Erhalten Sie Zugang zu diesem und mehr als 300000 Büchern ab EUR 5,99 monatlich.
- Herausgeber: N&И Publishing
- Kategorie: Geisteswissenschaft
- Sprache: Russisch
В самый разгар «фельетонистической эпохи» и – единовременно – «ариманического грехопадения», в столетие Революции кровяной, похоронившей на долгое время идеализм и с успехом положившей во прах всё высокое, всё элитарное, я пожелал возродить на началах новых журнал символистского толка дореволюционного образца, журнал для немногих, ничего общего не имеющий со «штемпелеванной культурой»; журнал, зачинаемый веяниями Серебряного века - последней творчески цветущей эпохой русской словесности и подлинной интеллектуальной культуры. Альманах - всецело модернистского толка и по преимуществу литературно-художественно-философской направленности; он воплощает мысль не в застывших и косных её формах, но в формах активных и преобразующих. Традиция, по одному меткому высказыванию, есть передача огня, и культура подлинная прорастает не в каталогизаторской деятельности (вернее, попросту: пустодействе) современной гуманитарной науки (скажем, в пустопорожней деятельности институтов философии), которая по большей части есть не что иное, как обреченное на забвение комментаторство, изначально мертвое, не в деятельности наших традиционалистов, что без традиции, фундаменталистов, что без фундамента, равно и не в новодельности постмодерна, - но в живых словах живых, творчески продолжающих те или иные культурные традиции. – Творить, а не вторить (как комментаторы), быть, а не иметь (в смысле Фромма). Речь идет об образцах высокого слова, ничего общего не имеющих с беллетристикой и фельетоном, этими порождениями мастеров общедоступного, но родственных всему высокому – от мифического Орфея до последних, единичных образцов высокого в XX-XXI вв. Сказанное означает: не философия (ныне лишенная эстетического измерения), не наука (не ведающая истоков собственных), не искусство и не поэзия (лишенные философских глубин, слишком мелкие и неглубокие часто, слишком часто), не мистика (забывшая о трезвой осмотрительности), - но синтез: философии, науки, поэзии, искусства, мистики.
Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:
Seitenzahl: 556
Veröffentlichungsjahr: 2023
Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:
Ähnliche
Северный крест
III
Своевременные искры вневременного
Журнал для немногих
Альманах
основан Михаилом Раузером
Михаил Раузер – создатель «Северного креста», главный редактор, автор
Иван Ивлев – редактор
Илья Поклонский – редактор, автор
Северный крест III, Михаил Раузер
©N&И Publishing, Петербург 2023. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
ISBN 978-3-9886-5465-6
Аннотация к альманаху "Северный крест"
В самый разгар «фельетонистической эпохи» и – единовременно – «ариманического грехопадения», в столетие Революции кровяной, похоронившей на долгое время идеализм и с успехом положившей во прах всё высокое, всё элитарное, я пожелал возродить на началах новых журнал символистского толка дореволюционного образца, журнал для немногих, ничего общего не имеющий со «штемпелеванной культурой»; журнал, зачинаемый веяниями Серебряного века - последней творчески цветущей эпохой русской словесности и подлинной интеллектуальной культуры.
Альманах - всецело модернистского толка и по преимуществу литературно-художественно-философской направленности; он воплощает мысль не в застывших и косных её формах, но в формах активных и преобразующих. Традиция, по одному меткому высказыванию, есть передача огня, и культура подлинная прорастает не в каталогизаторской деятельности (вернее, попросту: пустодействе) современной гуманитарной науки (скажем, в пустопорожней деятельности институтов философии), которая по большей части есть не что иное, как обреченное на забвение комментаторство, изначально мертвое, не в деятельности наших традиционалистов, что без традиции, фундаменталистов, что без фундамента, равно и не в новодельности постмодерна, - но в живых словах живых, творчески продолжающих те или иные культурные традиции. – Творить, а не вторить (как комментаторы), быть, а не иметь (в смысле Фромма).
Речь идет об образцах высокого слова, ничего общего не имеющих с беллетристикой и фельетоном, этими порождениями мастеров общедоступного, но родственных всему высокому – от мифического Орфея до последних, единичных образцов высокого в XX-XXI вв. Сказанное означает: не философия (ныне лишенная эстетического измерения), не наука (не ведающая истоков собственных), не искусство и не поэзия (лишенные философских глубин, слишком мелкие и неглубокие часто, слишком часто), не мистика (забывшая о трезвой осмотрительности), - но синтез: философии, науки, поэзии, искусства, мистики.
Михаил Раузер
Вместо введения
Памяти Евгения Анучина
РаузерМ.
EX ORIENTE LUX:
Преломление одной Зари, или о солнцепоклонниках
Поэма в прозе
Посвящается:
- Илье Поклонскому, моему другу
- Станиславу Пономаренко, псалмопевцу пустых небес
* * *
Ярко солнце блещет, —
Взор к земле прикован,
Тленной красотою
Разум очарован.
Потемнеет небо,
Звёзды загорятся, —
Смело в бесконечность
Думы устремятся.
Солнце — лжи источник,
Обольстивший очи;
Правда — собеседник
Бодрствующей ночи.
Ф.Сологуб1
И светорукое солнце лучилось невидимо из красноглазого облака; и синерукий восток поднимал свою тускль.
А.Белый
Солнце закончило свой путь, подобно герою.
Шиллер
Солнце должно погрузиться в море, чтобы на следующий день снова излить новую жизнь; жизнь наша должна увянуть, чтобы нас вернуло к жизни более высокое, духовное воскресение.
Ницше
Мир есть сумерки абсолютного, которые сгущаются тем больше, чем глубже он погружается в свое бытие
С.Булгаков
<...> Дальний путь развитья:
Чрез мысль — в бессмертье <...>
Случевский К.К.
Vixerunt fortes ante Agamemnona2
Гораций
Чем более любишь ближнего, тем более ненавидишь дальнего; и
наоборот. Мы любители дальнего, потому ненавистники ближнего
Галлер «О происхождении зла» (пер. Карамзина)
Известна диада: мужчина — Солнце, женщина — Луна; и дело Солнца здесь — искать Луны и тьмы её. Но раз мы имеем дело с Солнцем, нет никаких диад; есть лишь неумолимое единство, или даже единствование. Солнце не ищет Луны — Солнце ищет того, чтобы ничего не искать. Солнце Солнцем делает не Луна, а огонь его, огонь самосожжения. Нет Солнца, которое не умирало бы ежесекундно. Солнце есть то, что избрало судьбу сгорать. Солнце есть вечное самоубийство; и это самоубийство священно.
С. Пономаренко
Мне привиделось какое-то чёрное Солнце в небесной пустыне и кровавый шар над землей. Подступает ночь, — подумал я — и ночь будет ужасной. Что же случится, когда люди заметят, что Солнца больше нет?
Ж. де Нерваль
Часть I. Мери-ра
Больному сердцу любо
Строй жизни порицать.
Всё тело хочет грубо
Мне солнце пронизать,
Луна не обратилась
В алтарную свечу,
И всё навек сложилось
Не так, как я хочу.
Кто дал мне это тело
И с ним так мало сил,
И жаждой без предела
Всю жизнь меня томил?
Кто дал мне землю, воды,
Огонь и небеса,
И не дал мне свободы,
И отнял чудеса?
На прахе охладелом
Былого бытия
Природою и телом
Томлюсь безумно я.
Ф.Сологуб
И вот он взошел, вечно юный древний бог солнца; бессмертный титан, как всегда беспечный и неутомимый, воспарил, неся с собой несчетные радости, улыбаясь своей опустелой земле, своим алтарям, колоннам своих храмов, которые судьба разбросала перед ним, словно сухие лепестки роз, мимоходом бездумно сорванные с куста ребенком и рассеянные по земле...утренние ветерки вот-вот унесут нас, превратив в спутников святого солнца, которое сейчас всходило под купол небосвода, величавое и ласковое, наполняя нас и Вселенную, как по волшебству, своей силой и своим духом.
<…> О благостное светило, ты, что без устали движешься там, в вышине, в своем необъятном царстве, наделяя и меня частицей своей души, посылая лучи, которые я впиваю! Хотел бы я быть счастлив по-твоему!<…> Сынов солнца питают их подвиги. Они живут победой, черпают бодрость в собственной душе и радость в своей мощи.Гёльдерлин Ф. Гиперион
Как свеча, таял день, и как свеча, день погас, заступают уж звезды на лоно небес, и спит Земля ока Бога, милый Та-Кемет3, в объятьях ночи, и покамест не объявилось просияние Твое на светлеющем небосклоне, восстающем из мрака; проснется вскоре всякое око: дабы лицезреть красу Твою. Воссияешь Ты – и будет день. Но еще ночь.
Старые мои очи не видят, как прежде, как тогда, когда был я близ Тебя, единый Твой друг и сподвижник, о Солнце4.
Укрепляюсь я, вспоминая глас Твой! Буду жить им, покуда живо тело мое и когда умрет оно, о властитель небосклонный!
Укрепляюсь я, вспоминая зрак Твой! Буду жить им, покуда живо тело мое и когда умрет оно, о властитель Обеих Земель.
Укрепляюсь я, вспоминая зрак Твой! О, как услаждается сердце мое – Тобою, о поддерживающий творение Йота, Собою обновляющий мир!
Твоим произволением да дашь Ты мне век добрый в созерцании доброты Твоей повседневно непрестанно,о вознесшийся к Солнцу, ибо и сам Ты - Солнце!
Твоим произволением да дашь ты выходить Солнцу утром из преисподней, о солнцеликий!
Твоим произволением да дашь ты созерцать Диск, когда воссиявает Он в высоте небес, повседневно непрестанно! И насыщаться, богатеть, тучнеть – Им.
Во имя Твое буду я жить, покуда живо тело мое!
Вечно вековечно5 душа моя и по смерти тела будет вспоминать имя Твое!
Глас мой неложен, ибо от Тебя и во имя Твое исходит он из сердца, о бог добрый, о бог единственный! Уста мои с правдою, о В-Правде-Живущий!
Хвала Тебе, о Солнце, Владыка дней, Творец лет, Царь веков!
Хвала Тебе, о Солнце, даровавшее Правду, вечную, величайшую, небывалую под Солнцем!
Хвала Тебе, о Солнце, явившее всякое око6, а прежде его создавшее, давшее ему после все потребное для жизни и сообщающее ему радость<…> Я пью вино доброеиз бывшего двора Йота – в Твою честь, о Ушедший, я, слуга божий первый, великий среди видящих Йота в доме Йота в Ax-йот7, как меня величали в иные времена. То самое вино, которое Ты любил всего боле: багряное, как кровь, искушающе-тягучее и плотное вино именем Восход Йота, гранатовое. И второе по достоинству: Солнечное, соломенного света, словно Солнце уже взошло; оно легче и мягче – оно как Солнце весеннее. И третье по достоинству: Умиротворение Йота. Все три – солнечная кровь Йота, дарующая силы немеркнущие уставшему сердцу. Я привез их из Та-Кемет на чужбину, дабы вспоминать Тебя: на восходе и на умиротворении Йота, который восходит и умиротворяется лишьТобою и для Тебя, о Солнце пространновеликое.
Сердце мое услаждено ныне, Светоподатель! Ибо наполнено питанием превеликим – Тобою! Ибо возлюбило Тебя сверх всего прочего! Очи мои – остротою лика моего8 - видят вечно красоту превысшую – Тебя! И сердце Твое слышит славословье мое! От того сугубо услаждено сердце мое! И Ты – сердце, что в утробе моей! Ты, дающий быть целыми членам моим! Ты, образовавший плоть мою! Ты, творящий взыграние сердца моего подобно тому, как творю я хваление пред лицом Твоим добрым!
Молод Ты, как Диск, жив вечно вековечно, наибольший по веку своему!
Жив, цел, здоров!
Ибо Ты внял молению моему: «Да дашь Ты мне старость без удаления от Тебя!». И в удалении от Та-Кемет и от мига, когда солнечная Твоя душа вознеслась к Солнцу, я живу Тобою, и вот - Ты!
***
Кому возглаголет печаль моя? Никто не видит, никто не слышит, ибо закрыли глаза свои, как от Солнца, и бродят во тьме и во сне, как и прежде: до Тебя. Лишь Тебе – Единому Солнцу. Ибо меркнет Солнце Тебя любящих, и встает Солнце Тебя ненавидящих.
Боясь летать птицею, из глубин невежества своего к Тебе взываю, ища Света немеркнущего! Ибо только Ты - Солнце!
Да будет мне, первейшему слуге Твоему, дано обрадовать Твое сердце!
Вот что глаголет печаль моя после того, как держал я совет с сердцем своим, о Солнценосный. - Она сказывает о жале, губящем душу мою, жале, Тебя погубившем, ибо оно губило святую плоть Твою, пока не погубило и сердце Твое.
Мертв Ты, о Солнце! Осиротел Та-Кемет уходом Твоим! Вседневно рыдаю – по Тебе! И тьма воцарилася – как отражение души Странника. Ибо путь Странника есть смерть, он и сам есть смерть, а Ты — жизнь!
Всегда нахожу я своевременным молвить о нем – о потрошителе благоразумия, о том, кому низость людская – яства.
Всех он клял в слепоте, но сам был самым слепым. Говорили порою, что он – чудо, хотя и чудак, но он не чудо, но чудовище…Словно тень его не то бродит, не то витает близ меня и ныне. – Ты созидал, он – разрушал, ибо Ты утверждал Жизнь – благородно и благодарно, а он, осквернитель, утверждал Смерть, притязая на нетленье во славе.
О Странник, с глазами человека из того света, беспросветно-тамошний и вместе с тем словно вездесущий, предтеча гибели и сама гибель, водворившаяся в Та-Кемет! С самого рождения твоего зрела в тебе тьма, чреватая гибелью! Горе!
О Странник, влекомый дерзостью и растаявший в ничто, проклятие черное Та-Кемет, бездною и грозою павший в родные земли! Сама пустыня – в гласе твоем! Пустыня – песчаное море, где нет ничего живого, где и камни порою вопиют к небу жалобно! Но пустыня лучше Тебя – она зеркало Солнца9, Владыки владык, она – словно кусок золота, а всякое золото – отвердевший луч Солнца, отца и матери всего!
О Странник, ты видел лишь тьму и тени и думал, что это свет, и слово твое – крылья Икара; ибо как бытие твое багряно-мглисто, так и слово. Слово твое кинжалом вонзает в сердце тьму. Горе!
О непотребный! Помню первый брошенный на тебя взгляд мой: были тучи черные - снаружи - в небесах, ибо тучи черные - внутри - в сердце твоем. Ибо речи твои не мед, но деготь, о вечнонеправый гласом.
Спина Лжи будет брошена мною на землю!
О непотребный! Любитель и любимец темной толпы: прихрамывая, постанывая, стекалось убожество к тебе – к царю нищих. Проклятый, страдающий, алчущий любви, но любви не имеющий, нищий, в каждом слове твоем сквозили болезнь и гноящаяся нужда-зуд…родом не от неба, но от перстных, из людского моря, с самого дна его…
О сын погибели, гораздый ложью! Злобник, похотствовавший низвергнуть милый Та-Кемет! Но всяк живой влечется к тебе: низостью и таимой ненавистью раба. Великий обольститель! И ловитва твоя велика! – Многие возлюбили тебя – и тобою возненавидели мир. Оттоль ночь для них – день, и день – ночь; оттоль зло для них – добро, а добро – зло; оттоль для них жизнь есть смерть, а смерть – жизнь, ибо свет для них тьма, а тьма – свет. Среди таковых и ты, о Солнце! Погублено Солнце тьмою! Горе! И умерло только лишь от того, что было прежде погублено – тьма смертная погубила бессмертный свет! С тех пор – все, все говорит не Тобою, но Странником!
О непотребный! Губитель, тобою, тобою повергся ко праху милый Та-Кемет! Склонена глава моя бедою. И в беде взываю к Тебе лишь, о Солнце!
О Странник! Меж нас бездна бездн – ее люблю лишь в сердце. Никогда, никогда не отвращу я гнев свой от тебя, о проклятие родины! О ославивший все творенье! О губитель родины, чужедальний! Нет зла большего, чем вредительство противу нашей отчизны. Потому тебя постигла кара. И так будет со всяким, кто вознамерится… Когда зачинал ты мысли гнилые в гнилом сердце, земля трепетала под ногами твоими, о Странник; Солнце, поначалу глядевшее на тебя с любопытством, в конце концов померкло. После тебя простерлась пустыня и ночь, ибо правда твоя есть правда загробного мира!
О Странник! Ветер жгучий, иссушающий и злой, ветер с Востока гнал ладью твою к нашим брегам, теплым и добрым. Я бы отдал тысячу жизней, дабы твою ладью поглотила бы пучина или же чтоб пристал бы ты к брегам врагов наших. Тщился я заградить уста тебе, отторгнутому от Йота и веяний Его, тебе – богопротивному, нечестивому и беззаконному! Мы есмы чада Света, сыны и дщери Солнца, а ты, змей, – мрак, чадо Ночи, хотя и нарицал себя светом. Верный ученик Апопа, желал ты поглотить Солнце, но был – мною – пронзен: изгнан навек! Верю и надеюсь: после - познал ты величие Солнца на вые своей, познал ты кару, о отвергнутый миром!
Где ты? Приял ли смерть? Канул ли в тьму кромешну? Вкушаешь ли сон вечный? Пропал, как тень. Тенью и был всегда. И тьмою. И сном. Нет, душа твоя стрелою в небо не вознеслась, как того желал ты! Рожден был ты себе на погибель. Гнев пал на тебя! Да истребит Йот память твою на земле живых, и да не упокоится двойник твой, Ка, в царстве мертвых!
Когда вошел ты в чертоги царские, во святая святых Дворца – в дом ликования Йота10, в сокровенная сокровенных, в тайная тайных дома Йота, гордынею обуян, – земля восколебалась: только я учуял это. И только я узрел: молнийный сверк, изливаемый злою волею из уст твоих! Безумье глядело тобою! Молнии да поразят твой прах: вновь и вновь!
Сердце мое возмутилось тогда речами бесстыжими, направленными к умножению зла, ибо ты вещал глаголы погубления. И возглашал хулу на все живое: отравными словами своими. Пагуба! Ибо когда пришел ты – ковалось – предательством – погубление милой отчизны.
Сердце мое вострепетало, и великая злоба поет ныне мною. Злоба праведная, ибо то злоба праведника. Никогда, о, никогда не протянул бы тебе руку примирения!
Странник с обветренным лицом, злоречивый, я помню смех твой – он точно острие бритвы и свист пущенной стрелы! Тобою Та-Кемет милый шел к гибели, самой тенью твоею летел он в бездну, о кладезь мудрости!
Ибо ты – глаголами хуления на бытие – соделал Солнце обоеполым, а прежде обессилил Его, а еще прежде обманно <…> злобствованиями прелукавыми <…> как будто святая плоть Солнца была неспособна нести Его дух <…> тобою, тобою Он стал ни муж, ни жена, ни старец, ни юноша – без пола, без возраста, - короче, без плоти, сплошное без: лишенье и болезнь. Лишенье это и болезнь – твое рук дело, о Странник. И желал ты выставить их как преизбыток. Не как ни-ни, но и-и. Тать, попавшийся на месте преступления и решивший выставить дело так, словно он – даритель, благоустроитель. Но вышло дурно. Что сказал бы на это, тать? Наверное, лишь Иа-Иа. – После тебя и из-за тебя Солнце думало, что твоими глазами взирала на него сама Мудрость, изливаемая из росных садов Иалу11. Безумье черное сперва постигло тебя, окаянного, после же ты заразил им Солнце, о полный злоречия черного! Простер руку на святый Та-Кемет, ибо еще прежде готовил его паденье!
<…> само разделение стезей на мужское и на женское свято, и сами пути те святы, но ты разрушил все. Ибо не ты ли говорил: «Нищета человеческого рода уже в том, что оба пола выстраивают себя в соответствии со своим полом, заданным не ими, изначально будучи одним, а после творя разделение, тратя все силы свои, и без того хилые, сперва на создание, а после на поддержание мнимой бездны между друг другом. Мужское и женское – часть одного, а не противоположности, как свет и тьма; но свет претворяют они в тьму: своею слепотой».
Противопоставляя себя миру, ты отделил себя от мира: ты лишился всего; а в слепоте своей мнил, что все обрел! – Нищий, ты все соделал нищим. О, как тяжело иго твое, о душеловительное чудище из Ничто! Оно как удар молота и как стрела, пронзившая сердце!
Все погубил ты, о нечистый руками: искроигрием слов и междумирьем снов, выдаваемых за жизнь, а ложь - за истину святу, и ночью тщась затмить день…о Странник! Нет предела святой моей ненависти!
Но ненависть еще слишком многое для тебя и слишком дорогое. – Ибо ты нищ и наг: потому все желал ты перевернуть вверх дном, подобно гиксосам-захватчикам, о бедоносный! Но ты хуже их. – Свои страдание, неудачливость и неудавшесть алкал ты выставить как последнюю высшую мудрость! Свою тьму алкал ты выставить как свет! Поистине: Та-Кемет не зрел большего жулика под Солнцем. Но ты не только жулик, но и слепец, ибо в нечистотах увидал чистоту, в дне – ночь, в зле – добро.
Больной, ты все делал больным.
Тень, не подобает тебе вести себя как Солнце!
Взирая в небо, в Солнце правды, глаголю: оторванный от земли, непотребный, ты не убеждал, но принуждал. Я же всегда твердо стоял на ногах.
Зачем, зачем призван был ты из небытия – в бытие, о дух небытия?
Всякое око да слышит мною реченное! Отвратись злого и бодрствуй отныне, о всякое око! Бодрствуй и бди!
Нам для благоустроения отчизны и для покоя вящего надобно: дабы семена деяний его пали на камень – не на почву. Да не прорастут они. Сему надлежит не быть.
Так творю я моление в сердце своем об удалении зла.
***
Странник, ты часто глаголал о некоем боге неизглаголанном, в коего и впрямь веровал и коего противополагал создателю, на гарный огонь коего словно крохотные огнепоклонники-мошки, слеталось око всякое и погибало в его несветоносном, но огнедышащем величии. – Странник, всего лишь жертва ты – одному безымянному богу, предстающему как свет, но сам он – лишь тьма.
Но я не ведаю ни сего бога, ни коварного-де создателя. Я глаголал ему, ибо не верил в него: «О дух, измышленный людьми, придумка, надежда в силе нуждающихся, только что и могущий молчать или попросту не быть, ведь не разумеется же за «мочь» способность являться в снах, что суть ужасы, ибо тогда любое Я — не я, ибо личность спит и плоть главенствует.
Быть может, ты желаешь, чтобы молчание твое я разумел презрением? Какая наивность! Того не будет, ибо я многажды бросал тебе вызов и не боюсь предстать пред тобою, о Кажемый: в одиночку — пред тобою и всем воинством твоим! Но только ты и можешь, как явить месяц за уходящее солнце, о несуществующий! О, ты положил пределы плоти моей! Ты посадил меня в клетку! О ты, молчащее убожество, коего попросту нет!
В том борение мое!
Это ты, ты соделал нас толь слабыми, что мы ничего лучше природы создать не можем. И не возможем! Что все чаяния наши — лишь подражанья природе».
Смех тогда пронзил пространства, вторьем бытовала природа, ибо вторьем реченное отдавалося окрест; но молчал слепец. Ибо нет его. Но довольно о Несуществующем!
Путь странника есть путь в смерть, и даже самая смерть, а ты, о Солнце, — жизнь. Бытие его – таинство тьмы, Твое же – таинство Света.
Я слушал его с благородною скукою, тебя же – жадно внимая, припадая к сосцам мудрости, из тебя изливаемой, ниспадающей; но он, пришедший с дороги, пришлый, еще смел отторгать око всякое от сосцев мудрости Та-Кемет и мудрости твоей, о Великий Дом12!
Не видела земля египетская большего угнетения, свершавшегося под Солнцем! Притеснитель! Мудрость его – темный свет Солнца затмившегося!
Ты, о Солнце, говорил о нем как о <…>
Ныне с лика своего смахиваю я слезу. Слезу по тебе, о прибежище мое. Заходит Солнце, и се глаголю тебе, о Живущий-в-Правде. Ночами, когда Солнца нет, ты, Солнце, говоришь мне: «Ты не познал Странника, он...», - но я не могу ответить Тебе во снах, потому лишь ныне говорю; и близко время!
Но он не свет, менее всего он свет. Он – словно Сет, приспешник его.
Странник – ничто, злотворящее, черное, отрицатель, ненавидящий жизнь и ненавидимый ею, хулитель ее, ибо что ж еще оставалось ему выдумать, чтоб не быть проигравшим в своих и чужих глазах? Только и остается, как не принимать жизнь и разуметь сие добродетелью высшею!
О искуситель, всековарный и черногласный!
Небо оплодотворяет Землю: эта Истина известна по всей земле. Он – проповедник половины, нецелого, нецельного, части; и часть сию, сие нецелое, жалкую половинку еще выдавал он за целое! Тать! Он ратовал лишь за Небо, за начало отцовское. Слепец, в слепоте своей возжелавший Землю извести! Иль убелить ее, стерев все тени! Но Солнце любит длинные тени, оно рождает их! Человек порою устремлен к Небу, но произвела его Мать Земля, оплодотворенная Солнцем.
О Странник, о неблагодарный, о проповедник Смерти!
О ежели бы Ты помнил тогда, когда тьма пришлая сгустилась близ Тебя и Тебя ослабляла, о Царь всех царей, что приятие жизни не слабость, но сила, втройне сила, а неприятие ее – слабость, втройне слабость. И слабость – уже мысли о грядущем, и не только слабость, но и бегство себя, ибо бытие есть священное существованье меж прошлым и грядущим.
Свет Жизни от века и до века освещал и освящал лазурную игру бесчисленных отражений Бога. И сумерки богов прежних суть восход Его.
Прочие народы насоздавали себе богов, подражая единому Богу-Солнцу, создавшему око всякое; но то недолжное подражание. Выдуманным богам стоило бы еще поклоняться человеку: вновь и вновь и до скончания Вечности.
Истинно, истинно говорю тебе на исходе дней своих, убеленный сединами, о владыка Обеих Земель: божествен не самый Бог, но Твое и мое о нем представленье, великие и славные Твои помыслы, чаяния, прозрения, видения и даже самые сны, о Эх-не-йот13! Ты лучезарен – до боли, не богоподобен: Ты и был богом. Нет другого бога, опричь Тебя. Тебя!
Ночь существует лишь для того, чтобы Солнце, ослепленное Тобой - Своим отражением - отдыхало от Твоего сияния, о Тот, Кто Солнце и Сам!
Поистине, о Солнцеликий, если бы Тебя не существовало, Тебя стоило бы придумать!
О Солнцеокий, Ты зришь на меня ныне, словно Ты живой, словно здесь Ты. Но Ты и жив, и здесь – и впрямь, о Первенствующий.
О великий царствованием! Помнишь же, когда Луна, серебро Йота, нежданно облила пространства, Ты глядел на ночное небо – пристально, тяжело, напрягая волю, святость всего сущего нависала над нами: и пала звезда, словно желая поклониться богу: такова была сила лазурных Твоих очей. Трепетал небосвод, кружился, стал воронкою. Пали в обморок многие, но не Ты и не я, любовники Солнца, и Его возлюбленные. Пробуждалось Солнце, размахивая незримыми и неведомыми своими крылами.
Но Ты не Солнца слуга главнейший и первейший средь главных и первых; того боле: и даже не сам – Солнце: Ты больше Солнца, о наивеличайший по веку своему, о крепчайший мышцею, о вечноликующий! И не оно, но Ты – владыка неба, владыка земли – вечно вековечно! О Солнце солнц!
Бог везде, всюду: глядишь в небо, и бог предстает небом, созерцаешь ночь — и там он, слышишь шум или внимаешь тиши — и то бог. Он и в громе, и в молнии, он в дне и ночи, в звездах он и в Солнце и Луне, в красе и уродстве - он.
Когда зрится мною земля, сожженная повелителем, единым и всечистым, — Солнцем, — зрю я близость Отца, Отец близ меня, и я исполнен восхищения, почтения и преклонения пред могуществом его и мудростью. Солнце — воплощенная Вечность, бьющая точно стрела, но бьющая отвесно.
Я зрел Черную Землю: Твоими глазами, ибо я – глаза Твои. Она – святое существо, Река – ее вена, воды Реки ее – ее кровь, столица новая (которая в душу пламенеющим мне глянула светом, как только я увидал ее, светозарную) – новое сердце ее, а Ты – ее разум.
Ты любил свет, и свет любил Тебя; Ты боялся ночи, ибо ночь утомляла Тебя, пия соки Твои и пугая всестрашащими снами: боги прежние мстили Тебе. Высочайший, Ты отдавался страданию, как низкие — наслаждению.
С тех пор как Ты – еси, человечность есть средокрестие дольнего и горнего. Рабы десницы твоей возвеличены отныне и до века.
О Солнце животворящее, всеосиявающее, начало зачинающее, всеоплодотворяющее, бог на земли!
О Солнце, ежеденно румянящееся: зарею: от стеснения: за совершенство мерности, за божественную бедность замысла, за тамошнюю простоту!
О Солнце, пошли частицу Твоей вечности! Глаза мои устремились к окоему, но они не находят Тебя!
О Эх-не-Йот, в Твоих божественно-тройственных, но не трояких, зрачках отражалась — целокупно — вся земля возлюбленная, предорогая Та-уи14, отчий дом.
Твоя душа — душа родины святой.
Не задергивает себя око Божье в Черной Земле, ибо благословенна она – всегда зримо в ней Солнце, ничто не скрывает его, и в нас ежеденно бьет его золото: такова воля Бога.
Только в Тебе мир находит успокоение, ибо обретает цельность и лад. Но умерло Божество – умер и мир.
Помню Твое последнее: протягивал Ты руку, тщась поймать Солнце десницею, – словно Ты не был и Сам Солнцем, о Солнце! Странник, странник повинен – он, он посеял зерно сомнения: в том, что Ты – еси.
Но нет более ни очес Твоих, ни милой родины, отечества песков и Солнца…
Никто не смеет произносить имя Твое, о Солнце! Низкие прокляли Тебя, о Творец света! Те низкие, изменники, коих простил Ты в сердце своем по великой своей милости, о Ты, простивший всех и вся, любивший всех ненавидящих, лия на всякую тварь, на все живое солнечную Любовь!
Но нет ее боле!
Свет Солнца, единый дар, сладчайший <…>
Лучи-руки-стрелы Твои сломлены, о Правогласный!
Все во мгле и в темях все.
Пало все, ибо все, как встарь! А встарь есть тьма, мгла и темень, лишенная Света – Тебя!
***
Кто виноват в том? Странник, погасивший Солнце вовеки веков! Укажите, где он, покажите мне его - и я бы после того как подверг его пыткам, не ведающим пределов жестокости, после того как свет жизни исшел бы от него, после того как <…> я бы грыз кости его, тень его и самое имя его. Тенью пришел он, тенью же и ушел.
Но всего более я виновен. О, казни меня, о Свет, казни! В том вина моя, что говорил я вкрадчиво, тихо – вовсе не так громно и грозно, как ныне, как Свет исшел из мира. Помнишь, как говорил я, когда Странник удалился из Солнцем обильных наших земель, и мы играли в камни? Не так и не то говорил я, успокоенный паденьем его, словно минула опасность, но опасность не минула и уж не минет:
«Не понимал и не понимаю мироотречности его. Мир всегда выше и чище любых представлений, с ним бороться - что с собой. Но учение его - отрицание возможности Преображения себя и мира. Это уступка слабости; того более – это слабость воплощенная. Уйти, уйти, как трус, покинуть вечнобренный-де мир, и только где-то там… В непризнании мира – грех и скрытая червоточина. Раздвоение мира – болезненность сознающего сие и сие высказывающего; се есть личный упадок духовный – и не более. О друг милый, стези его ложны, они не столько губительны, сколько бессмысленны и бесплодны; в сущности, не только мысли Странника, но бытие его – пример недолжного.
… Откуда красота и свет? Откуда сила духа и свобода в человеке? Это то, чем человек до конца и предела никогда не сможет овладеть. Это не его собственность - дух - дух выше и больше его. Но этим он не раб и не червь. Дух - это дар: человека человеку, ибо человек есть источник и родитель духа, а не премирный Отец, как хотел он выставить дело, наделив Несуществующего лучшим, что есть у человека; и есть оно в человеке милостью самого человека. Дух дал человек человеку, чтобы тот сам научился творить и привносить новизну и истину в жизнь. Дух не лишает мир красок, как то хотелось бы Страннику; дух и есть самая яркая из красок. Он освещает и освящает все светом истины - в подлинной красоте и бесстрастии! Бесстрастие не убивает жизнь, потому что дух и есть жизнь, и высвечивает все подлинно живое во всем сущем...Ибо дух есть Солнце, а Солнце - дух!
Духовность — это принятие бытия, если угодно, святое пред ним смирение, ибо оно – творение Йота, когда жизнь принимается в ее простой и непредсказуемой красоте: и принимается не только прекрасное мира сего, но и безобразное. И в том сила, чтобы не проклинать безобразное, но разуметь его по достоинству тенью прекрасного, необходимою для того, чтобы прекрасное сияло ярче. Приятие жизни не слабость, но сила, а неприятие ее – слабость, единая слабость. И слабость уже мысли о грядущем, и не только слабость, но и бегство себя, ибо бытие есть священное сущестованье меж прошлым и грядущим.
Дух не есть уход из мира и презрение к нему, ибо мир не черный и не белый, но многогранный; легкость бытия – вот что должно быть в сердце и чего у него было менее, чем у кого бы то ни было.
Странник глубоко ошибался: созидание - не в разрушении, путь его гибелен, и нет границы между дольним и горним, они неразрывны, и настоящее, вечносвятое настоящее есть взаимопроникновение горнего и дольнего, тамошнего и здешнего, потому и возможно преображение, иначе бы мир жил не в соответствии с Мэ15, но в соответствии с Исфет16, и был бы он тогда самим разрушением, и гибелью, и беззаконием: ибо божественное разлито в здешнем. Самая природа овеяна божественным и сама есть божественное. Природою горнее вливается в дольнее, надмирное нисходит до мира, изливаясь в мир, но только человечность - средокрестие дольнего и горнего. Жить согласно природе и заповеданному богом - нас усиливает и оздоравливает, усиления Я - нас ослабляют и в конце концов приводят к болезням и безумью.
Странник же отрешился от божественного и служил не богам и не Богу, но их тени. И потому ушел в небытие. Своеволие губительно и даже всегубительно, самоубийственно и безысходно:воля не должна расходиться с целым. Отделение себя от целого – не только следствие болезни, но и само по себе болезнь; но он, великий нечестивец, не только отделял себя от целого, но и примеривал на себя ризы Бога. Безумец! Как будто Истина нисходит лишь тем, кто продал дольнее в сердце своем! Но она нисходит иным - тем, кто переживают горние и дольние веяния непосредственно, через сердце и уже в здешней жизни, ибо сердце их отверсто, а не заперто семью засовами, как у тебя, Странник. Впрочем, ты и не имел в себе сердца. Истина нисходит сочетавшим в сердце своем горнее и дольнее воедино – да так, что не развяжешь, а таким, как Странник, нисходит безумье лишь. Плененный своим же учением, ввергнувшим его в изгнание, заточившим и пригвоздившим его: к небу, - он винил всех и вся в слепоте, но и сам он – слепота воплощенная, и силу черпал он из источника черного и отравленного. Истина – свет. А Странник исходил из тьмы, а тьма – всегда ложь. Истина не может ни рождаться из тьмы, ни жить во тьме, а если и может, то лишь прорастая и исходя оттуда, становясь светом, словно дерево тянет себя к Солнцу. А Странник – менее всего солнце, ибо Солнце – это Ты, лишь Ты.
Я тех мыслей, что он разумел себя совершенным и выдумал несовершенного творца мира и некоего М., которого никогда и не было, нет и не будет, ибо не может быть. Странник – родитель лжи, и ложь, одна за другой, извергалась из него, как нечистоты в отхожем месте. Свои он измышленья разумел истиною…но о них ни слова боле!
Не воскрес! Не воскрес! Не воскрес!
Притязал ли он на нетленье во славе или нет, но надобно все для того сделать, чтобы ее и впрямь не было, самого имени его не было, чтобы и сама тень его затерялась во тьме, ведь знаешь же Ты, о Солнце, что он, быть может, лишь первенец из имеющих быть. О пыль веков!".
Так говорил я тогда, искореняющий неправду. И ныне воскликну вновь и вновь:
Не воскрес! Не воскрес! Не воскрес!
***
Но горестно в сердце: не убедил я высокое Твое сердце в истинности словес моих и губительности словес Странника. Чары Странника оказалися сильнее, полновластнее. То моя вина и беда. Доднесь стражду я, находясь на чужбине, принужденный смежить очи вдали от прелюбимой родины. Увижу ли хоть краем глаза милый мой Та-Кемет?
На то надежды нет. Ибо и нет Земли Черной, как нет и тебя, о Солнце! Жрецы, подлые и мнимые служители подлых и мнимых богов…они…стирают память…они тушат последние лучи Твои, о Светозарный! Они лиют ночь и тьму: собою! О ужасные, вы – Странника порождения!
Все они суть стыд и прах пред оком Солнца, но ведь Ты ведаешь: во мне – частица его, о Владыка бывшего, сущего и грядущего.
***
О Север! Колеблемый, жадный, мреющий – не от Солнца, но от перемен, нечестивых и постоянных. Логово жутких орд, похотливо глазеющих на святой юг, движимых распаленною похотью к святой нашей родине! Ханебу17! Нищие с жадными очами, богатые лишь обманом, и похотением: жаром нижайших страстей, – ничем не дорожащие, зыбкие и зыблемые, свободно и без сожалений отправляющиеся на край земли, созданные для разбойничьих набегов, ибо ничего не имели, не имеют и иметь не будут! Страна заснеженных гор, ручьев и лесов! Нет в тебе крови: святого Хапи18; лишь жалкие ручейки – словно прорезающие мир малые едва зримые сосуды…
О Север! ты лишен <…> лишение – твоя матерь…
<…> обличение <…> зла не имею, я чист, я чист, я чист <…>
Иные земли, опричь Та-уи, бессолнечны, объяты тьмою. Но рыдай, Черная Земля…некого призвать к ответу…Рушится град стольный, город Солнца, земля колеблется, ибо твердь небесная зыблема в зыбь, и звезды упадают. Рушится град стольный, город Солнца, небо, спущенное на землю твоею десницею, вотчина Солнца, его дом, город-храм и святая земля, новое – но уже переставшее биться – сердце Черной Земли.
Нет сил боле.
И вот уж Солнце, оплакивая город свой, рыдает после кончины его: разразившимся невиданным ливнем. Пустыня – как болото – из-за слез небес.
Ты падешь, Та-Кемет. О, как падешь ты.
Ибо ты уже пал, ибо пало Солнце, свет всеосвещающий и всеосвящающий, начало всего, сама жизнь, сердце мира. – Негасимое Светило ныне – как глаз мертвого, как пузырь на нечистой воде! – Из лотоса родилось Солнце, но завял лотос: зловонною тьмою, – и закатилось навеки Солнце.
Солнце более не лобзает ни меня, ни родину мою.
Солнце более не прорезывает тьму.
Солнце более не ласкает сердца наши.
Твоя Смерть, Великий Дом, – словно затмение Солнца; все умерло – с Тобою; ибо все умерло – Тобою.
Ибо не Солнцем был Ты, но Солнцем солнц.
Ибо молчаньем молчит земля и небо. Ибо нет Тебя боле, о Живущий-в-правде, о сама Правда!
Ибо <…>
Вот что глаголет печаль моя.
***
Но жительствует праведник в росоносных полях Иалу и после смерти своей, и все дела его жительствуют вместе с ним, ибо что здесь слабеет, стареет, клонится к упадку, погибает – там рождается, крепнет, вечно-молодеет, вечно-растёт, вечно-возвышается к небу, – так верит каждый из рода не знающих вещей19 и каждый неджес20, подданные Солнца Твоего, надеясь на то, что коли здесь он раб, то там претворится в господина.
Там и впрямь многое – наоборот, о Дающий живот21 и Зиждущий сирот22! Многое да не все. Ибо не сделается там раб господином, а господин рабом, кроме тебя, хитро-лживый Эйе, неправый и помыслами, и голосом, и делами! Да истребит Бог память его на земле живых, и да не упокоится двойник его, Ка, в царстве мертвых.
Там – после смерти – есть и другой Та-Кемет, здравствующий и процветающий, прорезаемый реками полноводными, обильный злаками, пребогатый, находящийся не на чуждых небесах, о которых говаривал Странник, но под землею, на западе: полные росы поля Иалу и Та-Кемет подлинный – одно, – так верю я.
Истинно, истинно говорю Тебе, о Солнце: я – не то, что хитро-лживый Эйе, лишь при Тебе, подле Тебя хуливший Амона, а сам его славивший – за пределами Дворца, шептавший Тебе елейное, а за глаза говоривший о Тебе худое. От века и до века таковы были и будут жрецы Амоновы. Но и питавшийся светом Твоим народ не был с Тобою, о Солнце! Народ – лишь клоп, присосавшийся к плоти Твоей, о Владыка приказаний.
Пусть все погибнет – ибо все померкло - Твоею смертью. Сгиб Свет. Лишь бы вспыхнуло на миг золото пустынь – отражение золота Солнца, зрака Бога, ибо и милый Та-Кемет – лишь отражение и тень…все есть отражение и тень тамошнего - но вовсе не того тамошнего, о коем сказывал Странник…Мудрейшим из живых тамошнее кажется перевернутым здешним, но истинно говорю: палимое зраком Бога здешнее – перевернутое тамошнее – милостью тамошнего. В том мудрость единая. Но и в том она, что предстоит еще умереть: родиться в тамошнее. Ибо пакибытие и есть бытие подлинное. Хет23!
Вот уж и я славлю тамошнее. "Странник заразил тебя своей болезнью" - сказал бы любой. Любой, но не Ты. Ибо ведаешь Ты: тамошнее тамошнему - рознь. Об ином тамошнем глаголю я в сердце своем!
Вот что глаголет радость моя.
***
Прости, что, недостойный, думал давеча в сердце своем, отлученном в те миги от света Твоего, что Странник глядит на меня Тобою,о Творящий предопределение. Словно он вселился в Тебя, в пречистое, белейшее сердце Твое; и, вселившись, им завладел; и, завладевши им, завладел и Та-Кеметом, дорогою отчизною. Ибо он ходил с Тобою, как тень. Он и был ею!
Однажды – единожды – по слабости сердца и скудоумию казалось мне, недостойному: хитрец, был он, странник, трижды рад в черном своем сердце, когда провозглашая те или иные мысли, влагал их в уста Тебе, а прежде в сердце и даже в сердце сердец, а Ты верил, что они Твои, что мысли те и ими порожденное после, их посмертные судьбы, ибо посмертные судьбы мысли начинаются тогда, когда обретают они земное воплощенье, и есть Ты сам. Тобою провозглашал он мысли, всегубительный и всековарный вития. Ты – Свет единый. – Ты чернел им. Чернел и слабел. Чах, пока не погиб. Хитрою, неискреннею лестью бросился он Тебе в сердце: самым удачливым царем нарицал он Тебя, Единственным, ибо Ты, лишь Ты воплотил волю свою, а не волю богов, как все великие домы до Тебя; того боле: единственным богом нарицал он Тебя, богом-во-плоти. Но его ложь была правдой: в этом, лишь в этом. Солгав в сердце, сказал правду. Так преискусно влагал Тебе он мысли, что убедил всех прочих в своей вере, что то не его мысли: он-де передал их Тебе. Мысли были его, но чего тогда не понимал я в сердце своем, так этого того, что Ты освятил их и обожествил – Собою, – а после воплотил, и мысли стали явью, того боле: мысли стали миром; и мир пересотворился.
Недостойному, мне казалось: Странник говорит Тобою, но Тобоюглаголал сам Йот, Единый Бог;устами Твоими сказывала сама Правда.
Недостойному, мне казалось: Странник говорит Тобою, но многомощен и многомудр Ты, онаивеличайший по веку своему. Крепко держал Ты в деснице бразды правленья, о Предстатель. И поныне держишь, о Правда воплощенная.
Ибо:
Лишь ныне понял я в сердце своем, которое – часть Солнца: Странник – попущение Солнца; и бедствия, им созижденные, его дело погубления милой отчизны были ко благу Та-Кемет и оказалися делом спасения оной. – Высшая Твоя мудрость, о владыка земли святой, – Странником – погубить милый Та-Кемет: дабы Та-Кемет подлинный возрос, окреп, вечно-богател.
Лишь ныне понял я в сердце своем, которое – часть Солнца, о предстоятельподлинный подлинного Та-Кемет: Черная Земля – дом временный, Земля Белая – дом вечный. И здешнее - лишь утроба; мы - ещё не рожденные; смерть в здешнем - лишь рождение в тамошнее.
Лишь ныне понял я в сердце своем, которое – часть Солнца, сообщающего всему живому и свежесть, и крепость, и здравие: чем хуже здешней Черной Земле, тем лучше Белой Земле, тамошней и единственной. Ибо чем хуже здесь, тем лучше там. – Вершины мудрости оказались как будто неотличны от алчбы рабов. Ибо все мы рабы – Солнца: Тебя. Покуда лебедь не почернеет, а ворон не побелеет, и покуда встает над землею Солнце осиявающее.
Тщетна мысль моя о Тебе, и тщетно слово мое.
Ибо слово должно умолкнуть, когда речь заходит о Боге.
Взор мой – почтением к Тебе нисходит; очи мои опущены долу, о ликующий на небосклоне, о вековечный! Счастье на раменах моих, радость в очах моих, и блаженство – словно Солнце, златоликое и тысячерукое, пребогатое светом, – подымается в груди моей!
Вот сейчас смотрит на меня кошка моя, приластившаяся к ногам моим – мы понимаем друг друга; до Тебя сказал бы я, что она не отражение Бастет, но сама Бастет. Но сейчас иное скажу: глаза ее – Твои, но в них один зрачок, но и он божествен, как и Твой. Два маленьких зеленых солнца с черным животворным лоном в середке воззрились на меня, - ведаю: Ты глядишь ими. Ибо всюду Ты и все – Ты. После того как Ты – в обличье кота – навсегда, навеки – пронзил единое зло: змея Апопа. Но – пронзив – и сам был пронзен. Ты принес все в жертву: Себя и Обе Земли. – Такова цена за то, чтобы вместо Черной Земли была Земля Белая: навеки.
Что видят старые очи мои? Кровавый блеск на светлеющем небосводе: как священно-безглагольный ответ Твой, как Твое святое Да недостойному моему слову. Солнце рождается, ликуй земля и небо!
Щедро, о, щедро вознаграждает Йот Его ублажающих!
Как и каждый день жизни своей, семь и семь раз к ногам Великого Дома, владыки моего, припадаю!
***
Ждал и жду неложного слова Твоего снова - как живительного глотка: в пустыне, бесконечной, бескрайней, мерно-иссушающей и иссушающе-мерной: единственной пустыне, которой ко всему прочему угодно еще быть: болотом размером с море. Она - море нечистот.
Еще и еще явишь Ты себя: в снах! В темную прохладу ночи вонзится еще Твой свет!
Засветил Свет во тьме, и тьма не обнимет Света.
Память о Тебе – словно прорезающий ночные тьмы свет далеких звезд, но сам Ты – Солнце!
………………………………………………………………………………………
Так говорил на исходе своих дней Мери-ра, сын Нехтанеба, бывший Верховный жрец Йота и первый подданный Солнца, ослепленный горним светом и потому опознавший в нем тьму и злое, увидавший дольний свет, завороженный им и опознавший в нем свет подлинный, добро, альфу и омегу бытия. Но позже - прозревший.
Часть II. Эх-не-йот
— Солнце, которому больно!
Что за нелепая ложь!
Где ты на небе найдешь
Солнце, которому больно? —
Солнце, смеяться довольно!
Если во мне ты поешь,
Разве ж поешь ты безбольно?
Разве же боль эта — ложь?
Ф.Сологуб
Пламеннее солнца сердце человека.
И душа обширней, чем небесный свод,
И живет от века до иного века,
Что в душе созреет в урожайный год.
Как луна, печальна, как вода, текуча,
В свете переменном зыблется мечта.
Пусть ее закроет непогодой туча, —
Сквозь века нетленна, светит красота.
Ф.Сологуб
Ах, дайте мне безумие, боги! Безумие, чтобы я уверовал в самого себя! дайте мне конвульсии и бред, сменяйте мгновенно свет и тьму, устрашайте меня холодом и зноем, какого не испытывал еще ни один смертный, устрашайте меня шумом и блуждающими тенями, заставьте меня выть, визжать, ползать по земле, но только дайте мне веру в себя! Сомнение пожирает меня, я убил закон, закон страшит меня, как труп страшит живого человека; если я не больше, чем закон, — отверженнейший из людей.
Ф.Ницше
Аид и Дионис – это одно и то же.
Гераклит
Солнце Мною рождается, радуйся, всякое око!
Отверзлись уста Мои ныне, и возглаголю, и слово Мое достигнет уха всякого, ока живого, ибо на всякой твари ползающей и летающей – клеймо Мое, златобагряное, ярко-огненное:
Вот что глаголет радость Моя, когда гляжу Я в Солнце: в Себя. Прочее – лишь прочее; да и нет его; было и нет – ибо Я отменил священную девятку24. Которая не выдумка людская и не правды искаженье, но и впрямь существовавшие силы тьмы: ближайшие приспешники создавшего. Они не тени, но сама тьма. Но Солнце давно уж прорезало тьму, вспороло ей брюхо, и рассеялись – словно дым – боги ложные. Я сверг всех богов, Я поставил на колени всякого ворога, повержен он и низринут во прах: в бездну праха и в прах бездны: прах к праху, дух – к духу. Кому то под силу, опричь Меня? Непосильное было прежде целью Моей, но некогда стало оно моею родиной: с тех пор Нет порою желаннее Да. К Нет обратил Я сердце свое.
Лишь Йот и Эх-не-йот – остальное позади и вне Нас – все и всё, но не Ты, о Странник! Ибо все суть половинки, и лишь Ты – целое, о Возлюбленный Солнца Моего!
Многое изменилось после ухода Твоего. – Я, владыка веков и победитель мрака, перестал прославлять владыку неба – Солнце воссиявающее – по утрам, ибо Сам есть не Сын Солнца, как прочие Великие Домы до Меня и как Меня нарицали поначалу, но само Солнце, о Странник. Довольно и того, что Я первый Великий Дом, первый из властителей Обеих Земель25, который молился – так молился! – Солнцу. Ибо Я желал стать Солнцем. И Я стал им. Я, преодолевший все пределы и запредельное! Я, победивший мрак, тьму и ночь! – Я просыпаюсь - и встает Солнце, восходящее только потому, что Я проснулся; Я засыпаю - и упадает за окоем Солнце: Мною.
Многое изменилось после ухода Твоего. – Ты помнишь: быки и бычки славились – до Тебя, обильно использовались при храмах как жертвы. Как и на Крите. Сам нарицался Тельцом крепким – до Тебя26. О слепота!
Многое изменилось после ухода Твоего. – Ты помнишь: Я также желал не спустить небеса на землю, но объединить их…жаль, Ты не зришь сего. Мечта стала явью. Но пусть еще все живое поет славословия Мне, единому Богу, Солнцу живому, соделавшему едиными твердь небесну с твердью земною!
Хвала Мне!
Да празднует вся тварь, восставшая из мглы: Моим светом; и да веселится сердце человека!
Ибо Я объединил род людской: если ранее были жители Черной Земли, ромэт, и прочие, то отныне все едино: из рода в род! Все и всё – сыны и дщери Мои. Все благословил Я в сердце своем. Все ждало Меня, и се стою и глаголю...Все славит Меня, каждая букашка, и стон умирающего – и тот славит Меня, Радость-Солнце. Солнце – Радость, и Радость – Солнце! Солнце восстало в душе каждой, удалились беды, страхи, горе, как тьма, поглощенная Светом!
Да гуляет каждая душа в доме Солнца, осиянная! Да гуляет каждая душа в доме Солнца, Солнцем обласканная! Да радуется все живое в сердце своем, славя Бога Незримого! И да ликует вся земля! – Ибо Я попрал все здешнее, и законы, и самое Судьбу, и низверг, и предал огню, и не вышнее стало дольним, но дольнее обручилось с вышним, и обрело, и раскинулось, подобно бескрайней мощи Лазурных вод27! – И взыгралось радование в сердце Моем!
Хвала Мне!
До Меня Черная Земля была подчинена женскому началу – Мэ. Я водворил мужское, Я осеменил родные земли. Все из тьмы беспламенной восстало: светом: Мною. Ибо Ты – непобедимою своею высотою – учил: «Человек духа – это тот, для кого всеобщая Матерь – мачеха, и дщерь ее – природа – и в себе, и в прочем – должна быть преодолена и низвергнута».
До Меня Солнце было сердцем мира, а в каждом рабе до любого Великого Дома билось малое солнце, тень от Большого Солнца. – Тогда был Я зачинаем. Тогда Время еще прихрамывало, а когда не прихрамывало, то лежало в обмороке или справляло нужду! Лишь ныне оно стоит гордо, дитя Вечности.
Но только родился Я – и мир осиян. Отныне из века в век осиявает всех Одно, Единое Солнце, а сердца всего живого – не тени, но части Его. Или Меня. Ибо Солнце Большое и Я – Одно.
Хвала Мне!
Диск – лик Бога Незримого. Око Владыки Вечности – Бога Единого. Воронка, чрез кою тамошнее и незримое, сокровенное и прикровенное изливается, струит себя и претворяется в здешнее и зримое.
Солнце да пребудет - Мною!
И да пребуду Я - Солнцем!
И да пребудет Солнце – в Тебе – да пребудет душа Твоя солнечною!
Так говорю Я, Эх-не-йот, наивеличайший по веку своему, вечный, Бог.
***
Так вопиял Я небесам лучистым.
Но кому возглаголет печаль Моя? Никто не видит, никто не слышит, ибо закрыли глаза свои, как от Солнца, и бродят во тьме и во сне, как и прежде: до Тебя. Лишь Тебе – Единому Солнцу. Ибо меркнет Солнце Тебя любящих, и встает Солнце Тебя ненавидящих.
О, Я помню устремленный в Вечность зрак Твой. Но то недолжное слово: ибо зрак Твой – сама Вечность, взирающая Тобою!
О, Я помню, как, равный богам, ответствовал Ты на слова Мои «Откуда ты?», и луч Бога играл на лике Твоем: «Отчизна моя не здесь».
О, Я помню, как Ты, Богоравный, сказал, и луч Бога играл на лике Твоем: «Любовь должна быть исторгнута из солнечного сердца твоего: не в том дело, что она сродна тебе: она вредна, ибо она – смерть Я, смерть бунта, смерть духа: смерть лазури. Дева лишь та уловка создавшего, милостью коей муж вместо того, чтобы прободать всю вселенную, прободает лишь иных мужей, либо же иное женское место, где лишь зарождается очередная жизнь. Каждой деве говорю Я при случае и без оного: «Ты производишь удручающее впечатление: нестерпимой, тошнотворной, оскорбительной обыкновенностью. Хуже могут быть только твои слова, которые не от Слова, о врата плоти для плоти. Еще хуже – внимание, хотя бы и наигранное, к Моему Слову, - внимание твоей Себи, изображающей наличие духа. Еще хуже – внимание не к Моему Слову, но к иному во Мне, внимание, от коего устал нестерпимо, о море нечистот: в блестявом сосуде. От всеобстающей Себи устал Я! И все обличья Себи – лишь отражения Матери, карающей все высокое незримым мечом. Но бессильна она покарать меня, но сильна - соделать уставшим!». Ибо Ты еще прежде пришел в новоотстроенный дворец Мой, как обладающий властию, несмотря на ветхое Твое одеянье, со словами: «Аз глаголю как право имеющий – и в пустынях, и во дворцах царских, ибо нищетою веет не из пустыни, но от чертога Твоего. И было мне виденье: с власти жен все начиналось и ей все оканчивается. – Оно, всевластье дев, жен и старух, есть заря и закат, но не день. Оно – ночное. День – мужское. И одиночество есть дар небес. Знай же, о Свет миру: жена Твоя унесла свет Твой, вот откуда слабость Твоя; жена иль дева если и кажется светлейшею мужа, то значит это лишь то, что она выпила свет того или иного мужа!Помни: сочетанье любовью – возврат в стойло. Как и здоровье. Каждое удовлетворение своего брюха, бегство хлада иль жара, здоровый сон, как и здоровье само по себе и все, что от него, говорю Я снова, любое чинопочитание и послушание, всякое – ненаигранное – преклонение пред девою, борьба за нее, обладание ею, наконец, соитие, – словом, ненависть к своему полу и к себе и любовь к полу чужому, чуждому, к другому, потеря Я ради Мы, – есть рабье исполнение воли создавшего. Всякое же преодоление – стрела в него».
Позднее Ты добавил: «Воистину не мал тот, кто почитает и даже полагает себя малым: относительно Меня, - тогда он велик. И, напротив, убог тот, кто почитает и даже полагает себя Мне равным или Меня превосходящим». Но немалым тогда был лишь Я, ибо Слово Твое – лишь ко Мне. Безсомненно, Ты прав, говоря, что велик тот, кто умаляет себя: пред Тобою и Тебя ради. Но Я добавлю – ныне: но не тогда, когда к этому принуждают. Что толку от принужденных и принуждаемых, от вечнообремененных, от вечностраждущих! Ими полон дворец, ими же полны дворы и площади. Лучшие из них, шушукаясь, придя в жалкие свои норы, наверное, сказали бы о Тебе: «Да и отчего считает он, что себя он почитать малым не должен, а другие должны!» – «И впрямь: почему он себя считает равным богам, а другие не могут считать себя таковыми или хотя бы не малыми!». О порождения слепоты! О безликие!
Огненную речь держал Ты во Дворце Моем, и Сам будучи Солнцем,окровавленным лучом нисходящего во мраки Светила. Святая святых чертога Моего лишь после слов Твоих претворилась в дом ликования Йота. Три Солнца светили друг в друга: Солнце небосвода и два наших Солнца-сердца, одно дневное, другое – Твое – ночное.
Что ж, Ты убедил Меня в том впоследствии. Перестал Я радоваться в сердце Своем жизни земной!
О бедная Нефр-эт28, о божественная! О, сколь многое вынесла Она после! Стоило ли винить женщину в женском, ежели то природа Ее, того боле – Единственную, прелестную как во правде, так и во лжи (а не только во лжи, как все прочие, ибо женское притворство есть ложь прелестная, но ежели у девы ничего нет, опричь нее, то это ставка на ничто и само ничто). Того более: матерь детей Моих, вечно-юную, часть лучистого Моего сердца. Я и Она – оба часть Единого. Ныне же Единое несу Я на раменах своих. Я желал умереть – в Ней и Ею, но Она умерла – во Мне и Мною.
О Нефр-эт, о лунная! Лунно-розовая Твоя бледность <…> былые Наши лобзания – не огнь поядающий, но касание Вечности, терпкое, лунное, нежно-бело-голубое <…> угольно-черные Твои очи еще не дают Мне покоя; ибо они – врата – не плоти и мига, но духа и Вечности <…> Ты знаешь: с уходом Странника и Твоим уходом, я молюсь на Тебя чаще – чаще, чем когда-либо, о Ушедшая!
Зраком Твоим жив Я!
О Нерф-эт, о Твои очи, беседовавшие с ночью!
Сердце Мое и поныне дрожит Любовью к Тебе!
Без красы Твоей мир – во тьме!
Без красы Твоей нет сил для противленья заданному!
Но каплет еще незакатное и невместимое!
Я не сказывал Тебе, о Странник, что как только узрел Я премилый Ее облик, но еще не обрел Ее, в то былое, стародавнее уже время, когда солнечная Ее краса не была еще запечатлена ни в глине, ни в камне, Я сказал – самому себе – о Ней: «Природа осенняя радует сердце северным, прохладно-разреженным воздухом. Каковой возможен лишь осенью. И впрямь, красота, но…теперь, как я нашел Тебя, она для меня неполноценная, половинчатая, в ней чуется лишение: в ней не хватает иной красоты, не природной, а той, что от Вечности, от неба, от тамошнего, одним словом, - от духа. Она – лишь в человеке. Солнце есть, а милой Луны нет. Словно лазурь небесная – та, что разлита в природе и природою, - стала отныне бездомною, бесприютною, затерянною». Ибо Она полюбилась тогда, даже бросилась в сердце, не здешнею красою, а тем, что за нею, - чем-то тамошним, щемяще-прохладным и далеким, как Луна, идущая по хладному, темному небосводу, по пространновеликому двору божьему. А уже потом и милостью Ее тамошнего полюбилась и здешняя краса Ее. Подлинность явила себя Ею. Несказанно был Я рад в сердце своем, что обрел Ее. Пылая любовию, проникнут Ею, жил Я тем, что Она нашлась. Любовь Моя тогда жила ожиданием и сама была им. Однажды Я пал ниц пред Нею, ибо тогда не Я, а Она Солнцем была. И столь была Она велика и грозна в красе своей, что алкал Я умереть: Ею и Нее ради.
Тогда слово Мое умолкло, и не мог Я разомкнуть уста.
Вспоминаю Ее светозарность, наполненность и даже переполненность светом. Которую забыть трудно, хотя стоило бы. Не смог забыть. Лучезарные – до боли – глаза – помню. Помню низкий и в то же время сладко-женский Ее глас, тягучий, как и любимейшее вино Мое. Голос, который словно отдается вторьем по угасающему уже бытию. Голос, который вот уж несколько лет не слышал: это тяжелее, чем вечность всех построек Та-Кемет, ибо это тяжелее и самой Вечности. Помню – и Себя тогдашнего. Ты, Странник, – владыка Вечности, но и Она – Ее Владычица. Ибо Я прозрел лик Вечности – не только Тобою, но и прежде Тебя – Ею.
Прочие девы да царевны – ничто, ибо ставят на ничто. Та самая пошлейшая ставка на ничто, сродная всякому оку, идущая от оскорбительной обыкновенности в ином, которая, впрочем, не сказать что часть их сущности, но именно сама сущность сия. Я не виню их, ибо по большей части это вовсе не их вина и беда. Они – невиновны. Но порою и они – что славно – честны во всем, цельны.
Но то неважно: Я преобразил их Собою, ибо Я преобразил прежде Себя: Тобою. Мною – после Меня – эпоха Правды, где Ложь, случись ей быть, столь смердяща, что и нет ее. И Я тому более всего рад в сердце своем, что правда Моя – как и Твоя – затронула сердца их до основания их, но не пришлась по вкусу всему прежнему. Пусть – падение: солнечное падение.
В Ней было что презирать, несравнимо больше – что уважать и чему преклоняться. Не любить было нельзя. А когда Она являла себя зраку Моему – тут словногорнее раскрывало себя. Совсем, как в неложных Твоих, о Странник, словесах. Хотя бы и на иной лад. В Любви Моей к Ней была великая жертвенность, но жертвою Любви оказалася Она – не Я. Я всегда желал обратного. Смерть Ее взошла не рассветом, но просто болью, что хуже Смерти.
О, если бы мог Я вернуть время вспять, изменить тот миг!
О высота высот, о вершина вершин, Мои слова немеют и порою прихрамывают, когда зрю Я Твой облик, от коего сердце бьется много чаще и кровь приливает вниз. О смертная богиня, не ведающая подобий, о незабвенная. Тобой освещается и освящается бытие.
Вот что сказал бы Я нынче, случись Мне оказаться в раннее то время: «Слишком много во Мне – боли, огня, храбрости: в сфере духа – и только в нем; плотью слаб Я с рожденья и самим рожденьем: низверженьем в дольнее и в темницу – в плоть; но чем слабее Я плотью, тем сильнее Я духом; возле Меня всегда витает дух бед и страданий, горестей и несчастья (надобно быть глупцом, полагая, что дух сей бьет только по Мне). – Я – нож, Я – меч, и не может быть он мягок. Мне следует держать Тебя...подальше от Себя. Да, Мне надобны – и даже жизненно необходимы! – любящие Меня подлинно (а не как все прочие): Меня за Мое Я и только за него; но даже для таковых Я – лишний. И – да: Я не желаю, чтобы Тебе было бы скверно...тем паче от Меня. Для сохранения Тебя в лоне жизни не думай обо Мне боле и не приближайся ни на шаг!».
Меня бы ныне спасли пару ласковых и теплых слов: Твоих слов, – но Тебя уже нет, о Нефр-эт. Тогда они погубили Меня, а много после и Тебя, ибо были произнесены не вовремя.
В Ней – Мое спасение: теперь ведаю Я.
В Ней – Моя гибель: казалось Тебе и Мне, когда был Я при Тебе.
Ты не понимал, что Она – Солнце: в той же мере, что и Я.
***
Я не ведаю, что есть сострадание: с иных пор. Ибо сострадаю только Тебе и Ей: оба – часть моего Я. Что касается прочих, то Тебе стоит знать: жестокость Моя, которая еще и вовсе не дала себя знать, будучи прикровенною, - есть часть божественной Моей природы. Она покамест не выказала еще себя. Впрочем, большей жестокостью было бы оставить прочих в лоне Аримана, а не достодолжно отхлестать их. Я помню, что глаголал Ты о жестокости: «Я ненавижу все живое равно, всякую тварь, всякое око живое. Поразительно, что Я люблю мучить животных – а не только людей - и исторгать им жизнь, зная и видя, что и как они сопротивляются. О, какие древние потаенности пробуждаются! Которые словно не от создавшего, но строго вопреки ему! О, как это наполняет силою! И какою силою! Что до дев, то дева если и пригодилась бы мне, то жертвенная, и жертвенная добровольно с ее стороны. И не такая, как рабыни. А именно и только приносящая себя в жертву - в пламень Любви. Остальное - ничто, что угодно, похоть, слабость, жалость, мычанье да мыканье». Но и во Мне срабатывает ненависть ко всякому оку живому, если за живою оберткою прячется меньше, чем думалось, духа; ибо Я ненавижу все живое: живое только плотью; и люблю немногих: живых духом и для духа; того более: чем более ненавижу природное, тем больше люблю дух и причастное ему. Но Я потому и говорю о Нефр-эт, что Она – иная, и это иное должен Я до Тебя донести, - а тогда не донес. Несравненная и бесподобная, ибо не знает себе равных и подобий. Она – не помощник своего рода, мудрый осознанием своей малости, милостью которой он становится равным, но неизмеримо большее. Ты не понял сего тогда; не знаю, поймешь ли ныне. Не зная Тебя, я сказал бы: «Голая сила без Правды мало стоит». Но зная Тебя, Я умолкаю, ибо только в Тебе видел Я не только искренность, но и Подлинность, которая и есть краса единая.
<…> Я ведь помню, как сказывал Ты: «Ты должен отколоть в себе самую мысль о разделенной любви - не только к женщине, но и вообще ко всему здесь. Проклятье в том, что тех, в кого вкладываешь частицу себя (например, к ученикам вроде тебя)… они тоже как-то входят в пределы любви, Я вспоминаю их и даже скучаю - не только по ним, но и по местам, по тем временам. Все это, даже и это, безвозвратно». – Есть половая жизнь без доли чувств: убийство иных тонких слоев собственной души. Но с Нею и Ею было иное. И у Меня нет учеников и нет наследника. Ничего нет, опричь памяти о Ней и о Тебе.
<…> Сердце Мое и поныне вспоминает о Ней, душа Моя желает узреть Ее душу, и сердца Наши еще встретятся – там, в том «там», о коем учил Ты, где Солнце здешнее соединяется с Солнцем тамошним, ибо Я – Диск Солнца, Она – супруга Солнца, а Ты – то, что за Ним, то, что незримо, ибо выше того, чтобы быть зримым: выше явленности – прикровенность. Ра-Хар-Ахт – Ты и Я – воедино.
Сердце Мое и поныне вспоминает о Ней, ибо Она для меня Свет, милостью коего Я обрел Я; Ты был после; лишь Ее и Тебя люблю, как Себя! К Обоим все слито в Свет – все чувствования, помышления, мечты. Оба – свежий ветер для Огня и дуновение лазури. Оба были Светом для Меня, Оба им и останетесь. Не Моя вина, надеюсь, и не Моя беда, что чувство то вспыхивает, то, как правило, пребывает едва теплящимся.
И все же темная часть Меня - темная не той теменью, что от затмения Солнца, но той, что от Ночи, - ныне, увы, лишь ныне еще хотела бы Твоего и Ее Нет: возможно, ваше Нет было бы моим Да – Да, которого не было; и, быть может все так сталось именно от того, что его и не было вовсе. Ибо великое Нет беременно великим Да, гораздо большим, чем простое, малое да. Великое Ничто беременно великим Нечто; небытие рождает бытие, как ночь рождает день светозарный; она уготовляет ему почву.
Великое Нетдолжно было быть Зарею!
Но его нет, и не было, и не будет.
О милая Нефр-эт, о ушедшая!
О! Я погибаю без всепроникновенного, не то льдяного, не то пламенного Твоего гласа, густого, как вино, сладкого, как мед, не то громного, не то тихого, как биение сердца в ночи, едва слышимого, едва теплящегося.
***
Такова, о Странник, Нефр-эт, судьба Моей судьбы, с очами Ночи, сестра в духе, матерь помышлений Моих, невеста сердца, дщерь ученья Моего.
О Нефр-эт, без Твоей светоносно-лунной красы меркнет, о, меркнет бытие!
***
Я был лишен Гордости – Ты наполнил Меня Ею. До Тебя ползал Я на коленях пред всяким оком живым, славя Солнце! Я страдал: чужими страданиями; Я умирал: чужими смертями; Я извинялся в сердце Своем: за других и за несодеянное, и за непомысленное или помысленное не Мною! Я заикался от зла, которым был обуян мир, и упадал им в обморок. И Я возлюбил не только дальнее паче ближнего, но и возлюбил ненавидящих Меня и возненавидел любящих: любящих лишь Мое происхожденье и положенье, но не Меня Самого. Тогда говорил я: противоположность любви не ненависть, противоположность любви – власть. - Так понимал Я Свет и Правду.
Я был не только Правдою воплощенною, но также Любовью и Добром: до Тебя. В слепоте своей Я мнил: общественность спаяет Любовь – она крепче меди, палок, цепей и крови. Любовь, лишь Любовь – а не старые, ветхие боги, не умащения – спасет от всего всегубящего зла, разлитого в мире, и от смерти, единой владычицы юдоли земной. Любовь – Солнце, и Солнце – Любовь. «Любите и будьте любимы – и смерти и зла не узрите вовек»: так глаголал Я: до Тебя. Себя приносил Я в жертву, а не все прочее – себе, как боги прочие. «Много богов – много бед, один Бог – одно Солнце, одна радость: Радость-Солнце», – глаголал Я, как и: «Не война, но мир!».
О, как ошибался Я! Любовь – лишь соль в море, лишь пенка его.
Что есть Добро и Любовь – пред Черным Солнцем?
Тобою Я перестал быть ими, ибо все они были ложью и рабством у создавшего.
Тобою Я предпочёл Ненависть Любви; Меня гораздо более устраивает быть не любимым: ненавидимым. Как то и есть: после Тебя и Тобою.
Я претворился в столь яркожалую Правду, что мир не вынес Ее! Крит не выдержал М., Тебя не выдержал Та-Кемет, а Меня не выдержал мир. – Не счастье, но страданье; не сострадание, но жестокость; не радость, но боль; не добро, но зло.
Словом, не мир, но война.
<…> Защита чести во что бы то ни стало - дело трижды обыденное для мiра, свойственное ему, но неясное ни Мне, ни тем, кто мiр сей продал, отложив попечение: Тебе и ученикам Твоим; Мне есть дело до достоинства и независимости, а не до защиты чести, в чем Я был бы весьма слаб и нелеп, коли бы начал то деять, но не потому в сердце своем предпочитаю Я достоинство чести. И здесь Мы не расходимся, ибо Мы – Одно, но да не будет это и прочее Мною реченное камнем преткновения! Мы, духоносные, мы, прикосновенные духу, ибо и сами – дух воплощенный!
<…> Но слабые торжествуют, первенствуют в дольнем, в мире Тли. Такова Судьба. Душа Моя противостоит, она – стрела тамошняя – в здешнее.И по праву, ибо Я силен, как никто, опричь Тебя, – как дух, в качестве духа – но только по мненью духа. Мановение десницы Моей – удар Судьбы – не той, что от создавшего, но иной. Но Я еще и плоть. Все знают, что Я – небо, но слабые забыли, что Я вмещаю в Себя и землю, ибо она подо Мною.
<…> Слово Твое привнесло в мiр дольний неудобоносимую, тяжкую истину-ношу, о самобытнейший. Глядя на Тебя и на Меня как на Сына Твоего, скажу: истина Твоя – увы – не окрыляет и не делает блаженно-легко-парящими – слабых, ибо единая тень Твоя давит их, как удар молота по наковальне, окрыляя лишь сильных. Вянет все живое.
<…> Усталый, ниспадаю на ложе – Я, сильнейший, Солнце, Бог на земли. Ах, засыпаю – Сон уже целует Меня. Но Я отгоняю Сон в силе своей.
<…> Юродивый – Я. Не те ризы <…> не понимают, а потому не ведают…не стремят себя к Солнцу…
<…> «Всякое преодоление Себи – стрела в создавшего» – говоришь Ты, и Я внимаю. Но не только внимаю, но и дею: вопреки создавшему. Прочие – заданным – исполняют волю его. Но не Мы. Кто, если не Мы?
<…> Не хочу отрицать, что во Мне помимо благословенности таятся и проклятия – Мне самому, Моей частной судьбе; что наряду с злато-карими отблесками Вечности, есть то, что есть по праву гниль, нечто убогое, роднящее с живыми, свои слабости, во многом существующие до и вне Меня.
<…> Нам здесь не место: обоим…Ибо дух не от мира сего… – глаголю Я, радуясь в сердце своем. Но радуясь, Я и печалюсь. А печалясь, после радуюсь.
«Дух бессмысленно отрывать от ощущений, которые суть его плоть» – говоришь не Ты, но Я говорю, а Ты рыдаешь после, ибо Ты разумел дух отрывным от ощущений, от плоти и души. Но Ты ошибался в этом.
Ибо Ты говорил: «В человеке дух облечен в плоть, в материю, в низкое, и последние властвует первым; потому в сие безобразие вмещены все причины слабости проявления духа в дольнем мiре: в последнем властвует материя, и дух не одолевает ее в полной мере, подобно тому как лилии не сильны произрастать в пустынях и на мостовых; но смерть материи есть полет духа и возвращение его в то лоно, откуда он родом». – Истинно, истинно говорю Тебе: Я, Я спустил небеса на землю, мир осиян, мир в радовании, хотя сам то не сознает. Я содеял то, что не вышло у М.
И конец – лишь начало.
Твоя улыбка, проступающая порою всем видимым, – Мои слезы ныне, ибо Я люблю Тебя, а Тебя нет.
Но скоро, о, скоро будем Мы оба там, которое все более и более уже здесь. Там – где дитя Вечности, Время, – вспять – спит синеоким, убаюканное дольними шумами; оно играет, резвяся, в дольнее – как в игрушки; оно широко отверстыми очами взирает на Мать в белых ризах – на Вечность.
<…> Старыми мечтами и надеждами догорает зыблемая – не зыбью, но божественным миропорядком, – медь небесная <…> Солнце – зрак тамошнего. Потому-то все живое и не может на Него взирать, что Солнце – око Бога. Но Я взираю, ибо Аз есмь Солнце. Завтра снова заалеет Восток: новыми мечтами и надеждами.
***
Шквал пошлой рутины и будничной суеты, которыми была некогда объята столица, давно уже низошел и убежал от Меня – и Мною, – настолько пропитанный духом обыденности, что в нем всякая глубина некогда терялась и находила свое упокоение. Ныне – Мною – глубина, напротив, приходит из сокрытия,а мертвая будничность и приземленная злободневность отступают, побежденные.
Вредная для духа опека, былые мнимые заботы о Нас, имевшие целью обменять Мою Свободу на вредное для Меня счастье, – со сторон тех, кого Я не просил Меня опекать и обо Мне заботиться. Не в том дело, что продали они Вечность и Свободу во имя дольнего, слишком дольнего, а в том, что они и Нас принуждали сие соделать: продать превыспреннее в обмен на земное. – Все то в прошлом: безвольно-мерные и мерно-безвольные, худородные и уничиженные, сокрушенные, желающие добра, но творящие злое, того более склоняющие на пути зла, слабосильные и младенствующие эти рабы – рабы создавшего, рабы десницы его – покинули Меня: Я – один. Только Ты, Я и Нефр-эт. Все Мы разделили общую судьбу. Зло низложено, грех уже не лежит пред домом всяким, впереди только свет таящего благо Черного Солнца.
Я в пустыне один: опустынена столица, град святой Йота Живого, и всеми оставлена. Как крысы с тонущего корабля, спасались они, но лишь утонули: в Аримане, царе крыс. Как черви, спасались они, зарывшись в землю: в Аримана, царя червей. Серое сердце сынов праха торжествует и поет хвалы темному своему божку. Но слово его гнилостно, вид – ужасен, смрадом – а не зияньем бездны – веет от него. – Он не Лазурные Воды, но мелкий гниющий заболоченный ручеек, где самое место болотным созданьям: малым сим.
Я в пустыне один: опустынена столица, град святой Йота Живого, и всеми оставлена. И по воле своей один Я. Лишь прочие гибнут от Солнца и бегут Его, как звери – охотника. Но Аз есмь Солнце.
Я в пустыне один: опустынена столица, град святой Йота Живого, и всеми оставлена. Лишь Я остался в ней: Я и Йот, отверзающий очи: лучами. – Лишь ныне создал Я то, о чем сказывал Ты, лишь ныне претворено оно в жизнь!
Пламенею – Тобою!
Зрим нескудеюще-кроваво-огнистый свет тот, ибо уготовлен был прежде путь Ему!
Отверста – Мною – завеса: меж горним и дольним – как и во времена М.
Но М. не закончил начатое: Я окончил его. Я простер руце ввысь – в Родину! Веет Ее нетлением. Уж свет Ее молнийно осиявает позорно-мелкий мир, и мир – воспаряя к горнему – встает с колен: пред создавшим. То не лазурные сны и не пустое красноглаголание – то уже обретённая явь! Там оплодотворило здесь, и отныне – там – всюду.
О, Я помню далекий миг: как пришел Ты в Чертог – Ты, словно облаченный в печаль! Богоподобный! Что-то надмирное взирало тогда Тобою, Твоими очами, и надмирное было столь, столь близко. Оно – веяние лазури!
Яро глаголал Ты, струя словеса неложные! Покоренный Твоим превосходством и покорный Слову Твоему, Я внимал.
И сколько раз после делили Мы и великое, и малое! Тобою отбросил Я ризы ветхие – старую мудрость, коленопреклоненную и коленопреклоняющую!
