своей жизни любит природу и природность.
Тезис (природа) – антитезис (люциферическая борьба с природой) – синтез (познание, культура).
***
Отметим, что многажды в этой статье критикуя гностицизм, новая душа не отринула гностическую триаду пневматик-психик-гилик, перекочевавшую и в историческое христианство. Триада эта есть прекрасный инструмент понимания человеческого бытия, триада истинна в отличие от многих положений молодецки самоуверенной психологии, самоуверенно-наглой, как науки якобы о душе (на деле – о теле). Вполне научное, если угодно биологическое, а не спекулятивное, подтверждение того не слишком гуманистического факта, что люди уже и по природе не равны во всем в чем только можно и в чем нельзя (и в какой степени!), ценное тем, что разным местным новоделам релятивировать гностическую триаду пневматик-психик-гилик, сводя ее к чему угодно, лишь бы лишить ее объективного и конкретного содержания и характера, более невместно. – Да, именно так: слова Василида о том, что пневматик из рода немногих отличается от тех, что от рода многих, как люди отличаются от свиней и псов, с недавних пор имеет вполне научное объяснение, с которым лучше считаться, если не хочешь проиграть дважды: в первый раз отрицая духовное неравенство – и уже поэтому пребывая на дне, в другой же раз – показав упорное свое незнание невежды (как правило, еще и невежи), что лишает возможности со дна подняться и выплыть из ариманического болотца, вместо сего лишь "пробивая очередное дно". Вот это научное подтверждение истинности гностической триады от проф. С. Савельева: https://www.youtube.com/watch?vSWbYvnD2--I&featureemb_logo. Более подробно см. об этом в прочих – печатных – его трудах.
***
М. - зло, но зло менее всего типическое, имеющее мало общего с Мефистофелем или иными обликами зла; но будучи нетипическим образчиком зла, всецело укладывается в один довольно известный закон: зло всегда уничтожает само себя.
Сказанное видно не только на личностном и межчеловеческом уровне, но и если взглянуть на историю, особливо историю Японии 20 столетия. Позволительна такая аналогия: бытие М. - японский или германский империализм, воплощённый в единичной судьбе, во всяком случае именно в отношении агрессивного, мужественного, беспримесно-люциферического духа. Который всегда - через спирали ада - ведёт к Ничто. Что личность, что нацию. Куда ведёт путь вполне созидательный, когда мощные негативные энергии преобразуются в мощные позитивные (по большей части, увы, лишь позитивненькие) показывает история двух этих стран после ВМВ.
Над дихотомией злой силы и доброй кастрированности лежит третье, вбирающее в себя силу от первого и доброту от второго.
***
Что, думно тебѣ — судъ правишь, пришлый? Не къ лицу пришлому о святыхъ нашихъ порядкахъ судить да рядить, — вторили ему тѣ, что постарше. — Къ тому жъ, думать вѣдь не велѣли, неугодно оно. Пусть, говоритъ, люди вящіе думаютъ — то ихъ забота. А для насъ умъ-то — во смиреніи, а не въ думахъ. Ищи кротости, чтобъ не дойти до пропасти; возносяся — смиришься, а смиряясь — вознесешься. Не вороши, говоритъ, бѣды, коли бѣда спитъ, бѣда бѣду родитъ — третья сама бѣжитъ. А нынь бѣда бѣдой бѣду затыкаетъ. Мірская волна — морская волна, сегодня такъ, а завтра эдакъ, всѐ само собою перемѣнится.
Раузер М. К истории одного рождения и одного заката
О критскомъ исповѣданіи, вѣрованіи и объ иныхъ знай: всѣ они выдуманы создавшимъ, дабы обозначить дольнихъ своихъ слугъ; онъ окрестилъ ихъ богами и каждому далъ свое владѣніе. Поклоненіе богинямъ и богамъ — плодъ извѣчно-гніющаго міра, костыль для потерянныхъ, матерь печали, сердце Зла, прибѣжище поверженныхъ (они суть добыча Смерти и Судьбы, и будетъ имъ по низости ихъ), опора безъ-опорныхъ, надежда безнадежныхъ, надстройка надъ лавками мѣнялъ, крыша надъ головами царей и царедворцевъ, но не только: оно также и основа, и колонны всякой дольней общественности, наилучшій изъ слугъ ея, то, чѣмъ стоитъ земля и земное, и послѣднее – порожденіе одной премірной ошибки и объятый тьмою Лабиринтъ зла, по коему блуждаютъ потерянные слѣпцы, почитая себя обрѣтшими и зрячими; и олухами Матери (и матеріи) преисполненъ міръ. Потому, — говорила Она, сіяя ярче Солнца свѣтлѣйшаго, — насколько вѣруютъ они въ боговъ, вѣруютъ въ вѣру, вѣруй — въ себя, вѣруй въ крѣпость свою: вѣра въ боговъ есть вѣра въ невѣріе въ себя. Поистинѣ: Ложь, Обманъ, Коварность прикрывается божественнымъ, рядясь въ бѣлыя, яко снѣгъ, его ризы. Продали бѣдняки духа (они суть чада вѣка сего — нарицай ихъ такъ, какъ и надлежитъ) Голгоѳу свою за тридцать сребрениковъ: каждому въ задаткѣ дана Голгоѳа...».
— «Что есть Голгоѳа, о Свѣтоносная?» — изумленный, вопросилъ я Еѐ.
— «Она — непрерывность, совершаемая до конца міра: то, что будетъ вѣка спустя, и единовременно то, что всегда было, есть и будетъ: въ сердцахъ немногихъ. Знай: бытійствовать, жительствуя подлинно, означаетъ быть пригвожденнымъ къ Голгоѳѣ; бытіе высокаго — есть Крестъ на Голгоѳѣ. Да, такова воля создавшаго, что стези благородства суть стези слезъ, терновый вѣнецъ и Голгоѳа. Мною реченное есть Четверица, или крестъ бытія; ибо Четверица та — крестъ: на днѣ, внизу – Ариманъ, вверху — Отецъ — вершина креста и самый крестъ; слѣва – Іалдаваофъ, а справа – Люциферъ. Помни: духи всеразящіе играютъ людьми, и нѣтъ такого человѣка, въ комъ не взыгралъ бы одинъ изъ Четырехъ.
<...> Бытіе всего высокаго — тяжелые, горькіе пути, прорывающіе — сердцемъ идущаго ими — ковы слѣпого бога... Но бытіе твое — уже — счастливѣйшее: оно — лучъ: сквозь тьму, но и одинокая виноградная лоза: въ пустынѣ. Твое призваніе столь огромно, что я затрудняюсь описать его.
Раузер М. К истории одного рождения и одного заката
