Erhalten Sie Zugang zu diesem und mehr als 300000 Büchern ab EUR 5,99 monatlich.
- Herausgeber: Strelbytskyy Multimedia Publishing
- Kategorie: Fachliteratur
- Sprache: Russisch
Главный герой романа Кирилл Кириллович Мутин — собирательный образ, сумевший объединить жизненные вехи Генсеков и Президентов огромного государства. В первой книге романа в форме гротеска собраны неожиданные перипетии его восхождения на олимп власти. На протяжении всех эпох человеческой истории цикл существования любых империй — карликовых или гигантских — переживал схожие между собой этапы — зарождение, развитие и развал. Единственный признак оставался общим для всех стран с имперской направленностью — авторитарный режим правления, несущий народам войну, порабощение, страдания, кровь и разруху.
Sie lesen das E-Book in den Legimi-Apps auf:
Seitenzahl: 181
Veröffentlichungsjahr: 2022
Das E-Book (TTS) können Sie hören im Abo „Legimi Premium” in Legimi-Apps auf:
Ähnliche
Аркадий Маргулис, Виталий Каплан
27 километров в час
Книга первая. Центростремительный марафон
Роман-гротеск
Главный герой романа Кирилл Кириллович Мутин — собирательный образ, сумевший объединить жизненные вехи Генсеков и Президентов огромного государства. В первой книге романа в форме гротеска собраны неожиданные перипетии его восхождения на олимп власти.
На протяжении всех эпох человеческой истории цикл существования любых империй — карликовых или гигантских — переживал схожие между собой этапы — зарождение, развитие и развал. Единственный признак оставался общим для всех стран с имперской направленностью — авторитарный режим правления, несущий народам войну, порабощение, страдания, кровь и разруху.
Глава 1. Июль 1989. Марат, Хенарива…
И бабушек приходим навестить
На день рожденья раз
И раз в день смерти.
Александр Розенбаум
За амбразурой зеркала Гезелла, замаскированного под натуральный сосняк — кору и хвою, растекалась вязкая, как зимний мёд, пресловутая московская жара. В витражах Мавзолея руки прославленного пролетарского умельца Аскольда Северюги, сработанных в стиле «Художественный Пескоструй», плавилось яростное июльское солнце. Глумилось над перечеркнувшей Красную площадь очередью экскурсантов. Шеренга извивалась в три или все четыре ряда вдоль Великой Кремлёвской стены, отражаясь в солнцезащитных очках любопытствующих иностранцев. Хвост толпы терялся в одной из улиц, всасывая в себя граждан, жаждавших посетить усыпальницу великого вождя. Ещё дальше, напротив магазина с огромной вывеской «ГАСТРОНОМ», проворная продавщица торговала квасом. Зной так разогрел бочку, что женщине время от времени приходилось опрокидывать в люк ведро холодной воды, набранной из моечного шланга. Наплыв жаждущих нарастал. Очередь роптала на нерасторопность властей. Бокалы не успевали просыхать. Сметливые покупатели просили налить в полиэтиленовые кульки и с ними уходили к Лобному месту. Здесь в седые времена попеременно то секли головы государственным злодеям, то совершали крёстные ходы вокруг эшафота. Историческая ценность памятника культуры провоцировала озноб, и квас из продырявленной тары казался прохладней.
Куранты отыграли полуденный час. При звуках Государственного Гимна капитан ККК — Краснознамённого Кремлёвского Караула — Марат Трезузе вытянулся по струнке. С безусых лет он выглядел молодцевато. Рослый, плечистый, в любой одежонке и лицом — Аполлон Бельведерский. Девки на улице оборачивались и одна шептала другой: «Это надо же, а…». Подружка соглашалась: «Это же от и до… От и до…».
Вторые сутки коротал Марат в засадной капсуле, вмонтированной в ствол трёхсотлетней кедровой сосны. Терпению офицера наступал край. Донимали прогрызшие оболочку жуки-короеды. Лифчик с добавочными дисками для крупнокалиберного «Бизона» безжалостно давил на грудь. Сухой паёк и запас питья подходили к концу, но сердце пело. Москва! Родная столица-мать! Её священный, никогда не пустующий плац для праздничных парадов и похорон вождей! По Красной площади параллельно толпе экскурсантов торжественно двигалась колонна Мутинской молодёжи. Малиновые галстуки залихватски волновались на ветру, порождая ощущение свободы и счастья. Колонной распоряжался долговязый звеньевой в полевой фуражке без околыша и знаков различия. Чувствовалось, как трепетно он растроган своим участием в шествии, посвящённом дню добровольного вхождения Бурятии в состав России. Такая честь выпадает не каждому вожаку молодёжи. Правая его рука отбивала ритм. Левая дирижировала речёвкой:
Раз, два!
Синева!
Три, четыре —
Солнце в мире!
Мы за мир —
Мир за нас!
Те, кто против мира —
Против нас!
Слова горохом ссыпались с галстуков и звонкими чеканами скакали по древней мостовой, как по клавишам ксилофона, взывая к жизни эхо исторических превращений.
Время от времени колонна останавливалась, и заправила кричал что есть мочи:
— К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов!
Сотни молодых глоток в лад и с громогласной восторженностью заверяли:
— Всегда готов!
Марату живо вспомнилось детство. Там всегда гремели торжественные марши! Ласково грело солнце! Случись оказия вернуться, с превеликим наслаждением подался бы туда! Хоть бы одним глазом взглянуть! Как обнажённо раскрывался мир перед ним в ту пору! С каким вожделением он впитывал родные пассажи!
За два десятка лет, казалось, ничего не произошло. Луна вовремя сменяла солнце. Старушки на лавочках привычно мельтешили вязальными спицами, вплетая в прошлое исчезающие мгновения. Состарившийся таксист на стоянке за киоском «Пиво-Воды» доставал из носа и разглядывал содержимое — на вид, вне времени и нисколько не страшась, что кто-то подсмотрит. Прохожие попросту не нуждались в мелких подробностях.
Капитан Краснознамённого Кремлёвского Караула Марат Трезузе шёл по жизни в ногу со временем. Но сейчас внятно ощутил, будто настырный червячок принялся возрождать в памяти давнишние эпизоды.
Вспомнилась досада пацанских лет. Стоить она могла дорогого. Пионерского и Комсомольского Достоинств, военной карьеры и даже членства в ВКП, обожаемой Всесоюзной Коммунистической Партии. Словно возродилась дорожка красного ковролина к тёмно-коричневому столу — проводница тяжких раздумий, эквивалентов кровавого пота и горьких слёз детей, не выдержавших испытания. Расползлись трещины на свежей, не успевшей затвердеть, штукатурке стен. Взглянуть бы, как теперь…
Приёмная комиссия в Пионерское Достоинство осенью 1977 года состояла из людей, позору перед которыми Марат предпочёл бы смерть на инквизиторском костре. Тогда будто в одночасье запахло горелой плотью. За окнами бригада Кремлёвских Дворников жгла кучи опавших листьев. Заодно предавали огню отбывшие срок похоронные венки. Председатель, дважды Герой Союза, полковник Мокрицкий Людвиг Степанович, частый гость в доме Трезузе — сказать лучше, приходящий член семьи, до странности напоминал деда Всеслава. Будто вылитый из бронзы, такой же понурый, сутулый и одноногий, он почему-то сильно робел бабушки Хенаривы, непроизвольно потакая её прихотям.
Но сейчас полковник, заняв председательское место, ровно под рельефным портретом Кирилла Кирилловича Мутина, изо всех сил пытался ободрить паренька:
— Смелее, мой мальчик, сегодня изысканный день. Нас видит страна. Вся наша могучая и несокрушимая Родина.
— Смотри, братишка, не дрейфь, мы — псковские, мы прорвёмся, — подтвердил товарищ Матвей.
Всесоюзный день приёма в Юные Мутинцы транслировался по первому телеканалу в прямом эфире, рейтингом превосходя финал чемпионата высшей лиги по спортивному ориентированию. Но удивляться не приходилось — родителей в любом пересчёте оказывалось больше, чем сторонних болельщиков.
Претендент вдохнул полной грудью и звонким от переживания голосом отчеканил:
— Готов к приёму в Пионерское Достоинство!
— Верим, — снова поддержал мальчишку товарищ Матвей, внушавший благоговейный ужас не только пацану, но и бывалому инструктору. Поговаривали, что в дни Венгерского Противостояния он в одиночку отбивался от взбесившихся бунтарей, прижавшись спиной к стене казармы. Был тяжело ранен и едва выжил, получив с дюжину ножевых ранений. Присутствие двух именитых членов комиссии объяснялось просто — Марат был круглым отличником, выпускником Суворовского училища и абсолютным чемпионом Боевого Троеборья среди школ столицы. Слова ободрения от героя Венгерских событий окрыляли душу, вроде кирпичика пломбира в июльский полдень.
— Пожалуй, начнём испытание с традиционного вопроса, — повернулся полковник Мокрицкий к товарищу Матвею и, получив согласие, спросил Марата:
— Скажи, дружок, что означает галстук на груди у каждого Юного Мутинца?
— Этот галстук свидетельствует о единоутробной целостности великого советского народа с любым гражданином нашей могучей Родины.
С Маратом благодушие Приёмной комиссии сыграло злую штуку. На варенье, как водится, мух поймать легче, чем на уксус. В момент, когда товарищ Матвей, человек-легенда поинтересовался:
— Что символизирует малиновый цвет пионерского галстука? — юный соискатель неожиданно осёкся. Язык будто прирос к гортани. Вопрос понапрасну повис в воздухе. Бесполезно, как стетоскоп на шее хирурга. Марат знал ответ на зубок. Тысячи раз декламировал перед зеркалом: «Это цвет крови, пролитой героическими советскими людьми в битвах за свободу нашего любимого социалистического Отечества».
Сквозь вентиляционные отдушины капсулы слышалось, как рядом заныли голуби. Капитан ККК Трезузе грустно усмехнулся зарницам прошлого. Вспомнилось, как нахмурился полковник Мокрицкий. Уж если кому бояться, так точно не Марату. Ну — перегруз, ну — перемкнуло. С кем не бывает! Отчаянно потёр переносицу и вспотевший лоб. Товарищ Матвей слегка побагровев, с трудом выдержал ритуальную паузу. Лишь после того вздохнул, развёл руками и указал на дверь. Вот он, разрыв шаблона! Красный ковролин не ведал жалости. Из глаз Марата полились слёзы. Он вышел, не подозревая, что между полковником Мокрицким и товарищем Матвеем развернулась спасительная полемика. Затем произошло невероятное — претендента вернули на дополнительное испытание. Законы приёма в Пионеры допускали повторную проверку, но не ранее, чем через год. Притом соискатель надолго обретал презренное клеймо неудачника. Таким потенциальным болванам заказан элитарный путь. Им, по сути, полагалось забыть о военной и партийной карьере.
— Вот что, малыш… Мы обсудили твой конфуз… Величайший писатель всех времён и народов Чехов как-то сказал: «Жизнь это миг. Её нельзя прожить сначала на черновике, а потом переписать на беловик». Но тем паче известно, что нет правил без исключения. И мы единогласно решили — пусть сегодня оно случится с тобой, — сказал Людвиг Степанович, — и, стало быть, получай вопрос на засыпку… Уложишься в полминуты с правильным ответом — закроем глаза на оплошность… Согласен? Не сможешь — тогда не обессудь… Скажи, милок, с какой скоростью падает дождь?
— Двадцать семь километров в час, — выпалил Марат так, будто заранее знал о каверзах на вступительных экзаменах в Пионерское Достоинство.
Таинственный товарищ Матвей вперил взгляд в Мокрицкого и, крякнув от удивления, приподнялся со стула. Убойная загадка полковника о скорости падающих дождевых капель предполагала по меньшей мере элементарные знания физики и, как минимум, минутную паузу для вычислений. Мгновенность ответа поразила товарища Матвея. Где ему знать, что Марату часто приходилось слышать приватные рассуждения бабушки Хенаривы о злополучной скорости. Но в данный момент его больше занимал меркантильный интерес — кто из друзей смотрит передачу, становясь очевидцем его позорного торжества. Впоследствии расспросив знатоков, он с радостью узнал, что прямой эфир в телевещании всегда сопровождается обязательной десятисекундной задержкой — стало быть, запись успели подредактировать, вырезав неблаговидные свидетельства его оплошности.
Товарищ Матвей, мигом развеяв сиюминутную подозрительность, похвалил Марата:
— Правильно мыслишь, юноша… Очень похвально, — заявил он, — с такими выдающимися способностями и познаниями явлений природы тебе прямая дорога в Аэрокосмические силы или даже в курсанты Кремлёвского Караула.
— Действительно, он у нас претендент козырный, — подтвердил полковник Мокрицкий, хлопая по столу холёной ручищей, отчего медали и ордена на его груди мелодично встряхнулись, напомнив колокольную перекличку из фильмов о дореволюционной эпохе, — но расслабляться рано, уточни-ка нам что символизирует узел на галстуке Юного Мутинца?
— Узел на малиновом галстуке символизирует нерушимую связь родной Коммунистической партии с молодыми поколениями — Пионерией и Комсомолией.
Отвечая, Марат не переставал восторгаться расположением полковника. Если бы не его заступничество, не видать пареньку пожизненно ни Пионерского, ни Комсомольского Достоинств. Никогда не стать курсантом Высшей командной школы. Не обрести желанных вех военной карьеры…
Внезапно в обзор замаскированной амбразуры попал кривой палец с дужкой грязи под ногтем, отодвинувший в сторону ветвь хвои:
— Товарищ капитан… Э-э-э? Товарищ Трезузе…
Марат вздрогнул от неожиданности, ругнув себя за потерю бдительности. Палец, конечно, мог принадлежать кому угодно, но обратиться по званию в засекреченном месте полагалось лишь сослуживцам из родного Кремлёвского Караула. Марат сокрушенно вздохнул — так и врага прозевать можно. Перед засадным стволом терпеливо дожидался ответа Хантариш-задэ, старший прапорщик хозяйственного батальона. Его, рядового вертухая год назад по неизвестным мотивам перевели из подвалов Лубянки в Кремлёвский Караул. Между Муртузом Хантариш-задэ и Маратом Трезузе сразу сложились доверительные отношения. И в знак дружбы прапорщик подарил офицеру говорящую африканскую птицу. Кличка пернатого птаха Феличита сразу же вызвала у Марата эстетическую симпатию, однако он пропустил мимо ушей осторожное предупреждение прапорщика о токсичности насельника. Птичка действительно принадлежала к редкой породе «питохуи» и требовала чрезвычайной осторожности в общении из-за ядовитого налёта на оперении.
— Товарищ капитан… э-слушай, товарищ Трезузе, — повторил он негромко, упрямо и с густым кавказским акцентом. Издавая носом похожие на короткий всхлип звуки. Большим и указательным пальцем зажимая и резко отпуская на выдохе ноздри. Кончики усов старшего прапорщика в блёстках пота никли к мостовой вертикально, как пара сертифицированных отвесов. Марат, раздражённый заторможенностью командира среднего звена, пусть даже приятеля, оторопело молчал. Куда смотрит начальство! Пусть бы занимался хозяйственный прапорщик своими «трусик-майка»! Не подпускать же его, в самом деле, к стратегическому объекту! К замаскированной засадной капсуле!
Тем временем вокруг бойца, разглагольствующего с вечнозелёным деревом, собирались иностранные туристы. Истерзанные жарой, но жаждавшие социалистического изыска, они излагали друг другу вероятные версии происходящего и расходиться не хотели. Под трёхсотлетней кедровой сосной не затихала их перепалка на зарубежных языках. Свои, советские осмотрительно наблюдали издалека, не приближаясь ни на шаг. Если солдат делает вид, что общается с неодушевлённым предметом — значит, вне сомнений, выполняет приказ командования.
— Товарищ капитан, — не унимался прапорщик, — Начальник Караула приказал мне принять пост. А вам — сдать. Литерным передали — вам срочно в пятнадцатую больницу, в КДЦ… Консультативно-диагностический центр… С вашей бабушкой нехорошо… очень даже плохо… Просили передать… Совсем умирает бабуля…
От неожиданности Марат покрепче закусил отдающий прелью загубник противогаза. В глазах защипало от жалости к бабуле. Свело скулы, забурлило в животе, судорожно сжались кулаки. Капитан не сумел сдержать спазм. Следом возникла беспрецедентная тишина. Толпа иностранцев за амбразурой стала редеть. «Буржуи — что с них возьмёшь. Наследственные недоумки!» — облегчённо подумал Марат, пытаясь сморгнуть навернувшиеся слёзы. Скорее всего, глаза выедало из-за ядрёного запаха переработанной порции сухого пайка. Просроченного, как обычно, на несколько лет.
— Ладно, прапор… Ещё посмотрим, чья возьмёт… Влезай в ствол покуда, — заторопился Марат.
Старшему прапорщику, судя по растроганному выражению лица, фетор в логове тоже напомнил о детстве, когда добрые курдючные бараны дарили пастухам Ферганской долины тепло своих тел. Старинный азербайджанский род Хантариша-задэ издавна проживал в солнечном Узбекистане, внося в палитру дружбы народов самобытный лоск. Вовремя ощутив оплошность в исполнении уставных норм, он тотчас поспешил исправиться:
— Виноват, товарищ капитан. На завтра обещают плохую погоду… дождь будет, сильный ветер. Значит, посетителей на Красной площади станет сильно мало…
«Чёрт… Вот же балабол!» — мысленно чертыхнулся Марат, но вслух ответил с уставным дружелюбием:
— Хорошо, дружище Хантариш, если это не дезинформация. Принимай пост, братишка прапорщик. Подежурь, пока я к бабушке съезжу.
— Зачем обижаешь, товарищ капитан… Конечно, я побуду… Со штаба передали… С Хенаривой Имревной совсем худо. Товарищ подполковник приказал срочно сменить, — принялся уверять Хантариш-задэ.
Минут через сорок, проверив по пунктам, затем сдав под роспись и опломбировав казенное имущество, Марат Трезузе покинул засадный ствол. Служебный «Барс» взревел и, распугивая малолитражные иномарки, вылетел на шоссе. Зарубежные уродцы в последнее время всё чаще появлялись на московских улицах, но против шедевров советского автомобилестроения казались слащавыми недоносками.
Капитан покрутил ручку радиоприёмника, поймав нужную волну. Шёл политический анонс. Сквозняк в открытые окна «Барса» подхватывал и в щепки разбивал о заднее стекло суждения генерального секретаря Мутина о перестройке народного хозяйства. Это отвлекало, но приходилось часто сигналить. Пешеходы на перекрёстках будто сговорились лезть под колёса. Казалось, столицу обуял суицидный гипноз. Марат Трезузе спешил. Никак нельзя было опоздать. Успеть, чтобы попрощаться. Любыми путями застать в живых дорогую сердцу старушку. Бабушку и внука связывало что-то большее, нежели банальное проживание в шикарной трёхкомнатной квартире на Кутузовском проспекте.
Первым делом предстояло преодолеть столичные пробки, и Марат, больше по наитию, чем пользуясь информацией Дорожного Радиомаяка, решил прорываться через Вешняки. Не снижая скорости, миновал давно знакомый информационный щит и вскоре припарковался на стоянке возле КДЦ. Лишь теперь облегчённо вздохнул, но у дверей, как назло, образовался затор. Какой-то индифферентный толстяк с гигантским букетом пионов застрял в турникете. Его никак не удавалось извлечь оттуда. Марат потянулся за удостоверением, чего вне службы не практиковал, но чёткие действия персонала клиники заставили повременить. Парни в защитной форме делали всё от них зависящее. Вскоре порядок был восстановлен. Капитан галантно пропустил вперёд женщину с авоськой, из которой торчали горлышки пивных бутылок, и уж потом помчался по гулким больничным коридорам. Разгоняя едкий смог карболки.
— Бабулечка моя! — бухнулся Марат на колени у больничной койки, прильнув губами к сухонькой старушечьей ладони с обильно высыпавшими пигментными пятнами.
В солнечном свете палаты старица со щетинкой усиков над верхней губой казалась криво слепленной африканской куклой Вуду. Некстати вспомнились истории мадемуазель Антошки об африканских приключениях её бесшабашного папаши. Капитан Трезузе беззаветно любил бабушку, хотя досаждать ему она не прекращала. Старушка отчего-то втемяшила себе в голову, что внуку не походит офицерская карьера и всячески препятствовала усилиям юноши в избранном направлении. Если ненавистный варёный лук в картофельном супе можно было как-то стерпеть, то фривольные старушечьи капризы мешали жить.
— Выйдите! Разумеется, все… А тебя, Маратик, попрошу остаться, — повеселев при появлении внука, велела Хенарива Имревна неожиданно сильным, уничтожившим сомнения, голосом, — и открой-ка пошире окно… рядом парк, свежий воздух… хочу вдохнуть напоследок…
Зная крутой нрав бабушки семья выпорхнула из палаты, как стая воробьёв из кучи песка. Сразу стало легче дышать.
— Слава! — возмущённо пробасила старуха.
Одноногий Всеслав изумлённо воззрился на жену.
— Ты обалдел, Всеславчик? Вот-те раз! Всё ещё мечтаешь лизнуть мою малосольню? Жить мне осталось недолго, а ты дербанишь последние минуты на пустую возню! Я желаю поговорить с внуком наедине! И всё тут! Короче, вали отсюда подальше! Надоел за всю жизнь! И постарайся прикрыть за собой дверь!
К Хенариве Имревне, чувствовалось, подбирался забористый приступ. Дед, зная о вычурной болезни супруги, спорить не стал. Грузно поднялся, опёршись на костыль и, распрямившись, захромал к выходу. Марат опустил глаза. Смотреть на униженного старика оказалось выше сил. Израненный ветеран войны — парадный мундир в шкафу весь в орденах-медалях, лоскутка свободного нет… На размен — растоптанная судьба. Резиновый наконечник протеза чертил по чисто вымытому полу панические пунктиры отступления.
Глава 2. Июнь 1941. Славка, Вольга…
Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье.
Семён Слепаков
Славка-истопник, розовощёкий деревенский детина, смотрел на жену, млея от нежности. Она за обе щеки уплетала четвертину ржаного хлеба, круто посыпанную грубомолотой солью. Он улыбался так благостно, что лицевые мышцы время от времени не успевали расслабиться, и его физиономия окаменевала, как если бы парня разбил паралич. Комковатые капли сползали из уголков рта на подбородок ненаглядной и, соединяясь в ручейки, устремлялись к ложбине между двух необъятных холмов. Падали и пропадали где-то в загадочной расщелине. Так и хотелось с головой нырнуть в чарующую бездну. Возлюбленную и благоверную звали Вольга. Почти как великую, далёкую и привольную русскую реку.
Увалень Славка, родившийся в деревне, пусть и не очень многолюдной, никак не мог представить себе, что сумеет самозабвенно, с таким уточённым городским шиком любить. До появления польской Афродиты летом 1940 года в колхозе имени Венгерского интернационалиста Имре Надя, таинство любви в его представлении зачиналось сумраком танцевального зала в сельском Дворце Культуры, в его уютной полуподвальной части. Разгорячённые девушки, потные, в платьицах всего на ладонь ниже колен, льнули к рукам, как недавно народившиеся телята. Ластились, требовали угощения.
Неделями Славка скучал в хате. Сам себе генерал. На сельском кладбище за окрашенной в чёрное оградкой покоились близкие. Все Трезузе, кроме него, навсегда собрались здесь — дед с бабкой, родители и последняя надежда в жизни — младший брат. Сошлись вместе, чтобы загодя покинуть. Прочие родичи и те, что сбоку припёка, рассеялись по кладбищу. Кто где — не помнилось, но и времени напастись на всех не хватало. Тем паче, что часть покойников числились в ближайшем соседнем селе.
Свою благодать Славка нашёл в местном Дворце культуры. В тот вечер его сорвало с места, как в непогоду пришвартованный к причалу баркас. Из ковшика ополоснул подмышки, чтобы ни запашка, накинул льняную рубаху и по сумеркам в черёмуховом фимиаме помчался в клуб. Предчувствие гнало вперёд без передышки. Навстречу, возбуждая животную дрожь, зазывал низким меццо-сопрано патефон:
Ты смотри, никому не рассказывай,
Что душа лишь тобою полна,
Что тебя я в косыночке газовой
Дожидалась порой у окна.
Славка взбежал на крыльцо, скатился по ступеням в подвал и сразу увидел Её. Она заглядывала в душу васильковой наивностью глазищ. Миновать ниспосланную истопник не смог, не хватило сил. Он со стучащим о рёбра сердцем, на ватных ногах приблизился к Ней. Подошёл бы вплотную, но в шаге от неё задержал аромат. Бесконечно знакомый, родной — неизвестно почему и как. Она улыбнулась так ободряюще радостно, что его нерешительность, вспыхнув, сразу исчезла. Он ступил к Ней, а она к нему. И больше они не расставались. На следующий день факт бракосочетания был буднично зарегистрирован в Сельсовете. В начале совместного пути молодых встретился единственный курьёз. Славик мог поклясться, что с появлением Вольги, солнце оскорбилось на их многострадальную деревушку. Будто посчитало себя изгоем в безоблачном коммунистическом завтра. Как в отместку, подавляющую часть села, где стояла Славкина хата, покрывала хмарь, чуждая светлой будущности. Зато остальная, куда меньшая территория деревни, радовалась задорному сиянию дня.
Ровно два года назад деревня Великие Хацилишки распалась на две неравные доли. Более крупная, названием Алые Хацилишки, досталась Советской Белоруссии и быстро преобразилась в коллективное хозяйство. Меньшая, Белые Хацилишки, уцелела в Польше, но лишилась заветных социалистических преимуществ. Общая граница двух суверенных сёл, а значит, и государств, пролегала как раз по речушке Вьюнец, узкой, извилистой, вроде попавшего на крючок угря. Рыбаки из обеих деревень делились опытом на практике, ведь нащупать брод не составляло труда — несмотря на быстрое течение и отсутствие тихих заводей вверх, или вниз по руслу.
Одного Славка не мог понять — зачем такому воздушному существу, как Вольга, кормиться. Эта привычка казалась кощунством и даже клеветой. Как если бы во всех кинотеатрах крутили документальный фильм о товарище Сталине, прикорнувшем за рабочим столом. Жена, запив последний кусок молоком и, потянувшись, изящно выгнула спину:
— Слав…
— Аушки, — с готовностью отозвался Славка.
— Буди, роднуля, деток.
Блаженные близнецы всё спали и спали. Они могли спать без конца, пробуждаясь лишь чтобы насытиться и справить нужду. Такие сладкие, пухлые и одинаковые. Соседки качая головами, советовали повезти братцев в районную поликлинику к педиатру, уж очень безразличны казались младенцы ко всему, что не составляло первейших потребностей. Но Вольга отмахивалась, дескать, сами по себе вырастут. Неважно когда — лишь срок дайте.
Бренчали подлинным блаженством дни. Счастьем не стоит разбрасываться, его надо дегустировать глотками, иначе быстро приестся. Есть вещи, которые нужно делать вместе. Загодя и впрок. Потому что спустя годы жизни они поблекнут, станут менее ощутимы, чем вначале.
Но, если начистоту, совместные трапезы казались Славке буржуазным чванством. Поэтому сперва он кормил жену, затем, когда она, насытившись, отправлялась по женским надобностям, будил детей. Сам же частенько не поспевал поесть. В этот раз тоже. Ровно через четверть часа истопник Всеслав Трезузе в приподнятом состоянии духа вышел из дому. За поворотом дворовой дорожки, вымощенной мелкодроблёным кирпичом вперемешку с галькой, обернулся. Дом как дом, не лучше и не хуже прочих. Как у всех в Алых Хацилишках — добротный пятистенок с завалинкой и резным крыльцом. За свежеокрашенным штакетником распахнутое к палисаднику окно в резных ставнях — совсем как глаза Вольги в окаймлении ресниц. Любимая женщина с детками на руках. Благостная картина. Как всегда, ждёт — вот он обернётся и помашет на прощание. Всеслав радушно замельтешил руками. В хате словно родилась звезда, так светло заулыбалась родимая. Блаженство невыносимо кувыркалось в душе.
Всеслав привык завтракать на работе в обществе двух бездельников чужеземцев. Чех Каржимилик был высок ростом и тощ, как жердина. Пузатый поляк Вахмурка дурашливостью напоминал Всесоюзного старосту Калинина в раннем отрочестве. Как оба пана попали в колхоз было тайной, но бесспорным оставалось то, что они появились в Алых Хацилишках незадолго до Вольги. Председатель колхоза Алексей Евсеевич Наумкин, недавно закончив факультет иностранных языков в Армавирском педагогическом институте, вернулся нафаршированным до корней волос идеями социализма. «На работу с радостью, после работы — с гордостью» — заявил он и поручил иностранцев заботам старательного Всеслава. Наказал слишком трудной работой подопечных не нагружать и лишними вопросами не тревожить. Славка в задание вник и терпеливо сносил капризы питомцев.
