За кадром. О скрытой работе нашей психики E-Book

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Герои книг на приеме у психотерапевта: Прогулки с врачом по страницам литературных произведений

Клаудия Хохбрунн, Андреа Боттлингер

Теплая чашка в холодный день: Как физические ощущения влияют на наши решения

Тальма Лобель

Хорошие плохие чувства: Почему эволюция допускает тревожность, депрессию и другие психические расстройства

Рэндольф Несси

Больше чем желание: Разговоры с психологом о сокровенном

Шарлотт Фокс Вебер

Книга хороша тем, что знакомит нас не только с историями клиентов, с важными научными положениями и объяснениями работы психологической травмы, но и с самим психологом — Светланой, живой, профессиональной, одаренной, с глубоким внутренним миром, устойчивостью и самоиронией, которая обычно является отличным признаком душевного здоровья и гарантирует увлекательное чтение и улыбку, что немаловажно для книги о работе с травмой.

Ирина Млодик, психотерапевт, кандидат психологических наук, автор книг по психотерапии, в числе которых — «Книга для неидеальных родителей, или Жизнь на свободную тему», сооснователь площадки «Место, где можно»

Если ваше душевное равновесие расшатано, а в отношениях с другими людьми больше вопросов, чем гармонии с безопасностью, но у вас пока не получается дойти до психолога — смело начинайте изучать книгу Светланы Джексон «За кадром». Именно изучать (я не ошиблась в термине). Это произведение не получится пролистнуть за один вечер. Наполнение книги погружает в глубинные механизмы работы человеческой психики, которые описаны доступным языком и приправлены юмором.

Книга увлекает разнолинейностью сюжета. Психология — это наука, но она про людей и для людей. На страницах «За кадром» Светлана гармонично совмещает истории своих необычных клиентов с личным опытом и рассматривает психологические проблемы героев через призму науки. Книгу интересно читать не только потому, что она жизненная, а еще и потому, что в ее героях можно увидеть себя. С поддержкой профессионала вам с ними по пути к позитивным изменениям.

Желаю читателям наслаждения от процесса саморефлексии и жму руку коллеге Светлане Джексон с благодарностью за честный профессиональный труд.

Алина Адлер, психотерапевт, клинический психолог, писатель, автор книги «Ты в порядке. Книга о том, как нельзя с собой и не надо с другими»

Книга «За кадром» — многоуровневая, в ней рассказывается сразу несколько историй, которые различаются по жанру, но объединены общей темой — травмой эмоционального пренебрежения (или неглекта)… Автор говорит нам, что мы, выросшие, можем многое изменить: залечить свои раны, научиться замечать и уважать собственные чувства, сделать для себя то, что не смогли сделать наши родители. Это непростой и долгий путь, но это возможно! Книга дает вдохновение и надежду.

Анна Акопова, психолог, журналист

Для меня эта книга стала одной из лучших книг про психологию из тех, которые я читала.

Екатерина Киселева, продакт-менеджер в IT

Мне нравится, что совершенно не важно, знаком ли читатель с персонажами фильмов, о которых пишет автор, читатель сам становится героем этой книги. Сколько раз я восклицала: «Ну, точно!» и «Да-да, и что же, с этим делать?!».

Анна Коновалова, врач

Эта книга берет тебя на руки и шаг за шагом возвращает тебя тебе. Здесь истории переплетаются с таблицами, а сложные процессы раскладываются на ладони буквально на пальцах. Исчезает чувство, что психотерапия — это магия, но появляется понимание, как именно она работает, и уверенность в себе.

Соня Нецветаева, коуч

«За кадром» — это словно объятие близкого человека, дающее теплое чувство поддержки и принятия. Невероятно искренняя, увлекательная, грамотно структурированная книга, которая подарит читателю кладезь бесценных знаний о работе нашей психики, отношениях с собой и другими, регуляции и терапии.

Элла Камалова, административный координатор

Песоченским и Джексонам

Если океан может успокоиться, сможешь и ты…

Найира Вахид

Об авторе

Светлана Джексон — психолог и арт-терапевт. Получила психологическое образование в Санкт-Петербургском государственном университете и в Северо-Западном университете (Northwestern University), США. Практикует 12 лет. Специализируется на работе с психологической травмой, применяет в своей практике психодинамический подход, EMDR (терапию переработки), элементы терапии принятия и ответственности. Живет и работает в США.

Автор интересуется нейропсихологией и всем тем, что происходит за кадром нашего сознания. Любит проводить время с семьей, смотреть черно-белые и цветные фильмы, исследовать творчество и отдыхать на природе. Все это нашло отражение в ее книге.

Светлана верит в силу отношений и в то, что отношения с собой и другими должны быть безопасными. В своем блоге «Атлас отношений» (your-atlas.com)она рассказывает об эмоциональном неглекте (пренебрежении эмоциями) и психологической травме. Ее задача — помочь взрослым выйти из-под влияния эмоционального неглекта, пережитого в детстве, чтобы они могли начать следовать за тем, что действительно важно.

Написать Светлане можно по адресу: [email protected].

Вступление

Наша жизнь полна закадровых историй. Пока вы наливаете себе чай или кофе, общаетесь с друзьями и близкими, работаете, шуршите листьями под ногами, пишете сообщение в мессенджер или комментарий под постом в соцсетях, вдыхаете запах свежей травы, перегоняете прохожих, опаздывая на встречу, ваше сердце обновляет кровь, легкие насыщают тело кислородом, каждая мышца сокращается и расслабляется, зная свое дело. Каждый орган за кадром вашего сознания выполняет свою работу.

С какой скоростью будет биться ваше сердце, когда вы открываете письмо от начальника, насколько глубоким или поверхностным будет ваше дыхание, когда вы общаетесь с соседкой или когда возвращаетесь из офиса, — за все эти процессы работы внутренних органов отвечает автономная нервная система. Это часть нервной системы, задача которой — поддерживать постоянство внутренней среды организма, гомеостаз. А делает она это за счет того, что приспосабливает работу внутренних органов к изменениям окружающей среды. Так, она собирает информацию о нашей безопасности и при необходимости либо немедленно реагирует на угрозу, либо дает нам возможность отдыхать и переваривать события нашей жизни.

Автономная нервная система незаметно работает за кадром сознания и не поддается нашему контролю и волевым усилиям: мы не можем заставить желудок не переваривать только что съеденный ужин, легкие — не насыщать тело кислородом, а сердце — биться быстрее или медленнее. Также мы не можем повлиять на то, будет ли какое-либо событие восприниматься нашей автономной нервной системой как опасность. Но зная, как именно работает нервная система и как истории о нашем внутреннем и внешнем чувстве безопасности, которые она собирает, влияют на наше самочувствие, мы можем открыть себе дорогу в закадровую жизнь нашей психики и дорогу к… нет, не более счастливой, но более гибкой и открытой жизни.

На ту информацию, которую собирает автономная нервная система, и на наши реакции влияет то, в каких условиях мы росли. Например, если за кадром нашей жизни продолжает крутиться тема эмоционального неглекта (пренебрежения эмоциями), с которым мы сталкивались в детстве, это продолжает влиять на нас в настоящем, если не придавать ему значения. В книге «За кадром» я говорю о том, как эмоциональный неглект возникает в жизни ребенка, как он действует на автономную нервную систему и на кропотливый и незаметный процесс сбора историй о нас самих, наших возможностях, окружающем мире и о том, как это сказывается на взрослой жизни.

Я рассказываю и о своей закадровой жизни — жизни психолога-иммигранта. Важное послание тут заключается в том, что психологи не супергерои, которым при получении диплома вживляется чип дзена, а обычные люди, которые грустят, злятся, устают, ищут баланс между работой и личной жизнью, психуют в пробке, теряют парные носки и прячут от детей фантики от только что съеденных шоколадных конфет. Обыденные и забавные истории из моей жизни, которые вы найдете в книге, показывают, что у психологов такие же механизмы нервной системы, как у всех, но, главное, мы знаем: наши реакции нормальны и у нас гораздо больше сил управлять своей эмоциональной жизнью, чем мы порой думаем.

Еще одна линия книги — закадровая работа психолога с клиентами, только в роли клиентов я представила себе известных киногероев. Я вообразила, как им пришлось бы на самом деле жить с теми историями, которые мы видим в кино. А что бы произошло, если бы эти герои пришли ко мне на консультации? О чем бы я с ними говорила, через какие переживания им пришлось бы пройти, а главное, что бы произошло с их историями? У этих героев разные вопросы и трудности, они из разных культур, но их объединяет одно — эмоциональный неглект в прошлом и стремление перестроить отношения с собой.

Часть I

Город без света: что такое эмоциональный неглект

Глава 1

Закон сохранения энергии

Апрель 2016 г.

Я смотрю на список дел и вижу важную задачу: «записаться к врачу». Простая задача, которая потребует затрат энергии, достаточных для запуска ракеты на МКС. Мне придется сесть и написать текст своего сообщения в блокноте, потом прогнать его в переводчике, чтобы свериться, правильно ли я использовала вспомогательные глаголы и артикли, потом несколько часов откладывать этот неуклюжий звонок, потом вслух потренироваться с котами, получить от Стэнли поддерживающее «мяу», наконец собраться с силами, взять телефон и вдруг вспомнить, что есть совершенно неотложное дело, например протереть шкафчики, дождаться времени «15 минут до закрытия» — когда либо ты звонишь прямо сейчас, либо уже придется отложить до завтра (ведь надо же быть человеком и не заставлять людей работать в оставшиеся 10 минут рабочего дня), набрать нужный номер и одеревеневшим голосом сказать на английском в трубку: «Здравствуйте. Я бы хотела записаться на прием». Услышать жеваное: «Мэм, я вас не понимаю. Повторите еще раз». Повторить. Услышать ответный вопрос. Попросить повторить вопрос снова. И еще раз. И еще разок… Понять вопрос, ответить… Ответить еще на несколько вопросов. Выдохнуть, поставить мысленно галочку о выполненной задаче и безумно устать.

До того как я стала психологом, вышла замуж и перебралась через Атлантику на другую сторону света, я жила в Санкт-Петербурге и шесть лет проучилась в электротехническом университете. Из этих шести лет я вынесла следующее: а) первые два года ты работаешь на зачетку, а следующие четыре года она работает на тебя; б) свое главное знание о законе сохранения энергии: энергия ниоткуда не возникает и никуда не исчезает, а переходит из одной формы в другую.

Ни физическая, ни психологическая энергия не может возникнуть из ничего и исчезнуть в никуда, она может лишь менять свое состояние. Мир вокруг нас и наша психика работают по одним и тем же законам. Если мы использовали энергию впустую, если она перешла в обиду на коллегу, в ярость на кассира, который работает недостаточно быстро, в тревогу о том, что подумает троюродная тетушка, значит, мы заблокировали эту энергию и в нужном месте на нужное нам дело использовать ее уже не удастся. Если мы потратили весь заряд на то, чтобы совершить один звонок, оставшуюся часть дня приходится сидеть в темноте.

Понимание связи между психологией и физикой, знание закона сохранения энергии помогло мне справиться с переездом в другую страну. Я обнялась с родителями в аэропорту Пулково 30 сентября 2015 года, вытащила из чемодана «Введение в психоанализ», ибо перевес, насмотрелась фильмов за почти сутки перелетов и 30-го же сентября 2015 года прибыла в США на луизианскую землю. В Америке меня встретил Город легкости.

Big Easy — Город легкости, Большой беспечный — так называют самый крупный город Луизианы, Новый Орлеан. Это название описывает медленный и расслабленный стиль жизни города, который отличается от ритма Большого яблока — Нью-Йорка. Новый Орлеан — это про легкомысленное, непринужденное отношение к жизни, которому здесь предаются джазовые музыканты и местные жители.

А что, если ты не отсюда? Если фраза Ça c’est bon, что значит «Это хорошо» на незнакомом каджунском языке, распространенном здесь, вызывает смущение и озадаченность? Да и кто вообще эти каджуны, о которых ты никогда не слышала? А что, если самые простые вещи, такие как поход в магазин, запись на стрижку по телефону или заполнение документов у врача, не дают расслабить межбровную складку? А что, если нужно заново выстраивать свою профессиональную идентичность и добавлять совершенно новую — «иммигрант», — неустойчивую, как младенец, который только что научился сидеть? А что, если Город легкости превращается в Город напряжения и стресса, где каждый шаг, каждое действие — это какой-то Гераклов подвиг, и если преследуют мысли: «Геракл, вообще-то, был везунчиком, у него этих подвигов было всего двенадцать, а моему списку не видно и конца». А что, если внутренний город, некогда полный жизни и энергии, постепенно становится городом без света?

«Для жизни нам нужна энергия. Для работы нашей психики нужна энергия. На что уходит моя?» — с этими мыслями мне пришлось искать места ее утечки. Оказалось, что переезд был для меня про стыд. Тот сковывающий липкий стыд, который никак не дает начать танцевать вместе с другими в городе, созданном для танцев.

Еще из своего технического образования я помню задачки по физике на параллельное и последовательное соединение проводников. Здесь важно учитывать, что в цепи не должно быть разрывов. Чтобы внутри нашей психики энергия текла свободно, там тоже не должно быть разрывов. Когда мы живем своей привычной жизнью, мы можем не замечать разрывы в своей цепи и не видеть, что ток по ней уже давно не идет. В моем случае именно переезд заставил тут и там мигать красные лампочки: «Здесь разрыв». И помог мне обратить на это внимание.

Обязательно ли нужен переезд, чтобы это увидеть? Нет. Это может быть новая работа, увольнение, начало новых отношений, расставание, свадьба, развод, 30-летие, 40-летие и так далее — любое большое событие, которое выбивает из обыденности и помогает посмотреть, как мы используем нашу энергию и действительно ли она уходит на то, что нам нужно. Показателем разрыва в цепи может быть и отсутствие больших событий — отсутствие чего-то ценного в жизни, чего-то стоящего, неуловимого, того, что так трудно сформулировать. Когда пытаешься подобрать слова, а потом машешь рукой, чтобы поскорее завершить этот неудобный разговор, ведь они все равно не поймут. «Да и я сам(а) толком тоже», — проговоришь уже про себя.

Такие разрывы в цепи, которые мешают свободному движению энергии, говорят об эмоциональном неглекте — комплексной травме, которую многие из нас несут из детства. Именно эта травма влияет на нашу способность управлять энергией.

Энергия в широком смысле — это то, что двигает вперед. В нашем случае это способность человека меняться, расти и взаимодействовать с окружающим миром. Энергия появляется, когда психика проживает чувства и эмоции, и на это же самое проживание психике нужна энергия.

Яак Панксепп и Люси Бивен в книге «Археология разума» (The Archaeology of Mind) рассказывают о семи эволюционных инстинктах, или системах, в которых содержатся ключевые для каждого млекопитающего виды энергии.

Все эти семь видов энергии важны. Это основа нашей жизни. И важно, чтобы энергия текла по этим семи проводам свободно и доходила до необходимых нам точек. Как в огромном компьютере, где у каждого провода свое назначение и место.

Бывает, с нами происходят события, от которых провода сбиваются в один большой клубок, так что невозможно понять, какой провод куда ведет. Кто-то сразу сдается, даже не пытаясь распутать этот узел из проводов, и оказывается в месте обесточенности и бесконечного спада энергии. Кто-то же начинает панически дергать то один провод, то другой, тыкать ими куда придется, злиться, что ничего не подходит, и кричать: «Кто вообще придумал эту шайтан-машину?!» И то и другое не полноценная жизнь — в полноценной жизни мы открыты, проживаем эмоции и гибко реагируем на события. Отсюда и важное правило: наша энергия берется из гибкости. А достичь гибкости можно, если для начала сесть и размотать перекрученные провода.

Глава 2

Сессия. Было и было…

Если бы на консультацию пришла Ася из сериала «Измены»

Понедельник, 10:00

В часе езды от столицы Луизианы — Батон-Ружа, где я живу, — находится здание психологического центра, в котором я тружусь интерном и набираю необходимые часы практики. Это здание в Новом Орлеане ничем не отличается от обычного бизнес-помещения с секретарями; документами, приходящими по факсу; счетами, требующими оплаты; звонками; брюзжащей кофе-машиной; холодильником; залом для встреч сотрудников и несколькими комнатами. Дверь каждой комнаты всегда закрыта либо изнутри (тогда на ней висит табличка «Тишина, идет сессия»), либо снаружи, чтобы только психолог имел доступ к важной информации своих клиентов. У входа в кабинеты стоят небольшие коробочки, издающие белый шум, который перекрывает конфиденциальные беседы. За вполне обычной белой дверью происходит удивительное и необычное: люди рассказывают о том, что никому в жизни не рассказывали, люди горюют, смеются, делятся страшным и темным, проходят через стыд и чувствуют принятие, празднуют свои победы, обретают свою ценность и учатся смотреть на себя и мир по-новому.

Я интерн с десятилетним опытом работы. С переездом из России в США в моей жизни поменялось многое, кроме любви к профессии психолога. Несмотря на то что мне пришлось начать все как будто с начала и опять пойти учиться и я снова как будто бы на старте, десятилетние отношения с психологией никуда не исчезли. Пока я осваиваю это дело в другой стране и на другом языке, они только крепнут.

Большинство моих клиентов говорят на английском, но иногда попадаются люди, с которыми я могу говорить на родном языке: некоторые находятся в России и я работаю с ними в онлайн-формате, а с некоторыми, такими как Ася, удается встретиться офлайн. Ася живет в России, но недавно взяла творческий отпуск и отправилась в путешествие по миру. Она оказалась в Луизиане, в Новом Орлеане, а потом и у меня в кабинете, чтобы разобраться в своих отношениях.

«Энергия в нашей психике берется из внутренней гибкости, — подумала я перед началом нашей сессии. — А может ли быть слишком много гибкости? Столько гибкости, что сам начинаешь об нее спотыкаться? Вот Ася: у нее муж и три любовника и она живет с какой-то гибкой способностью жонглировать отношениями. Но чем больше я узнаю историю Аси, тем больше думаю, что она пребывает в Королевстве кривых зеркал, где Оля подменяется Яло, а гибкость переходит в бегство».

— Ася, как прошла ваша неделя? — спросила я, как только мы с ней устроились в креслах.

Ася сидела по-мужски: подавшись вперед и широко расставив ноги в некогда модных продранных джинсах.

— Да че, нормально я, — процедила она, и показалось, что она была готова сплюнуть.

Так начинаются все наши встречи. У Аси зашкаливает энергия гнева и самозащиты, темной тучей затмевая собой все. Словно травма в ее истории научила Асю главному правилу: «Носи с собой воображаемую бейсбольную биту и лупи первой».

Я пока не знаю, что именно с ней произошло, и блуждаю в темноте с фонариком в попытках составить карту ее «дома». Как выглядит первый этаж, как выглядит второй, какие комнаты и меблировка на третьем, в какие комнаты ей легко меня приглашать, а какие она пропускает и говорит: «Здесь смотреть нечего». Пока мы, увы, больше ходим по коридорам.

— Колобок… Я от бабушки ушла, я от дедушки ушла… — посмотрела она расфокусированным взглядом, с каким обычно просматривают диафильмы своей жизни.

Внезапно она взглянула на меня, будто кадр, который появился перед ней в эту секунду, был самым болезненным.

— Только я все от своих мужиков бегаю. Вот любовник мой, Никита… Забрал меня и увез к себе, кольцо подарил… Пока ехала, уткнувшись в его кожаную куртку, думала: «Вот оно…» А наутро все — любовь закончилась.

— «Вот оно» — что это для вас?

Это называется распаковка значимого убеждения. У каждого «вот оно» разное, поэтому мне важно понять, какое оно у Аси, а не представлять себе свое.

— Это, милая… когда блевать бабочками охота, — проговорила Ася, не расцепляя зубы. Как пес, у которого ноет лапа. И снова ушла в себя.

От неожиданности моя правая бровь, отказываясь подчиняться левой, поползла наверх. Пока левая пыталась с ней договориться и вернуть ее на место, я стала просчитывать варианты развития событий, словно расставляя шахматные фигуры на доске. F1 на С4: «милая» — это унижение, в ответ на которое я могу пойти в атаку. Мне мат. H7 на F7: могу проигнорировать и остаться висеть боксерской грушей, которую она будет поколачивать с ноги. Шах и мат снова мне.

Так начинаются все наши встречи. Но после того как я прошла школу выживания во время кризиса двухлеток, и трехлеток, и четырехлеток, и так на каждом этапе развития моих сыновей, я нашла свой внутренний дзен. Дети могут мне кричать, что они меня ненавидят, но я знаю, что обращать внимание нужно не на слова, а на то, что за ними стоит. А за ними обычно разочарование, с которым детям совершенно необходимо научиться справляться. И в эти моменты я рядом с ними, чтобы помочь.

За словами Аси тоже стоит что-то другое — в ее случае это боль, с которой она привыкла быть один на один, и стремление никому не раскрывать свою уязвимость. Я не могу контролировать своих детей, но могу выбирать свои реакции. В терапии так же: я не могу контролировать то, что мне скажут клиенты, но могу выбирать, что я с этим буду делать. Напоминаю себе: «Моя задача сейчас не включаться в словесные перепалки, в которые меня зовет Ася, а смотреть в глубину».

— Ася, признаюсь, я люблю ваши яркие метафоры. Только почему-то мне кажется, что это способ стрельнуть в меня пулькой, чтобы я вас оставила в покое. Я вижу, что вам не хочется туда, куда мы движемся.

Она издала полусмешок-полурык. Моя шахматная партия спасена, и я знаю, что дальше наша сессия пойдет с другим настроем.

— Меня ж никто не любит… и я никого не люблю по-настоящему. Уткнулась в спину дэпээсника Никиты — красивый кадр, а дальше титры, титры… И всем как будто хорошо от этой концовки. А наутро оказывается, что нет никакой концовки. История продолжается…

— И ваша история о том, что нужно бежать?

— А че?.. Я люблю бегать, — пожала она плечами.

У меня в голове заиграла песня Florence + The Machine Dog Days Are Over («Мертвый сезон закончился»). Там есть строчка: «Беги быстро ради матери и отца, беги ради твоих детей, твоих сестер и братьев, оставь всю свою любовь и оставь близких позади…» И в конце припева есть строчка: «Тебе не унести все это, если хочешь выжить». Похоже, что в какой-то момент Ася также усвоила урок: близость означает опасность и от нее нужно бежать, а значит, бросай все и беги, беги, беги.

— Помните, мы в прошлый раз остановились на мысли о том, почему мы бежим? Когда боимся… когда нам больно… или когда боимся, что снова будет больно. От какой боли вы бежите?

— Все мужики изменяют. И даже не пытайтесь убедить меня в обратном. — Ася выставила руку в стоп-сигнале. — Они. Всегда. Изменяют, — отчеканила она с убежденностью составителя «Большой советской энциклопедии», не сомневающегося, что информация в ней никогда не устареет.

Здесь так и просился вопрос «почему?» (да-да, профессор Уитмен, я помню, что его лучше не задавать клиентам. Если бы человек знал это «почему», он бы здесь не сидел). Мысленно передав привет моему университетскому профессору, я перевела «почему» во «что».

— Что произошло в вашей жизни, что привело вас к этому выводу?

— Так это, Кирилл, муж-то мой… — залихватски гоготнула Ася, — с Дашкой на даче переспал? Переспал.

— А как вы об этом узнали?

— Так я ж их видела. И не сказала. И замуж за него вышла. И не сказала, — повторила Ася, словно «не сказать» — это была ее самая большая победа.

Я ждала продолжения, но Ася задумалась и не закончила мысль. Ее улыбка стекла с лица, как часы на картине Сальвадора Дали.

— Ася, давайте соберем все это вместе. То есть в вашей истории произошло травмирующее событие — измена. Вам было больно, но вы об этом промолчали тогда и молчали последующие десять лет после того, как вышли за Кирилла замуж. Чтобы наказать его? — посмотрела на нее я. — Или наказать себя?

— Да какая разница? Ну было и было. Прошло же все, — отмахнулась она от меня, как от назойливого шершня.

Каждый хоть раз в жизни задавался вопросом: может не стоит ворошить прошлое? Было и было… Тогда зачем психологи в терапии настойчиво предлагают возвращаться к прошлым болезненным историям?

***

Когда я слышу фразу «Было и было…», вспоминаю о новоорлеанском парке аттракционов «Шесть флагов», который был разрушен ураганом «Катрина» в 2005 году. Снести его или построить заново ни у кого не вышло. Здесь так и стоят грязные скульптуры клоунов с застывшими улыбками, заржавевшие от соленой воды американские горки, побитые ветром карусели; табличку «Парк закрыт в связи со штормом» тоже так и не сняли. Парк остался ровно в том виде, в котором он принял свой удар с Атлантики.

Непрожитые, отвергнутые эмоции застревают в нашей психике так же. Парк вроде бы никуда не исчез, но уже давно не функционирует. Ася тоже вроде бы продолжает есть, спать, ходить на работу с мыслью «было и было», но ни парк, ни она так и не смогли восстановиться, несмотря на многочисленные попытки.

Если в истории человека, произошли события, которые прошлись по нему, как ураган по парку «Шесть флагов», от них идут истории и негативные убеждения, которые живут в сознании в то время, как его разрушенный полуапокалиптический «парк» продолжает стоять. Человек говорит себе: «Я не смогу», «По-другому у меня не будет» и «Мир против меня». Для того чтобы психика человека поверила, что на самом деле может быть по-другому, нужно вернуться в момент, где мы встретились с разрушением, и завершить незаконченный психикой процесс.

Вот критерии, по которым можно понять, стоит ли возвращаться к застрявшим в психике воспоминаниям.

У Аси я вижу страх отношений, верхушка которого — травмирующая измена. Но эта измена, свидетельницей которой она стала, на самом деле не начало ее истории. То, что Ася выбрала остаться в отношениях с человеком, который когда-то причинил ей боль и который продолжал это делать на протяжении следующих десяти лет их совместной жизни, говорит о раннем опыте, который она усвоила из своего детства.

Но даже если мы изображаем, что не видим разрушенный парк, нашим эмоциям, связанным с этим разрушением, все же удается просачиваться и напоминать о себе. Ася, не осознавая свой страх и свою боль, сама первой изменяет мужу и любовникам, словно говоря себе: «Теперь никто не сделает мне больно, потому что я буду всегда на шаг впереди, чтобы сделать им больнее». И сама же не дает себе выйти из положения, в котором застряла.

Когда мы гнушаемся смотреть на разрушенный парк (или боимся это сделать), мы находимся на самой первой стадии изменений — на этапе отрицания. Парк все равно стоит на месте, а поддержание его — заржавевшего и поломанного — требует колоссального количества энергии, которая могла бы пойти на что-то другое.

Наша с Асей задача — перестать бояться ее внутренних разрушений и признать, что от прошлых событий часть ее психики заржавела и застряла в петле времени. Только так она сможет увидеть, что за ее кажущейся гибкостью на самом деле стоит страх, который вынуждает ее продолжать жить в разрушенном парке и бежать от людей вместо того, чтобы идти им навстречу. Только так она увидит, что до сих пор не дала себе шанс осознать свои потери и разрушения. А только по-настоящему осознав их, она сможет двинуться дальше вместо того, чтобы оставлять судьбу парка и свою жизнь в невесомости.

Глава 3

Невидимые раны

Затянула шнурки, вставила наушники в уши и побежала по привычному маршруту. Направо по дороге, снова направо мимо забора с повизгивающей собакой, через небольшую полоску леса и мимо большого школьного поля. «Хочу слушать подкаст? Аудиокнигу? Просто музыку?» Потыкав на бегу в иконки приложений, сбившись с дыхания, поняла, что тишина сегодня вполне подходящий компаньон.

Стоило вернуть себе дыхание, как я задумалась об истории клиентки, с которой сегодня работала. Воспоминание: ей пять лет и она плачет за обеденным столом.

— Выйди из-за стола и вернись, когда приведешь себя в порядок, — говорят ей.

Это воспоминание, как видео в несколько секунд, которое бесконечно прокручивается на заднем плане. И как же это событие интерпретировала детская психика?

«Выйди из-за стола — в самый сложный момент ты должна быть одна».

«Выйди из-за стола — ведь испытывать эмоции плохо и некрасиво».

«Выйди из-за стола — нам не нужны твои слезы».

«Выйди из-за стола — твои эмоции выводят других из себя».

«Выйди из-за стола — ведь ты виновата в том, что испытываешь эти эмоции».

Но эмоции — не то, что можно включить и отключить, когда нам удобно. Эмоции — это нейробиологические реакции на события. В момент, когда мы ощущаем эмоцию, мы уже далеко не в самом начале процесса реагирования, а как минимум на его половине. Останавливать эмоцию в приказном тоне — как пытаться выйти из взлетающего самолета: эмоция от телесных ощущений уже пробралась к лимбической системе и вот-вот будет готова к восприятию сознанием.

Да, нам и другим может не нравиться, что мы оказались в этом самолете, и вообще мы не хотели никуда лететь. Но стоит только признать факт, что мы уже на борту, как появляется возможность выбирать направление полета.

Я бежала и думала о том, какой могла бы быть история этой женщины, если бы ей сказали: «Ты не виновата в том, что чувствуешь». И ключевым в этой ситуации было бы то, что ей предложили бы прожить этот опыт вместе.

Эта история как раз про эмоциональное безразличие, или неглект. И самое удивительное: так же, как эмоции этой клиентки и многих других не замечались в детстве их родителями, само это явление упускалось психологами на протяжении десятилетий. Нанесенные безразличием раны игнорировались, делались невидимыми: все реагировали на них подобно трем обезьянам в японской композиции — закрывая рот, глаза и уши.

Эмоциональный неглект — это череда эмоционально сильных ситуаций в детстве, во время которых наши эмоции считались неважными. Это комплексная травма, состоящая из сотен маленьких, которые, как зеркальные стеклышки калейдоскопа, собираются в картинку: «То, что я чувствую, неважно, а значит, не важен я сам»; «Я чувствую плохие эмоции, а значит, я плохая». Чем больше таких моментов, тем больше напряжения для психики. И в какой-то момент лучшее решение — выставить психологические защиты и сделать вид, что наши эмоции нас не волнуют.

Сейчас появляется все больше исследований, которые показывают, что последствия детского эмоционального неглекта у взрослых сравнимы с последствиями психологических травм у жертв насилия3. Это внутренние шрамы, которые никому не видны, но которые остаются с нами зудящим ощущением: «со мной что-то не так». Эмоциональный неглект — о том, что родитель слишком занят собой: своим нарциссизмом, своей депрессией, своей работой, своим выживанием, своей утратой, своей зависимостью, а эмоциям ребенка не остается места. Опасность эмоционального неглекта в его неочевидности. «Мы же тебя кормим и поим, ремнем не бьем, что тебе еще нужно?» — этот настрой, пропитывающий собой каждую хромосому и впечатанный в код ДНК, передается из поколения в поколение. Но «кормим-поим-одеваем» недостаточно ребенку. Ему нужно обрести ощущение своей ценности, которое возникает благодаря внимательности взрослых к его эмоциональной жизни.

Каждая ли сложная ситуация в жизни ребенка будет травмирующей и приведет к эмоциональному неглекту? Нет. Это зависит от личности ребенка, особенностей его нервной системы, от его взрослых, их реакций. Дело не в том, что в жизни ребенка происходили какие-то эмоциональные потрясения — они происходят всегда, и мы не можем их контролировать, — а в том, что при этом делали или не делали его взрослые. Если взрослые не делают ничего, то в итоге психика ребенка не завершает переработку трудных ситуаций. Это и есть эмоциональный неглект. Представьте, что вы открыли новую вкладку в браузере и ждете загрузки страницы. А теперь представьте, что эта загрузка длится десятилетия: браузер упорно продолжает загружать страницу, хотя она уже давно нерабочая. Тем самым впустую съедается энергия компьютера. Впустую съедается наша энергия. А если таких ситуаций много?

В книге Элизабет Хоппер и ее соавторов «Лечение взрослых, переживших эмоциональное насилие и неглект в детстве: компонентно-ориентированная психотерапия» (Treating Adult Survivors of Childhood Emotional Abuse and Neglect: Component-Based Psychotherapy) эмоциональное безразличие к ребенку описано как отсутствие теплоты, поддержки и заботы. Как это выглядит в реальности? Например, заботящийся взрослый физически не присутствует в жизни ребенка: когда взрослого нет рядом (попал в больницу, тюрьму, или у него другая семья, или он постоянно на службе). Но дело даже не в самом отсутствии, а в том, что у ребенка нет возможности это отгоревать.

— Мам, а где папа?

— Он ушел.

— Мама, я хочу к папе!!!

— Не смей реветь! Ты мужчина или кто? Мы остались с тобой вдвоем, теперь ты моя опора!

В этом случае ребенок лишается возможности быть ребенком и прожить то горе, с которым связан для него уход отца.

Другой вариант, когда взрослый физически присутствует, но эмоционально не находится рядом. Дело может быть в депрессии, алкогольной зависимости, хронических ментальных проблемах или задержке в психическом развитии. Или семья живет в опасном районе, и все силы взрослого уходят на страх, тревогу и попытки защитить себя и семью. Тогда взрослый не может разрешить ребенку бояться, потому что это увеличивает его, взрослого, внутреннюю тревогу, которую он не может себе позволить. Или же родителю-одиночке без какой-либо поддержки приходится зарабатывать на жизнь, и после суток на работе на переживания ребенка сил уже нет.

Еще эмоциональный неглект проявляется в том, что взрослый игнорирует просьбы ребенка о поддержке.

— Пап, ко мне пристают одноклассники.

— Сам иди разбирайся!

И неважно, что их семеро против одного.

Другой пример: взрослый избегает ребенка или же исчезает из его жизни, не говоря, когда вернется. Из серии привести в садик и исчезнуть по-тихому, чтобы не расстраивался.

Речь не о том, чтобы только радовать ребенка и никогда его не огорчать. Достаточно быть с ребенком в его эмоциональном переживании, присутствовать, разговаривать, признавать происходящее, а не…

— Вам помочь? — спросил мужчина, выглянувший из окна автомобиля.

«…Перекрывать эмоции ребенка стыдом», — успел закончить мысль мой мозг.

Пока я бежала и, признаюсь, торопилась в своих мыслях, забывая прочувствовать тело, начал накрапывать дождь. После двадцати лет жизни в Петербурге я все время промахиваюсь с дождем в Луизиане. Этот дождь не из питерских, что может моросить и моросить, и так неделю. В Луизиане накрапывающий дождь в несколько секунд сменяется таким потоком, что даже парктроники у моей машины не дают нормально выезжать из гаража, считая, что я еду в стену.

Где-то на середине моего активного внутреннего диалога дождь окропил меня несколькими предупреждающими каплями, а потом, не получив никакой обратной связи, решил сразу полить, как из прорвавшейся дамбы. «Я ее предупредил», — хмыкнул он.

Когда ты на середине кругового маршрута, есть смысл просто закончить начатый путь: что обратно бежать под дождем, что вперед.

— Вам помочь? Вы потерялись? — повторил свой вопрос мужчина, стараясь найти такое положение открытого окна, чтобы продолжить свое расследование ситуации и при этом не затопить машину изнутри и не пойти ко дну.

— Э-э-э-э-э… Нет, спасибо, я в порядке. Я просто на пробежке! — ответила я настолько воодушевленно, насколько это было возможно.

Но мужчина, похоже, не поверил, что можно хоть сколько-то наслаждаться такой пробежкой, и уточнил:

— Вы уверены?

— Да-да, спасибо! — беззаботно махнула ему я, почти утопая в образовавшейся за минуту нашего разговора полутораметровой луже.

Что меня до сих пор умиляет в луизианцах, так это то, с какой заботой они относятся к другим. Здесь люди не так много гуляют по улицам, и молодая женщина, бегущая в дождь с замутненным взглядом, отягощенным мыслями об эмоциональном неглекте, вполне может вызвать вопросы.

Возвращаясь к стыду как способу воспитания. И способу жизни. В альтернативной реальности после такой ситуации на пробежке я могла бы замучить себя вопросами и предположениями: «Почему этот мужчина так обо мне подумал?»; «Я что, так жалко выглядела?»; «И дождь, и мужчина — они просто сговорились меня добить!»; «Проклятый ливень, у меня, наверное, еще и тушь растеклась по щекам!». Жест «рука-лицо» и итог: «Мне должно быть за себя стыдно».

Стыд у взрослых — это ключевой сигнал эмоционального неглекта. Эмоция, или e-motion, — энергия в действии. Так, за каждой эмоцией стоит энергия, которой необходимо завершить свой маршрут. Когда мы перекрываем эмоции стыдом, мы не даем этой энергии двигаться свободно.

Как еще проявляется эмоциональный неглект у взрослых? Вот доработанный список признаков, приведенный Джонис Уэбб в книге «Почти на нуле» (Running on Empty)4:

«И что мне теперь с этим делать?»

«И что, мне нужно броситься обвинять родителей?»

«Родители делали, что могли».

Да, родители делали, что могли. Можно не обвинять их. При этом эмоциональный неглект влияет на психику ребенка и его чувство ценности, а значит, последствия эмоционального неглекта не уходят сами по себе. Мы словно плывем на корабле с дырявым дном. Можно не обращать внимания, что воды уже по пояс и мы тонем в обвинении и наказании, говоря: «Это со мной что-то не так», «Это я неудачник и ни на что не способен». Так мы, по сути, продолжаем начатое когда-то дело неглекта. Только теперь с приставкой «само-».

А можно увидеть дыры — то, с чем именно наши родители не справились и как это сейчас влияет на нашу жизнь, завести корабль в гавань и провести ревизию судна. Сделать так, как известный режиссер и мим Слава Полунин. Он рассказывал: «У меня есть закон — называется “ноги в воду”». Каждые три-пять лет надлежит сесть на берегу реки, опустить ноги в воду, ничего не делать, сидеть и думать: что ты сделал за эти годы? Зачем? Нужно ли это было делать? Куда ты идешь? <…> То есть нужно понять, что именно и в каком месте неправильно, — это раз. И найти в себе силы сделать из этого места шаг — это два. А это всегда очень больно. Очень непросто. И абсолютно необходимо»5.

Глава 4

Сессия. Когда любить людей слишком больно

Если бы на консультацию пришел Ленни Белардо из сериала «Молодой папа»

Вторник, 13:00

Я открыла ноутбук, чтобы запустить комнату в зуме. Сегодня онлайн-консультация: мой клиент — американец, живущий в Ватикане. Это интригует.

Мужчина в белом церковном одеянии сидел в кресле, похожем на трон. Он бросил на меня взгляд, а потом начал разглядывать свою комнату, словно стараясь не смотреть в камеру.

— Я слушаю, — начал он.

— Вот уж неожиданное начало! — рассмеялась я. — Обычно что-то подобное можно услышать от меня.

— Я знаю о вас.

— Что же вы знаете?

Я внутренне поморщилась от самой себя. Это был не тот вопрос, который я хотела задать. Зачем я вообще пошла в эту тему, какая разница, что он обо мне знает? Но я почувствовала, что растерялась от того, насколько быстро он взял беседу в свои руки. Будто он стер всю разметку с моей дороги, и я теперь не понимаю, где моя полоса движения.

— Лучше расскажите, как вы мне поможете, — продолжил он повелительным тоном.

«Да тут не то что разметка стерта — тут вся дорога перекопана!» — подумала я.

Из пяти фраз, которыми мы обменялись, я уже поняла, что работа с этим клиентом будет непростой. В нескольких фразах он показал, что я должна каким-то образом его убедить и удержать. В нескольких фразах он переложил свою мотивацию на меня. Из этих нескольких фраз я поняла, что поначалу он не будет ценить нашу работу, более того — он будет ее саботировать и с ней бороться, а моей задачей станет удержание границ. Как много можно узнать всего лишь из пяти фраз, из которых никак не складывается диалог.

— Давайте поступим так: чтобы у нас было от чего отталкиваться, вы расскажете, с чем именно вы хотели бы разобраться.

Он молчал. Улыбка затвердела на его лице, как остывшее стекло в мастерской стеклодува.

— Я — глава Католической церкви, папа Пий XIII, — сухо ответил он. И снова замолчал, пристально взглянув на меня.

«Хм… в документах было указано другое имя».

— Поняла вас. Для нашей работы важно, чтобы у нас были равные позиции. Могу ли я называть вас по имени?

— Меня зовут Ленни Белардо, — снисходительно ответил он.

— Ленни? Могу ли я к вам так обращаться?

Он кивнул.

— Сестра Мэри настояла, чтобы я связался с вами.

Исходя из начала нашей беседы, я была уверена, что он не расскажет о своей проблеме, потому что сейчас он играет со мной в «догадайтесь сами». А вот через сестру Мэри, возможно, зайти будет проще.

— И в чем беспокойство сестры Мэри?

— Она считает, что у меня трудности с родителями. Будто я так и не оправился после их исчезновения. И теперь все, что я делаю, — это будто бы для того, чтобы произвести на них впечатление. Глупость, конечно… — Он провел пальцами по плечу в попытке что-то смахнуть. — Недавно, когда я выступал перед народом, мне показалось, что в толпе я увидел родителей, а потом у меня случился сердечный приступ. Но я-то знаю, что это была моя возможность стать еще ближе к Богу. — Он посмотрел наверх.

«Это была моя возможность стать ближе к Богу» — похоже, будто Ленни шел по прямой дороге, а на этой фразе решил резко шагнуть в кусты папоротника. Зачем? Видимо, чтобы обезопасить себя от чего-то болезненного. Ситуация, о которой он рассказал, кажется колоссальным эмоциональным потрясением: словно то выступление перед народом стало триггером6 для его нервной системы и заставило вновь переживать детскую травму. Словно психика вспомнила о боли, и сердце не справилось с нереализованной потребностью в любви.

Слушая клиентов, я обращаю внимание на нестыковки в их речи. Потому что нестыковки говорят о защитах, которые психика ставит в этот момент. Рационализация — одна из таких защитных реакций, которая помогает справиться с неприятными переживаниями, предлагая приемлемое для человека объяснение. «Я упал в обморок, потому что вспомнил свою детскую боль» или «Я упал в обморок, чтобы быть ближе к Богу»? Разница есть. Нужно ли прямо сейчас указывать на это? Нет. Пока я просто наблюдаю и отмечаю, что происходит с Ленни. Я привыкла уважать защиты психики и раньше времени не ломать этот забор. Не случайно же он стоит здесь так много лет.

— Ленни, а что вы сами об этом думаете?

Но Ленни только пожал плечами. Ни больше ни меньше. Полный контроль. Я знаю, что нам еще рано идти к его детской боли, сейчас главная задача — выстроить раппорт, как говорят психологи, то есть контакт, связь. Хотя бы тонюсенькую ниточку…

— Ленни, у меня ощущение, что вы решили давать мне минимум возможной информации, чтобы проверить, разберусь ли я в вашей ситуации сама. Сдаюсь сразу, — развела я руками в попытке показать ему, что здесь безопасное место, где ему не нужно себя защищать. — Без вас не разберусь.

— Я хочу убедиться, что вы лучшая. И что вы стоите моего времени. — Он посмотрел на меня поверх очков.

— Если я сейчас взгляну на вас и прочитаю всю вашу историю, просканировав вас с ног до головы… то я буду лучшей в своем деле? — игриво посмотрела я.

Снова без реакции. Ленни категорически отказывался включаться даже в такую словесную игру.

— Ленни, вы хотите, чтобы я была лучшей. А к себе вы примеряете такое же требование — быть лучшим?

Пиу-у-у-у-у — мой вопрос был похож на выстреливший пустой салют: звук есть, а фейерверк в небе не случился. Ленни не шевельнулся.

Я молчала. Он молчал. Я выдохнула, посмотрела на него и представила картинку: вот он, высокий и статный, стоит на балконе перед народом и… высматривает в толпе своих родителей. По сосудам прокатилась горечь за него: вечное одиночество, необходимость защищаться, потерянность. Эмпатия… Вот то волшебное снадобье, которое поможет мне не уйти с ним в отыгрывание моих реакций.

— Ленни, давайте я вам расскажу, как протекает терапия, и мы сверимся с вашими целями.

— Я и так все знаю.

Ох, разве может он признать, что чего-то не знает… Я представила себе теннисный мячик, который…

— Вы любите играть в теннис?

Он кивнул.

— И я. Когда я только начинала свои тренировки, любила бить мячом о стену. Стена была моим первым спарринг-партнером и, наверное, лучшим: ни одного моего мяча не пропустила, — улыбнулась я, — в любом случае потом наступило время переходить к игре с людьми. Это классное ощущение. Ты бросаешь, тебе бросают. Сейчас я чувствую, что мне хочется бросить мяч вам, я будто пытаюсь сделать удачную подачу, и каждый раз мяч, вместо того чтобы перелететь через сетку, попадает в стену.

— Я и так знаю, как все будет происходить: вы будете задавать мне вопросы, а я буду отвечать, а потом вы скажете, что мне нужно делать.

— Задавать вопросы буду точно. Советовать и говорить, что вам делать, — нет. Это противоречит профессиональной этике и моим личным убеждениям. — Я словно продолжала проводить для него румтур7по зданию с названием «Терапия». — Например, я верю, что все ответы уже есть в нас, нам только нужно найти к ним дорогу. Мы работаем вместе, разбираем, что заставляет вас делать то или иное… или не делать… и вы сами принимаете решение, как поступать с этим дальше. А еще мы исследуем наши с вами отношения… — показала я рукой на него и себя.

— Зачем? — дернулся Ленни, похоже, этого он не ожидал.

— Ведь то, как вы выстраиваете отношения здесь, — мини-версия того, как вы строите отношения там, в большом мире. Я работаю в ключе интерперсонального психоанализа, который как раз говорит о том, что мы учимся выстраивать отношения в раннем детстве, а потом повторяем те же схемы с другими людьми. И порой эти схемы не работают…

— Значит, вы будете учить меня отношениям, — он как-то угрожающе повел правой бровью.

— Не учить отношениям, а исследовать их, — сделала акцент я.

Все больше чувствую, как он пытается поставить меня на пьедестал учителя, чтобы потом с грохотом оттуда скинуть. Стараюсь туда не взбираться.

— А что, если я этого не хочу? Мне не нужны люди, мне не нужны отношения. Единственные отношения, которые меня волнуют, — это отношения с Богом. Я люблю Бога, потому что любить людей слишком больно. — Он снова посмотрел куда-то наверх.

«Вот это было неожиданно», — удивилась я такому самораскрытию, а потом с досадой подумала: «Ну вот почему, почему всегда самое важное всплывает в самом конце сессии?»

— Ленни, я слышу от вас очень важную мысль о том, что быть с людьми вам больно. И я предполагаю, что ваша жизнь в этом случае может ощущаться как что-то мучительное. Ведь мы окружены людьми…

— Я предпочитаю одиночество и беседы с Богом. Я же говорю — мне не нужны люди… Я люблю быть один… — продолжая настаивать на этом, повторил он. — Хотя редко когда остаюсь один. Везде меня преследуют кардиналы, — немного печально добавил он.

Впервые за время нашей беседы Ленни сменил свою властную позу и начал ерзать.

— А что, если мы окружены не только людьми из плоти и крови, но еще и нашими внутренними людьми? Теми, которых мы поместили себе за пазуху, теми, с кем продолжаем говорить, кому продолжаем доказывать, объяснять. Порой эти отношения могут быть даже насыщеннее, чем с внешним окружением. И я бы предложила вам как раз их и поисследовать, что думаете?

— Мое окружение? — Его лицо снова дернулось. — Я знаю только то, что не могу никому доверять.

Внезапно экран погас.

— Эм-м-м-м… Ленни? Вы на связи? — Я задергала мышкой по экрану, пытаясь сообразить, с чьей стороны произошли неполадки.

Ленни снова возник на экране. В тот момент, когда он поправлял свою белую мантию, мне показалось, что его глаза блестели. Ленни прошептал:

— Мне пора. Я не хочу, чтобы кардиналы знали, что я решил пройти терапию, — подмигнул он мне и улыбнулся, как мальчишка, выглядывающий из шалаша, который мы соорудили с ним вместе из подушек.

Меня смутила смазанная концовка сессии: на самом ли деле пришли кардиналы, или он решил спрятаться раньше, чем блеск глаз выдаст его переживания? О чем было это подмигивание в конце, мы что, уже успели объединиться в команду? Но все же внутренне я возликовала. «Решил пройти терапию» звучало как терапевтический контракт.

Что в заметках с сессии? Устала, словно отработала день консультаций без перерыва. Будто он пытается измотать собеседника, чтобы тот не мог на него напасть. Будто его кредо: «Лучший собеседник — измотанный напряжением собеседник». Нарциссическая организация личности, которая стеной защищает его от детской боли. Грандиозность и принадлежность к Богу делает его недоступным простым смертным, а значит, и недоступным для боли. А ее там, внутри него, кажется, неимоверно много. Ощущается его одиночество и отчаяние — в противовес грандиозности решение маленького мальчика больше никогда, никогда не доверять людям.

Глава 5

Автокафе и открытость эмоциям

Переезд в Америку заставил меня решать много новых вопросов. Научиться чихать в локоть, а не в ладошку, использовать чековую книжку, рожать на неродном языке и даже делать заказ в автокафе. Вроде бы удобно: можно остаться в машине, не нужно вытаскивать детей, заходить в кафе, где эти малыши разбегаются, как мартышки…

Но это теоретически. А на практике… Я несколько раз повторяю свой заказ, потом, видимо, сотрудник психует, бросает наушники, фартук и ревет в зал кафе. Но этот вопль, разумеется, мне не слышен (клиентоориентированность и все такое), ему на смену приходит менее фрустрированный8 и более доброжелательный человек, и я в очередной раз дрожащим голосом, все с тем же неизменным акцентом и почти со слезами на глазах повторяю:

— I would like to order a tall cappuccino, a hazelnut croissant, and a blueberry scone please («Я бы хотела заказать большой капучино, ореховый круассан и черничную булочку»).

Фух, вот момент, когда я понимаю тех шотландцев в лифте, которые безуспешно пытаются подняться на 11-й этаж. Двое мужчин заходят в лифт без кнопок, который работает по принципу голосового управления и не распознает шотландского произношения: «Одиннадцатый, одиннадцатый… Одиннадцатый!» — кричат они (Eleven. Eleven… Eleven!).

Мне наконец-то отвечают: «Понял, заказ принят, сейчас все сделаем». И в сердце зарождается надежда, что через несколько минут в моих руках окажется этот несчастный капучино, ореховый круассан и черничная булочка.

Вы спросите, почему так сложно? Юг Америки — это территория со своими обычаями, со своим модифицированным языком и со своим пониманием мира. Здесь совсем немного иностранцев, а что уж говорить про русскоговорящих. В отличие от севера Америки и, например, Нью-Йорка, где русскую речь можно услышать через каждые два метра, в Луизиане русскоговорящих нужно искать с лупой. Плюс приезжим из России и Европы трудно из-за того, что мы говорим на британском английском, который для американского юга звучит крайне экзотично: как если бы я разгуливала в сюртуке и изъяснялась фразами Ивана Грозного из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» (реж. Л. Гайдай, 1973): «Какого Бориса-царя?! Бориску?! Бориску — на царство?! Так он, лукавый, презлым заплатил за предобрейшее?! Сам захотел царствовать и всем владети?! Повинен смерти!» Отсюда и все языковые казусы.

Подъезжаю к окну выдачи заказа: «Вот ваш ореховый капучино! Хорошего дня!» Хмурясь и пытаясь понять, что и в какой именно момент пошло не так, выезжаю на парковку. В голове мысли-выскочки тянут внимание на себя: «Удивительно, что мне в капучино черничную булочку не запихали… А то могли же!»

«Угу, город беспечности… город легкости…» — продолжаю думать я о том, что нет тут никакой беспечности, если даже не можешь заказать кофе без проблем. «Это все мой акцент. Звонить по телефону и делать заказ в автокафе — не для меня». Здесь чувствую, как приближаюсь к своему триггеру: «Иностранка, акцент». Дышу… Потому что это первый шаг, помогающий мне не уйти в темноту, в которую готов погрузиться мой внутренний город. Именно так я могу остаться в окне проживания ситуации. И в этом мне поможет контакт с моей нервной системой.

У нас есть центральная нервная система (головной и спинной мозг) и периферическая нервная система (это нервы и нервные узлы, расположенные по всему телу). Периферическая нервная система делится по типу функционирования: произвольное функционирование — соматическая нервная система, непроизвольное функционирование — автономная. Нас интересует именно вторая — автономная — часть нервной системы, которая контролирует непроизвольные действия, такие как биение сердца и расширение или сужение кровеносных сосудов. У автономной нервной системы есть две ветви: симпатическая и парасимпатическая. Важно, что мы не можем повлиять на работу автономной нервной системы усилием воли, но, зная, как она работает, мы можем понять, почему в ответ на определенные события чувствуем себя и реагируем именно так, а не иначе.

Моя и ваша автономная нервная система трудится на трех уровнях.

«Окно проживания» — мой термин. Дэниел Сигел в 1999 году для определения этой зоны ввел термин «окно толерантности» (the window of tolerance)11. Но мне кажется, что на русском языке «окно проживания» более точно отражает суть этой зоны.

Находясь в этом окне, мы чувствуем себя безопасно и способны отслеживать, что с нами происходит, какие именно эмоции мы испытываем и с чем это связано. Здесь же можно проактивно выбирать, как лучше действовать в связи со своими эмоциями. В этой зоне мы сохраняем свою чувствительность, контакт с собой и миром, хотим поддерживать отношения и выходить на связь с другими. У каждого человека разная ширина Окна проживания, но чем оно шире, тем легче нам справляться с разными событиями и тем легче переходить к эмоциональной регуляции.

2. Уровень мобилизации. На этом уровне активируются все ресурсы организма, адреналин поступает в кровь и мы либо атакуем, либо бежим, либо держимся за других (и торопимся уладить любое недоразумение).

3. Уровень иммобилизации. Режим «Замри» — это переходный режим, когда одновременно действуют силы мобилизации нервной системы и иммобилизации (но иммобилизации чуть больше). Мы чувствуем настороженность, понимаем, что застряли и не можем найти выход из ситуации. Мы оказываемся на уровне иммобилизации, когда перепробовали все активные стратегии; это крайняя точка небезопасности, когда наша автономная нервная система переводит нас в режим Психологической Спячки (коллапса), когда мы уверены, что ничего в случае опасности сделать уже не можем. Здесь же режим «Следуй», в котором срабатывает стратегия подчинения.

В этой триггерной для меня ситуации под кодовым названием «понаехала», когда я ощущаю себя отщепенцем, приезжей, иностранкой и до невыносимости «не такой», я могла бы уйти в режим борьбы: психануть, выплеснуть на сотрудника автокафе ореховый капучино, который мне дали вместо обычного, пойти требовать менеджера и что там еще делают в таких случаях. Но внутри пробегает холод, все начинает покрываться льдом, как в комнате у принцессы Эльзы в мультфильме «Холодное сердце» (Frozen, реж. К. Бак, Дж. Ли, 2013). Моя нервная система замирает и приближается к режиму Спячки. Еще чуть-чуть, и я продвинусь на максимальный уровень опасности и иммобилизации, где закроюсь эмоционально, стану опоссумом, который в случае опасности притворяется мертвым. А потом сверху еще и припорошу это все стыдом.

«Ф-ф-ф-ф-ф…» — выдыхаю и полностью выпускаю воздух из легких. Один, два, три, четыре — считаю про себя на вдохе. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь — задерживаю дыхание. Выдыхаю: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Глубокое дыхание переводит мою нервную систему на уровень безопасности, а значит, я на шаг ближе к тому, чтобы выбраться из Спячки и спуститься к Окну проживания.

Чувствую, как моя автономная нервная система приходит в себя. И я вместе с ней. Мой серый угрюмый февраль, в который я чуть не спустилась, сменяется весной, и я открываю Окно проживания. Как в детстве, вытаскиваю из рамы коричневые капроновые колготки, плотно затыкавшие щели, и застоявшийся воздух комнаты начинает свое движение. Чем чаще практикуешь осознанность — узнавание своих триггеров, тем быстрее их можно отловить и помочь своему окну остаться открытым. Или, по крайней мере, в него — Окно проживания — вернуться.

С одной стороны, есть эмоциональный неглект и он родом из нашего детства. С другой — есть триггеры — ситуации, которые переносят психику во времени и запускают в нас те же реакции, что мы испытывали во время травмирующего события: мы либо излишне мобилизуемся, чтобы сражаться, бежать, замирать или удовлетворять других, лишь бы они от нас не отвернулись, либо впадаем в Спячку. Но дело не в том, чтобы избегать триггеров, а в том, чтобы научиться с ними справляться. Чем настойчивее я возвращаю себя к проживанию, тем больше моя нервная система убеждается, что нет необходимости меня защищать. Мы справляемся.

Как я чувствую, что Окно проживания открыто? Косячный заказ не сбивает с ног, лишая меня значимости и ценности: я могу исправить ситуацию, а могу оставить все как есть, и это не поменяет моих отношений с собой. А еще я готова общаться. Потому что мы, люди, — социальные создания, которые проживают и горе, и радость вместе. Общение помогает нам открывать Окно проживания еще шире. Поэтому пишу сообщение мужу, хохочем вместе, и решаю взять эту историю в серию «Приключения Светы в Америке».

Находясь в Окне проживания, я могу выбирать, как поступить: сделать новый круг по автокафе и попросить восстановить заказ или остаться с ореховым капучино и узнать, понравится ли мне новый вкус. Мое тело не ушло в Спячку и способно чувствовать. Делаю глоток: «А он хорош!»

Значит, чек-лист этого утра таков:

 ореховый капучино;

 отсутствие стыда;

 открытое Окно проживания;

 а следовательно, уши и сердце, открытые историям клиентов.

Глава 6

Сессия. Эмоциональный буй

Если бы на консультацию пришла Марло из фильма «Талли»

Среда, 17:00

Я выглянула в коридор, чтобы проверить, на месте ли мой следующий клиент. В зоне ожидания уже сидела женщина. Она запрокинула голову на спинку кресла и… спала? У нее был открыт рот, тонкая струйка слюны стекала по подбородку. Она всхрапнула, проснулась от собственного звука, рукавом вытерла слюну, протерла глаза и посмотрела на меня.

— Вы знаете шутку о том, как мать пришла к психологу со словами: «У меня проблем нет. Мне бы просто выспаться»? Это про меня, — не растерялась она.

— А я вас очень хорошо понимаю. Выспимся вместе? — расхохоталась я в ответ.

Все, связь двух мам налажена.

Когда мы устроились в креслах, на этот раз в кабинете, я продолжила:

— Кроме желания выспаться, с чем еще вы пришли?

— Меня зовут Марло, у меня трое детей. Дочка Сара, сын Джона и новорожденная… Мия.

Последнее имя она произнесла с какой-то другой интонацией.

Я вспомнила эти ночи с новорожденным. Есть такая английская шутка: «Один говорит: “О, я вижу свет в конце тоннеля!” — а другой: “Это не конец тоннеля, а движущийся навстречу поезд”».

Так и я воспринимала это время с новорожденным, когда в восемь часов вечера понимаешь, что это не конец дня, а только начало бесконечно тянущегося тоннеля без проблеска света в конце. Нескончаемые часы кормлений, подгузников, криков, кряхтений, причмокиваний, попукиваний, засыпаний и пробуждений. Когда твердишь себе как мантру: восемь вечера, десять, полночь, 1:50, 3:45, пять утра, 6:50. Подъем.