Великий артефакт преодоления счастливой жизни E-Book

Nadja Tews

• Herausgeber: epubli
• Kategorie: Sachliteratur, Reportagen, Biografien
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 529

Veröffentlichungsjahr: 2023

Beschreibung

Каждый человек сталкивается с проблемами в своей жизни – это частое явление. А если они всегда идут через запятую, с повторяющимся дополнением в виде диагноза «рак»? Если они умножаются на этот бонус в любых свалившихся ситуациях не только на тебя, но и на твоих близких, оставляя узкий просвет из всевозможной вариативности в виде лаза, подсвеченного звездой по имени Надежда? С указанием компасной стрелки на поиск артефактов, добытых с помощью умения ставить горизонтальный жирный плюс на безвыходный минус. Эта книга – не руководство к действию, не панацея и не подорожник для любой раны. Это рассказ о том, как автор раскрашивал свою жизнь, используя разноцветную палитру независимо от сложившихся черно-белых ситуаций.

Leseprobe

Verlag «STELLA»

Deutschland

2023

Т29

© Надя Тевс: Великий артефакт преодоления счастливой жизни.

© Все права защищены.

© Компьютерная графика: В. Цветков.

Верстка: A. Шейнгарт.

Иллюстрация на обложке: Ю. Анкер.

Verlag «STELLA»

Bundesstr. 52

72379 Hechingen

Deutschland

www.stella-verlag.com

Tel. [phone]

E-mail: [email protected]

ISBN 978-3-95772-314-7

Надя Тевс

Великий артефакт преодоления счастливой жизни

Германия 2023

Иногда, узнав историю моей жизни, меня спрашивают, хотела бы я в ней что-то изменить или исправить. Я не задумываясь отвечаю, что моя история длиною в жизнь – это большое интересное приключение. Несмотря на крутые виражи и зигзаги моего Пути, я очень благодарна за нескучно проведенные годы.

И если мой Путь оборвется, я с интересом пущусь в другое приключение – длиною в Вечность.

Надя Тевс

Инта, сентябрь, 1978 год

– Вечно все из-за тебя! – бубнил, сидя на кровати, друг детства. – Я же говорил, что не получится из меня путешественник, не пройду я эти пищевые испытания! И школу пропустили, только линейку и запомнил! Мама теперь сердится…

«Ох уж эти мальчишки», – думала я, возвращаясь из таких приятных, охватывающих, теплых лап сна. Выходить из него не хотелось, несмотря на ощущение любопытствующего страха. Все же было так идеально спланировано, даже грибы собирать не пришлось, такая удача росла прямо на дереве! Жаль, походный отцовский ремень не до конца проварился – его наши родители использовали по назначению уже после того, как нас обнаружил грибник и экстренно доставил в инфекционное отделение. Радовало одно: мне приснился тот самый сон с преследующим меня и повторяющимся действом. Несмотря на возникающие в нем пугающие образы, после него почему-то всегда улучшалось настроение.

– Сколько уроков пропустили… Теперь еще месяц целый торчать в больнице… Тебе хорошо, ты все сразу запоминаешь… – сетовал однокашка, доев свою булочку и принявшись за мою. – Будешь? – спросил он как бы между прочим и, не дождавшись моего ответа, откусил большой кусок.

«Вечно он ноет», – размышляла я, глядя, как джем из булки, которую он лопал, падает на пол и растекается.

Так всегда: я, вдохновившись библиотечными книгами о дальних странствиях и приключениях, придумываю какую-то авантюру, в которой герои, обязательно претерпевая лишения в скитаниях, борются с трудностями, испытывая себя и не сдаваясь, выживают в самых невероятных условиях! А тут – всего лишь подготовка к походу в запрещенный родителями местный лес. И всего-то пара поджаренных на костре грибов чага…

«Да и вообще, кто компас уронил в реку? – думала я, глядя, как друг детства жадно доедает мою порцию больничного ужина. – Вообще с ним одна сплошная невезуха».

В памяти всплыла ежегодная дворовая парусная регата. «Так опозориться… Две недели прятали доски за гаражами, собирая плот», – продолжала вспоминать я, глядя, как варенье от булки стекает на простыню.

Регата проходила каждую весну и осень за городской помойкой нашего северного городка Инта и собирала всю местную детвору для состязания в гонке на плотах по разливающейся в это время года огромной луже на старом заброшенном заводском поле. Довольно часто эти дворовые игры оканчивались простудными заболеваниями. «Яхтсмены», застигнутые чьим-то родителем с береговой линии, получали предупреждение о физическом воздействии с дисквалификацией в дальнейшем заплыве.

В тот памятный день невезучесть нашей азартной команды начинающих любителей парусного спорта достигла своего апогея. Не успели мы расправить нарисованную пиратскую символику на самодельных бумажных парусах, как неизвестно откуда взявшаяся посреди «реки» крыса, балансируя на деревянном колышке, заприметив лидирующий плот, собрала последние силы и что есть мочи прыгнула на кажущийся ей спасительным «остров», точечно попав на спину не ожидающего сего действия «кормчего»1.

– Это, наверное, чемпион крысиный. Вот так прыгнул, прям на спину, гад… Что же ты не укрощала ее, а прыгнула в воду? Ты же будущий укротитель, вот бы и тренировалась себе на здоровье, начала бы с нее, – сидя на берегу и выливая из сапог холодную воду, оправдывался мой друг, тот самый любитель больничных булок.

– Ты думаешь, он тоже спортсмен? – трясясь от холода и наблюдая, как по брошенному нами плоту под несмолкаемый хохот дворовых мальчишек бегает испуганная крыса, спросила я, вспоминая, как, словно иерихонская труба, возвещающая о прибытии дорогого гостя, орал мой «шкипер»2, мечась по нашему суденышку и снося все на своем пути.

– Да мне все равно, из-за нее теперь насмешек не оберешься… Я не Дед Мазай3, а это не заяц, – продолжал сопеть, собирая мок­рые пожитки, несостоявшийся пират.

Я посмотрела на друга детства: разве виновато несчастное животное, попавшее в такую ситуацию и не ожидающее такого «радушного» приема?

– Крысы обычно покидают корабль, а не капитаны, – вдруг важно произнес друг. – Покидают, и корабль перестает тонуть, – еще более пафосно добавил он услышанную явно от кого-то из взрослых фразу, продолжая натягивать мокрые сапоги на голые ноги.

– Побежали быстрее, пока родители не вернулись. Успеем просушить одежду, отважный капитан, – сказала я.

И мы под несмолкаемые шутки других участников дворовых игр посеменили в сторону дома.

Этот казус еще долго вызывал смех и подтрунивания над нами от местной детворы. Чтобы избежать вечерних посиделок во дворе, мы и решили отправиться в тот злосчастный поход. Инициатором всех наших детских затей, как всегда, выступала я, пускаясь в очередную авантюру с шашкой наперевес, а чуть позади за мной уныло плелся мой «голос разума», верный оруженосец.

Больничная простынь была безвозвратно испорчена, пятна от варенья стали еще больше. Я сползла с кровати под несмолкающий бубнеж несостоявшегося мореплавателя и побрела к окну. Прислонившись лбом к стеклу, силилась через пелену дождливой мороси, окутавшей больничный двор, рассмотреть происходящее. Погода за окном была промозглая и ветреная, неделю шли проливные северные дожди. На голых ветках деревьев, словно нанизанные на леску, застыли капли дождя.

«Что это?» – изумилась я, протирая рукой больничное стекло.

Посреди двора стоял самый настоящий лебедь!

Я зажмурила глаза и открыла вновь, но лебедь не исчез. Расправив одно крыло, он гордо зашагал по двору, чуть подволакивая второе.

Белоснежный, словно величавый корабль в серых осенних сумерках, он казался чем-то нереальным, как оживший персонаж из сказки Андерсена.

Поздняя осень…

Больничный барак северного городка…

Непрекращающиеся сетования школьного друга…

Голос увещеваний моего отца, пришедшего проведать нас…

Все это словно отошло на задний план.

Только я – и огромный сказочный лебедь…

«Как хорошо, что мы попали в больницу! Какое сказочное везение!.. Как бы иначе я смогла увидеть его?» – думала я, прижимаясь еще сильнее лицом к больничному стеклу, пытаясь разглядеть исчезающий в сумерках силуэт птицы.

***

Линдау, Германия, январь, 2008 год

– Мамочка, смотри, их можно кормить с руки!

Голос младшей дочери вырывает меня из воспоминаний. Лебеди кружат вокруг девочек плотной стаей. Несмотря на раннее январское утро, набережная Боденского озера залита солнцем. Я, еще испытывая слабость после операции, расположившись на лавочке, с удовольствием наблюдаю за детьми.

– Мусичка, смотри, как они выходят на берег и тянут шеи – наверное, они голодные! Ты посмотри, какие они большие, словно сказочные персонажи! – восхищается младшая дочь.

– Мусик, я никогда не видела лебедей на воле, они, словно большие парусники, качаются на волнах, – подхватывает старшая, продолжая бросать купленный в ближайшей Bäckerei4 бретцель5 в воду.

Зимнее солнце, припекающее совсем по-весеннему…

Шум волн от прибывающих на пристань кораблей…

Крики чаек…

Смех дочерей…

«Какое счастье, что я попала в больницу! Как же мне – нам – повезло!» – думала я, вдыхая теплый зимний воздух.

Мое падение в обморок за праздничным столом – это настоящая удача: я смогу целый месяц наслаждаться путешествием по Европе.

Как все здорово складывается! Все-таки я везунчик!

***

Если кто-то спросит, каковы мои самые ранние воспоминания из детства, то первое, что приходит на ум, – это тот самый сон.

Как и все дети, я часто видела яркие сновидения. Когда на заснеженный северный городок опускалась непроглядная ночь, наступало время настоящих приключений. Я закрывала глаза, стараясь не прислушиваться к ругани родителей за стеной, – и переносилась в жаркие страны, полные диковинных зверей, или на другие планеты, таящие в себе неведомые опасности и бесчисленные загадки. Вместе с друзьями мы бороздили на утлых суденышках бушующие моря, храбро перебирались через заросли джунглей и через заснеженные перевалы. Конечно, эти сны-путешествия в основном являли собой причудливый сплав впечатлений, полученных из книг, и работы богатого детского воображения.

Но один из них не вписывался в концепцию волшебных захваты­вающих приключений и стоял особняком. Он был совсем не страшный, не динамичный, наоборот, ему всегда предшествовало состояние дремоты или неги, блаженного расслабления и покоя. Однажды я увидела этот сон, когда, выпив волшебного бабушкиного чая из зверобоя, задремала у нее на сеновале, убаюканная запахом недавно скошенной травы и деловитой перебранкой кур на заднем дворе. Было ощущение, что я брожу в каком-то тумане, но не холодном и не страшном, а уютном и плотном, который укутывает тебя, как будто лоскутным одеялом, пряча от посторонних глаз.

Вот через туман проступают неясные очертания сказочного леса, петляющие между деревьев тропинки, возвышающиеся над трясиной листья осоки. Сквозь белую непроглядную хмарь пробиваются первые лучи; границы леса вокруг становятся более различимы. Ветви деревьев и траву окутывает свежая утренняя роса, ее капли легко ложатся и на паутину, тонкую, как ниточки китайского шелка. Мне хочется прикоснуться к этой паутине, потрогать застывшие в ней капли росы, с упоением накрутить ниточки на палец. Я задумчиво перебираю их в руках, и вот это уже не паутина, а на­стоящие нити, теплые, желтоватые, очень приятные на ощупь, они как будто обнимают меня в ответ. Пальцы бегают все быстрее, я испытываю тактильное наслаждение, подобное тому, когда погружаешь пальцы в пушистую шерсть мурлыкающего домашнего кота. Откуда-то появляются люди. Кто они? Я вижу только их неявные силуэты, лиц не различить, но интуитивно я понимаю, что все они почему-то подавлены и растеряны. В мой уютный сказочный мир осторожно, на цыпочках прокрадывается непонятная и немного пугающая тревога, но я все упорно перебираю ниточки и ничего не замечаю вокруг… Я хватаюсь за них, как за соломинку. Они дарят ощущение спокойной радости и надежности.

***

Брянск, август, 1981 год

– Ты глубже, глубже суй руку, быстрее давай. Там точно есть конфеты, бабушка всегда их берет, когда мы идем на кладбище, – горячо шептал двоюродный брат, сетуя на мою нерасторопность.

Я усердно просовывала руку вглубь старинного буфета, стараясь не разрушить груду фотоальбомов, аккуратно сложенных стопкой.

Зацепив сильнее за край торчащей материи, рванула ее на себя. Тряпицей оказался бабушкин павловопосадский платок. От моих суетливых усилий он развязался, осыпая мои колени фотографиями. Каждая из них, переворачиваясь в воздухе, падала на пол, словно камень, ударяя по моим ногам, превращаясь в ковер из картинок с одним и тем же сюжетом. Похороны молодой женщины… Кто она – я не знала. Знакомым показался запечатленный у гроба мужчина с малышкой на коленях. Маленькая девочка на всех снимках играла с бахромой обивки гроба, в котором лежала эта незнакомая мне женщина…

– Это что? Это мой папа? А это что… я? – узнав в мужчине своего отца, словно робот, повторяла я, сидя в центре разбросанных вокруг меня веером снимков.

Старший брат суетливо пытался перевернуть разлетевшиеся фотографии, но, испугавшись, начал быстро собирать их. Потом предпринял решительную попытку отобрать те, что я успела взять в руки, но я с силой тянула их на себя, и одну даже немного на­дорвала. Зажав ее в руке, я, не отрываясь, смотрела на фотографию, на которой была изображена мертвая женщина, маленькая девочка и мой отец.

С замиранием сердца я перевернула ее. На обороте отцовским подчерком было выведено: «Тамара, 22 августа, 1971».

– Ты не молчи. Что замерла? – брат ползал по полу и пытался быстрее собрать оставшиеся снимки. – Ох и влетит мне теперь… Зачем полезли в этот буфет? Бабушка банку варенья забыла на летней кухне, можно было и его на булку намазать, а теперь вон что, – сок­рушался он. – Мать точно на рыбалку теперь не пустит…

Он осекся, глядя на меня, и, словно извиняясь, решил исправить ситуацию:

– Ну, у тебя ведь теперь другая мама есть, какая разница? Да и в восемь месяцев от роду… Что там помнить и печалиться? – рассуждал он, завязывая в платок, словно в котомку, собранные фотографии.

Я остолбенело стояла посреди комнаты. Случившееся совершенно не хотело укладываться в мое сознание. В голове вихрем кружились, словно надоедливые осы над булкой с вареньем, дошедшие до меня смыслы фраз: Кто умер? Какая Тамара? Кто это? Как «мама»? Чья? Почему умерла, и как же я без мамы? И кто же тогда эта женщина, которую я сейчас называю мамой? И почему…

Я заплакала от обиды и несправедливости. Как я теперь узнаю, какая она – как она смеялась, какие пела бы мне песни, какие читала бы сказки на ночь, чем она пахла – моя мама?..

***

Всю последующую жизнь я пыталась собирать образ мамы для себя по крупицам, как пазл… Это было непросто в моей ситуации, отец категорически отказывался затрагивать эту тему: «А что тут говорить? Ну, похожа ты на нее, особенно голос…» – и тут же неловко отворачивался. Остальные родственники предпочитали отмалчиваться, наталкиваясь во время моих расспросов на суровый взгляд отца.

Несколько кусочков пазла о маме уцелели на чердаке бабушки: спасены были еще обручальное кольцо, сумочка с документами и пара фотографий с похоронной процессии, остальные вещи были выброшены новой хозяйкой отцовского дома и матерью его третьего ребенка, ставшей на несколько лет для меня мачехой.

Кроме того, отец каким-то чудом смог сберечь ее туфли, доставшиеся мне в наследство. Каждое утро, открывая шкаф в раздумьях о том, в каком наряде я буду встречать и провожать грядущий день, я натыкаюсь взглядом на это сокровище, пронесенное через десятилетия скитаний, мытарств, переездов, не выброшенное безжалостной рукой мачехи, уцелевшее при пожаре в брянском доме. Красивые, остроносые, когда-то белые, а теперь уже пожелтевшие от времени, но модные даже сейчас, они – словно привет от мамы, с которой мне так и не довелось никогда осмысленно встретиться и поговорить.

Наш с мамой воображаемый диалог не утихает ни на день. Утром я смотрю на эти туфли, слыша и ее немой вопрос: «Как дела?», и пожелание хорошего, насыщенного дня, и, конечно, самое главное: «Ты справишься, ты точно все сможешь, не бойся, я всегда рядом, даже если ты меня не видишь».

А вечером, открывая створки шкафа, представляю, как мама спрашивает: «Ну как ты, доченька? Ты прожила еще один удивительный, полный событий и впечатлений день. Возможно, он был трудным, вижу, тебе снова было больно и горько, но ты знай – это пройдет, как только ты ляжешь спать, а утро принесет новые радости и новые чудеса. Я обещаю».

Наверное, это прозвучит ужасно, но в каком-то смысле мне даже повезло так рано потерять близкого человека. Слишком многие мои знакомые, уже взрослые дяденьки и тетеньки, с самого детства конфликтуют с родителями, постоянно барахтаясь в мутном озере взаимных обвинений и осуждений, морализаторства, попыток вырваться из-под болезненной опеки, все время что-то выясняют, делят и тревожатся, бесконечно отдаляясь друг от друга. А моя мама – всегда рядом, и всегда на моей стороне. Любой выбор она поддержит молчаливым согласием и полным одобрением, за ошибки не будет проклинать и рвать на себе волосы, вопрошая Вселенную, за что ей досталась такая непутевая дочь. Но это налагает и двойную ответственность: при обдумывании своих действий я всегда мысленно спрашиваю себя: как к этому отнеслась бы моя мама? Уложилось бы это в систему ее координат? Или она бы расстроилась? Почему-то мне кажется, что она отличалась редкой добротой и порядочностью.

Мне нравится представлять, что даже перед лицом смертельной болезни она не утратила своего оптимизма и умения удивляться – еще одно качество, которое я с благодарностью приняла в наследство.

И каждый раз, смотрясь в зеркало, я вижу отражение не только себя, давно перешагнувшей тридцатилетний порог – возраст, в котором ушла мама, – но и ее самой. Мамы, которая – я это знаю точно – воспринимала любое событие как незабываемое приключение.

Так до сих пор воспринимаю свою жизнь и я.

Иногда вечерами, разглядывая фотографии с тех самых похорон, как единственные фото с моими родителями, когда мы все вместе в одном кадре, я пристально вглядываюсь в лицо маленькой, сидящей на коленях отца девочки, спокойно перебирающей бахрому, и придумываю варианты историй. «Что было бы, если бы мама не заболела и не умерла? Если бы папа не женился снова?»

Но история человеческой жизни не знает слова «если».

***

О. Райхенау, Германия, январь, 2021 год

День рождения – не повод для грусти, особенно если он сразу после праздничного Нового года. Есть мнение ученых о том, что рождение – самый серьезный стресс в жизни человека, который и запоминается на всю жизнь, поэтому нам так грустно накануне очередной даты. Для меня этот день – скорее осознание своего возраста, время провести ревизию ценностей и еще раз окунуться в приоритеты своей жизни.

Встать утром, босиком пройти по прохладному полу гостиной, выпить первую чашку чая, полить любимые цветы на подоконнике, выгулять французского бульдога, деловито фыркающего и осматри­вающего непроходимые снежные препятствия, в которые превратились пешеходные дорожки вдоль Боденского озера.

В этот карантинный год в Германии выдались на редкость холодные зимы. «Юнессковый»6 островок, ставший для меня в последние годы пристанищем, замело как никогда. Много веков назад он стал таким же пристанищем для одного из братьев7, писавших здесь глаголицу8.

Гости, пожелавшие лично поздравить меня с прибавлением еще одной цифры к моему персональному «летоисчислению», разъехались до наступления комендантского часа, объявленного правительством Германии, безрезультатно борющегося со второй волной «коронованной» эпидемии.

В кованой люстре, висящей над обеденным столом, догорают свечи. Их необычное горение завораживает и наполняет пространство мягким светом. Наступает мое время тишины.

Меня искренне удивляют недоуменные вопросы друзей о моем стремлении находиться одной. Возможно, они путают любовь к уеди­нению с одиночеством, а ведь это совершенно разные вещи.

Рождественская елка в мельканиях гирлянд, легкое трепетание свечей, праздничный блеск шаров, большие букеты цветов в вазах… Теперь, когда празднование закончено, можно, забравшись в кресло, словно достав из-под елки долгожданный подарок, перебирать фотографии и памятные вещи в кочующем со мной деревянном сундуке. Любая вещь из него – словно отрывной календарь памяти. Каждый «листочек» я бережно храню, не желая что-то изменить или подправить. Вот и в этот раз, едва я распахнула один из бумажных конвертов, на колени выпал маленький одноразовый конвертик для чая, на обратной стороне которого знакомым подчерком надпись… Глазами пробегаю по знакомому тексту, и память услужливо, словно машина времени, переносит меня в конец прошлого столетия.

***

Подростки прошлого века радовались самым простым и банальным вещам. Если появлялась возможность собраться и отметить праздник в момент отсутствия взрослого поколения – это была удача, и пропустить такое событие было бы преступлением, особенно если эта возможность выпадала на дни празднования Нового года.

Приготовление к этому действу сопровождалось шитьем новых нарядов, разнообразие которых зависело от ассортимента промышленных поставок в северный городок и заготовкой кулинарных изыс­ков в виде шпрот, копченой колбаски, мандаринов и апельсинов.

Школьные уроки труда в те далекие времена были спасением для наших девичьих грез. Они ковали из нас Марь Искусниц – эдаких Царевен-Лягушек. Махнули рукой – и появились юбки, сшитые по выкройкам из замусоленных журналов мод, передаваемых друг другу в порядке «священной» очереди под запись. Махнули другой – и на столе возникали замысловатые торты и салаты с заменой непонятных ингредиентов в рецепте на более простые, но все же с трудом дос­таваемые. Все это продуктовое «богатейство» бережно хранилось, и в соответствующий момент торжественно подавалось, занимая центр украшенного накрахмаленной скатертью праздничного стола, являющегося орденоносцем «достижений» той эпохи. За этим столом проглядывались и многочисленные дружеские связи под бойким названием «блат», характеризующие всю эпоху, и многочасовые очереди – непременный символ СССР.

Место сбора компании заранее украшалось самодельными звездами и игрушками, выбиралась музыка и место для танцев, и даже выделялась пара драгоценных кадров на пленке для освещения такого важного мероприятия.

***

Инта, 31 декабря, 1986 год

Нарядив елку и выставив на стол свои кулинарные достижения, наша школьная компания очень быстро отметила торжественную часть праздника и, закрыв дверь за родителями одноклассницы, по удачному стечению обстоятельств приглашенными в местный ресторан, приглушив свет, перешла к неофициальной части.

Медленные танцы в мерцании гирлянд под пение неизменных исполнителей «Голубого огонька», транслирующегося центральным телевизионным каналом, постепенно превратились в активную дискотеку. Движения становились свободнее и шире, музыка – громче, квартира – теснее. К вечеру ребята вели себя уже по-взрослому, лихо жонглируя рюмками, в которых плескалось вовсе не шампанское, одобренное родительским контролем в пределах допустимого, и, самозабвенно изображая «взрослую жизнь», чиркали спичками, пытаясь зажечь раздобытые папиросы.

Кто-то случайно облокотился на елку. Занялось пламенем украшение из ваты, и елка, словно в избитых комедиях, моментально вспыхнула.

Все мгновенно замолкли и растерянно застыли, как в игре про морские фигуры. Огонь стремительно пополз вверх по занавескам. Завороженные, слегка приоткрыв рты, мы смотрели на это зрелище. Хозяйка мероприятия, забравшись с ногами на диван, сказала задумчиво и очень спокойно:

– Елочка горит.

– Ага, полыхает, – подхватил кто-то из стоящих рядом со мной ребят.

Краем глаза я заметила, что в комнату вбежал высокий молодой парень, явно старше нас. Как он попал сюда? Его лицо показалось мне знакомым: кажется, он учился ранее в нашей школе.

– Ого у вас тут веселье, – невозмутимо сказал он, быстро проходя мимо нас к еще сильнее разгоревшейся праздничной елке.

Его голос выбил нас из оцепенения. Мы медленно начали пятиться к двери. Возникла небольшая суматоха и паника. Как во сне, я видела, как парень зачем-то распахивает окно и выбрасывает горящую елку через балкон первого этажа во двор. Откуда-то из небытия в его руках материализовался огнетушитель. Его силуэт скрылся в клубах дыма.

Пожарные приехали уже когда опасность миновала. Наш неожиданный спаситель коротко, по-деловому объяснил им ситуацию, попутно успокаивая разъяренных соседей:

– Ну, что вы так серчаете, все же хорошо, никто не пострадал, все живы и здоровы, просто пионэры отрабатывали правила по ОБЖ9 по части спасения людей в экстренных ситуациях, – шутил наш спаситель, очищая свою одежду и попутно отбиваясь от возмущенных жителей подъезда, с трудом сдерживая натиск из желающих раздать нам затрещины. – Они больше не будут, да, пионэры? Вон какие молодцы, – с улыбкой глядя на нас, подмигнул он. – Стоят аки мышки, сбились в кучу и молчат. Ну, что застыли? Все живы? Ну, готовьте свои «уши» и «хвосты» для праведного родительского гнева и объяснений.

– Андрюха, ну ты куда пропал? – в проеме двери стоял бывший выпускник нашей школы, живущий парой этажей выше. – Вроде вышел на минуту покурить на лестничную клетку – и как сквозь землю провалился, все тебя ждут… Ну вы затейливо отдыхаете, молодежь, – оглядев нашу компанию, восхитился он. – Вот это я понимаю, фейерверк, – рассмотрев весь масштаб бедствия, творившегося в комнате, продолжил он и стал помогать отряхивать свитер на нашем спасителе.

***

Инта, ноябрь, 1988 год

Ключ упорно не хотел подходить к замочной скважине родительской квартиры. Я позвонила в дверь. За ней раздались шаги.

– Вы кто? – грубо спросила, открывая мне, моложавая женщина с котом на руках.

Я взглянула на входную табличку, желая убедиться, что номер на ней правильный.

– Вы, наверное, старшая дочь владельцев квартиры? – более спокойно продолжила новая хозяйка. – Вам разве не сообщили? Они развелись и разъехались. Мы уже два месяца живем здесь, а родители ваши… – смутившись и подбирая правильную формулировку, осеклась женщина, – …ваш отец и вы теперь прописаны по другому адресу. У нас ключи остались, все никак не завезем – вот, держите запасной комплект.

Взяв сунутые в руки ключи, я побрела к новому жилищу, начиная догадываться, почему последние месяцы отец не выходил со мной на связь и не высылал оплату за учебу в Сыктывкаре…

Все разом встало на свои места, словно выстроилась в заданную канву разбросанная мозаика. Я вдруг явно поняла, что больше не надо создавать видимость игры в семейную идиллию, и мое место четко определено – я распределена жить с отцом. Другие варианты даже не рассматривались женщиной, которую на протяжении пятнадцати лет я называла мамой и которая, неожиданно выйдя из многолетнего сценария игры в семью, забрав родного ребенка, не посчитала нужным уведомить меня. Меня словно вычеркнули за ненадобностью красивым учительским подчерком, без права на исправление.

Отныне мне предстояло решать свои проблемы самостоятельно, несмотря на совместное проживание с отцом, который занимал одну из руководящих должностей нашего северного городка и имел удивительную способность находиться в «балансе» со спиртными напитками. Он совершенно спокойно директорствовал целый день, проводя совещания. Вечером, придя домой, приводил себя в неадекватное состояние, но утром, к моему удивлению, выглядел словно после пробежки – пышущий здоровьем молодец.

В сложившейся ситуации радовало одно: потеряв возможность продолжать учебу, я могла работать и получать приличную зарплату. Отец предоставил мне эту возможность в возглавляемом им УПК10. Финансовая независимость и планы на следующее лето придавали мне сил, и я с удовольствием окунулась в новую профессию. «Лаборант профориентации» – это звучало непривычно для перестроечной страны, остро нуждающейся в новых кадрах, но сама работа представлялась мне увлекательной и интересной.

Последующие месяцы нашего с отцом совместного существования на одной жилплощади пролетели для меня в подготовке к поступлению в московский вуз. Все мое время занимала работа, неожиданно изменившая ранее принятые решения в выборе профессии (я планировала стать бухгалтером, закончив соответствующие курсы).

К сожалению, к концу мая, не справившись с рабочими проб­лемами и неоправдавшимися карьерными ожиданиями, отец стал опять заходить в алкогольные пике. Обладая статусом разведенного и свободного мужчины, он собирал компании «единомышленников», сбегавших от бытовой семейной рутины в образовавшийся на базе нашей квартиры кружок по интересам.

Мои «прогулки» после работы становились все дольше, засиживаться у друзей было все неприличней. Несколько ночей, проведенных в городском туалете в ожидании окончания очередного «заседания» на нашей кухне, не вселяли уверенности в намеченных перспективах, но там было хотя бы тепло…

***

Инта, май, 1989 год

– Не выспалась? Ну извини, школьная компашка неожиданно нагрянула, пока родители на даче. Собрались вот, с некоторыми после выпускного лет пять не виделись, пошумели чуток, ну, ты тоже, знаешь… не ожидала тебя увидеть в час ночи на пороге, – суетилась, убирая посуду со стола, дочь нашей бывшей соседки, у которой я иногда ночевала.

Встав с кресла, я распахнула окно. Что мне было злиться на нее? Спасибо, что приютила, – несмотря на лето, белыми ночами на Севере холодно. Наверное, отец уже оклемался и теперь уйдет на работу, можно возвращаться домой.

Пьяные, порой агрессивные, изматывающие отцовские возлияния обрушились на меня за последние недели с новой разрушительной силой.

Подруга весело делилась впечатлениями от вчерашних посиделок, я же раздумывала, куда можно будет пойти ночевать в ближайшую неделю. Все друзья и знакомые уже «охвачены».

Помогая собирать посуду со стола после веселой пирушки, я слушала ее веселое щебетание о впечатлениях от прошедшего вечера.

– Вот это люди! – услышала я знакомый мужской голос. – Привет, юная поджигательница.

На пороге кухни стоял Андрей, тот самый парень, так самоотверженно бросившийся «выпроваживать» через балконную дверь нашу горящую новогоднюю елку два года назад.

– А чего у вас дверь входная открыта настежь? – рассматривая меня, продолжал говорить он, присаживаясь за стол. – Чаи гонять собрались? Меня угостите? Я что вернулся: винил надо сегодня отдать, забыл у тебя, и бобину11 одну, надеюсь, не порвали, сто раз мотали одну и ту же песню.

Я неловко пристроилась на трехногий табурет, который так и норовил выскользнуть из-под меня.

– Ты, наверное, на пожарника сдаешь? – осторожно укладывая пластинки в обложки, обратился ко мне Андрей.

– Нет, почему на пожарника? Я поступать в Москву собираюсь, через пару дней поеду, – чуть изумившись, добавила я.

– Да ты не обижайся, я так шучу, так говорят о тех, кто спит как убитый, – весело ответил Андрей. – А ты прямо как пожарный на посту, надо такую способность развить, как у тебя, – спать, не обращая внимания на грохот басов12 и шум.

– Не думаю, что обучение в этом умении тебе понравится, – ответила я, увидев, как подруга подмигивает, подавая сигналы Андрею и намекая на прекращение расспросов. – Я пойду, пожалуй.

– Надь, у тебя же выходной, – подруга засеменила следом за мной по коридору. – Мы с тобой хотели по магазинам еще пройтись, в ювелирку завезли колечки, знакомая отложила, может, глянем? – продолжала уговаривать она.

– «Надежда, мой компас земной…»13

Я обернулась: позади стоял Андрей, держа в руках забытый мною на табурете шелковый шарф.

– Очень смешно, – сказала я, не скрывая раздражения, подходя к нему и забирая шарф. – Так меня дразнили в школьные годы дворовые дети, думала, с возрастом тема «компаса» утратит свою актуальность.

***

«Хам какой-то, – сердито думала я всю дорогу домой, лавируя между дворовыми лужами. – Потренировался бы он!»

С детства я оттачивала мастерство засыпать под монологи пьяного отца или вечные скандалы родителей в своей комнате. А как насчет силовых нагрузок – кемарить, отогреваясь у батареи подъезда или городского туалета?

Я мысленно продолжала диалог, еще больше злясь на заставшие меня врасплох шутки парня.

«И что я так оправдывалась и разозлилась? – думала я, уже подходя к дому. – Ну, сплю и сплю так, как умею, вот такая я особенная!»

Отца дома не оказалось. На кухне меня ждал приготовленный завтрак с традиционной запиской «Буду поздно, ешь». На столе ютились две чашки с остатками кофе – значит, опять кто-то из засидевшихся гостей отца ночевал у нас.

Вздохнув, я начала собирать в пакет стоящие пустые бутылки, число которых выросло за время моего отсутствия.

В дверь позвонили. Я резко распахнула ее, придерживая готовые выпасть из пакета бутылки.

На пороге стоял Андрей.

– Хочешь вечером сходим куда-нибудь? – предложил он, стараясь не замечать предательского звона стекла и моих тщетных попыток аккуратно поставить пакет за дверь.

– Давай сходим, – неожиданно для себя выпалила я.

***

В конце восьмидесятых годов прошлого столетия наша страна делала первые разрушительные перестроечные шаги и привычным строем марширующих колонн трудящихся сносила каркасы старых нравственных устоев со всех традиций. После знаменитого на весь мир телемоста «Ленинград – Бостон»14 на весь мир прозвучала эпическая фраза одной из участниц: «В СССР секса нет, у нас есть любовь». Вторая часть выражения была оперативно отрезана в угоду новым веяниям западных ориентиров для новой страны, а первая широко растиражирована в журналах, фильмах и телепередачах, открывших своеобразный ящик Пандоры15.

Все эти столичные страсти, конечно, доходили в маленькие провинциальные города под соусом новых серий бразильских мелодрам, сыпавшихся на телезрителей в виде «гуманитарной помощи» из дружественных стран. Многие смогли привезти за немалые деньги диковинные видеомагнитофоны и перешептывались, боясь быть услышанными, о невиданных «инструкциях» любви из немецких фильмов для взрослых, разошедшихся по домашним коллекциям. Но, наверное, слишком большие расстояния или провинциальная первобытность в медленной преемственности новых веяний удерживали на шатком плоту наш северный городок. Ресторан и пара кафе были единственным вариантом для выхода в свет, да и то по строго определенным поводам: свадьба, похороны, выпускные и юбилеи в кругу коллектива. Каждое из подобных мероприятий подвергалось пристальному анализу и на несколько дней становилось основным предметом для обсуждений.

Молодежь нашего городка преимущественно проводила досуг в кафе «Юность». Утренний ассортимент этого заведения представлял собой всю линейку меню советского общепита. К вечеру, при наличии паспорта, к нему добавлялись горячительные напитки. Несмотря на название, все координаты юных посетителей этого заведения в вечернее время незамедлительно передавались в детскую комнату милиции16, после чего следовала беседа с родителями в целях профилактики аморального образа жизни их заблудшего отрока.

Большим спасением в годы описываемых событий было открытие в летних павильонах городского парка мини-кинотеатров с установленными городскими властями видеомагнитофонами. В небольшом зале на расставленных стульях перед натянутым на стену экраном желающие могли приобщиться к миру западной кинематографии. В вечернее время Джеки Чан и Брюс Ли показывали бывшим пионерам и комсомольцам, как надо побеждать зло добром, а Фредди Крюгер – чего еще можно опасаться от соседей по коммунальной квартире в старых бараках, составляющих большую часть архитектурной застройки города.

Те, кто не желал окунаться в культурную программу предоставленных кинематографических изысков, могли прогуливаться по парку среди захудалых аттракционов или лакомиться мороженым из тележки-сундучка под громкие зазывания крупногабаритной продавщицы.

***

Инта, май, 1989 год

Закрыв за Андреем, я распахнула балконную дверь. В комнату ворвался весенний воздух, наполнив ее свежестью. До назначенной встречи еще оставалось время решить запланированные дела.

В те годы я не задумывалась о любви и парнях, в отличие от моих сверстниц, которые писали о своих свиданиях в дневниках и секретно шушукались по углам. Неожиданное приглашение Андрея куда-нибудь сходить я, откровенно говоря, восприняла как очередную возможность вырваться лишний раз из дома.

Вот наконец висевшие на стене часы ознаменовали наступление вечера. До встречи оставалось еще полчаса. Я засуетилась возле шкафа с вещами. Мой гардероб тех лет представлял собой пару платьев классического покроя, согласно занимаемой мною должности сотрудника учебного заведения. Дресс-код того времени в любых образовательных учреждениях требовал определенного стиля одежды, несмотря на красочную палитру предлагаемой рыночной текстильной продукции из дружественного Китая. Таким образом, большая часть моего гардероба исключала хоть какой-то намек на возможность не только посетить в этих платьях бал, но и элементарно сходить в кафе.

Я старательно собрала волосы новой заколкой. Предварительно отпоров белый воротничок вокруг горловины, облачилась в серое платье. Оставалась одна проблема – черевички.

Оглядев стоящие на столе салатницы, подаренные отцу сослуживцами на очередные юбилеи коммунистических праздников, я вспомнила пламенную речь одной из активных сотрудниц: «Не сомневайтесь, это чистый хрусталь, всегда к столу пригодится, – вещала она, видя реакцию директора, в недоумении разглядывавшего сии странные в его понимании “подарунки” для мужчины. – Дочери вашей в приданое пойдет», – закончила она, вызвав смех у подобострастных подчиненных.

«Да уж, лучше бы хрустальные башмачки подарили», – думала я, вертя в руках предмет зависти обладателей советских стенок и сок­рушаясь о бесполезности подарка от доброй офисной феи.

Я долго копалась в коробке с обувью, пытаясь найти что-то приличное для выхода. В конце концов руки выудили ядовито-салатовые резиновые мыльницы17, купленные в школьном трудовом лагере в солнечной Анапе. Это сейчас в них ходят преимущественно в бассейн и на пляж, а тогда это была обувь на все случаи летней жизни. Надев их, я почувствовала себя почти неотразимой, решив, что это приличнее, чем оставшиеся две пары туфель, лишившиеся не так давно набоек. Интересно, кстати, куда мы пойдем? В ка­фе-мороженое? Просто погуляем в парке? А может, он сводит меня на новомодный фильм «Челюсти»?

Андрей ждал меня внизу. На ступеньках подъезда была разложена газета – видно, пришел сильно заранее.

– Какие нарядные туфли! – с восхищением, немного растягивая гласные, встретил он мое появление. – Цвет сочной травы. О-о-очень красивые! Ну что, пойдем? – взяв меня под руку, спросил он.

Вечер прошел на матче по боксу, где Андрей в этот вечер выступал судьей. Оказалось, он пытался профессионально заниматься спортом, принимая участие во всех городских мероприятиях, спонсируя и тратя свободное время на открытие качалок18 – новое увлечение молодых ребят шахтерского городка.

После матча мы планировали попасть на последний сеанс фильма, плакат которого обещал захватывающие любовные сцены и страдания19, но были остановлены бескомпромиссным билетером, не хотевшим признавать мое восемнадцатилетие по внешним признакам и громогласно требовавшим предъявить соответствующий документ.

– Ну что ты расстроилась? – подшучивал надо мной Андрей, пока мы брели по темному опустевшему парку.

– Жалко, билеты пропали, – сокрушалась я, жалея о своей рассеянности, – надо же было паспорт дома оставить.

– Подумаешь, билеты, я еще нам куплю. И туфли тебе. Давай в конце недели сходим, у меня как раз заплата будет, – оглядывая мои пластиковые, с дизайнерскими дырками мыльницы, произнес Андрей, накидывая на меня свою спортивную мастерку20. – Что, любовь тебе не показали? – посмеивался он над нашим происшествием.

– Мне, между прочим, в январе стукнуло восемнадцать, а сейчас конец мая. Интересно, что там за сюжет такой секретный в этой «Маленькой Вере»? Только и говорят, что об этом фильме, месяц назад привезли к нам в прокат – очередь за билетами была жуть. Еще говорили, билеты по распределению к Первомаю достались ветеранам в качестве подарка, так случился какой-то конфуз – многие выбегали из зала с криками «Позор!», – рассказывала я услышанные во время обеденного перерыва от коллег городские сплетни.

Андрей смеялся. Он видел уже нашумевший фильм, но не спешил делиться со мной рассказом о сюжетной линии, отвечая на мои расспросы односложной фразой: «Фильм про любовь, что еще говорить».

На улице становилось прохладно. Андрей прижал меня ближе к себе и ускорил шаг. Я, стараясь попасть с ним в ногу, быстрее засеменила рядом, всю дорогу до дома думая о его странном предложении купить мне туфли и о любви, еще не представляя, как в скором времени расширится мой кругозор на эту тему.

***

Что это такое – любовь? Про что она? И как понять, что это именно она?

Может, это про выложенные в твое имя камушки на берегу местной речушки, незаметно разбросанные при твоем приближении?

Или про самый вкусный кусочек, незаметно положенный тебе в тарелку во время дружеских посиделок?

Про нахождение в кармане сумки записочки со словами «Не грусти» с завернутой в нее твоей любимой конфетой?

Или это про желание ежеминутно держать тебя за руку даже в овощном магазине?

Про разговоры о планах на будущее с употреблением слов «мы» и «нам»?

Про посиделки вечером на балконе под тишину засыпающего города?

Может, это про то, как, проснувшись утром, понимаешь, насколько тихо вставал спящий рядом с тобой человек, стараясь не разбудить сборами на работу в утреннюю шахтерскую смену, прогуляв с тобой до первых петухов и успевая не только собрать «тормозок»21, но и оставить для тебя рядом с приготовленным завтраком записку на кухонном столе?

Или это про то, как ты, неожиданно простыв, сваливаешься с температурой, а он, чтобы не смущать тебя и не оставлять одну в квартире с родителями, берет отгулы и сидит рядом у постели, заботливо дуя на поднесенную к тебе ложечку с чаем?

Что такое эта любовь? Для меня она тогда вырисовывалась из этих моментов, встраивалась в мою модель первых отношений с мужчиной, трансформируясь в такие понятия, как «забота», «хорошо вместе», «хочется быстрее поделиться прошедшим днем и обязательно узнать, как прошел день у другого», не представляя, как могут вообще проходить дни друг без друга.

Вот что такое любовь, а не все эти розовые хрюшки с ванильных плакатиков, – думала тогда я.

***

Андрей вошел в мою жизнь с такой непоколебимой, естественной уверенностью, как будто был рядом всегда, не оставив ни малейшего шанса на сомнения и раздумья. Я потянулась к нему всей своей детской истосковавшейся душой, обретя в этих отношениях то чувство спокойствия и защищенности, которого так не хватало все эти годы.

C удовольствием, словно новую галактику, я разглядывала его семью и отношения в ней, все время сравнивая их со сложившимися стереотипами своего детства. Удивительным было для меня все – не только полное принятие жизни и поступков сына, но и радушное отношение ко всем входящим в дом этой семьи, казавшейся мне тогда такой дружной. Вечерняя лепка пельменей, сопровождающаяся веселыми байками из прошлого, к которым теперь прибавилась история Андрея про мои «супермодные» туфли. На шутливые расспросы родителей, почему он выбрал именно меня, он неизменно отвечал: «Ну, ее мыльницы решающими были! Просто улет! Как тут устоишь!»

В выходные вся семья собиралась за большим столом и под ароматный запах свежеиспеченных пирогов обсуждала, как прошел день у каждого. Мама Андрея варила удивительное варенье из морошки, которую они вместе с отцом собирали недалеко от выделенной им дачи.

Северное лето в тот год выдалось особенно жарким, и даже надоедливая мошкара, облепляющая в вечернее время жителей злобным роем, отступала перед палящим июльским северным солнцем, давая возможность горожанам спокойно отдыхать в тени дворовых аллей.

Пока родители Андрея проводили жаркий июльский сезон на даче, мы, предоставленные сами себе, одни в большой трехкомнатной квартире, с удовольствием собирали компании друзей. Слушали музыку, болтали о перспективах и намечающихся изменениях в стране, спорили о политическом прошлом и делились мечтами о новом будущем. Время от времени выбирались на берег местной речки, не забыв прихватить с собой сопутствующие пикнику символические спиртные напитки.

Уткнувшись в теплое плечо Андрея, завернувшись в заботливо прихваченный им плед, я слушала тихие неспешные беседы у костра и рассматривала звездное небо. Тишина, треск сухих веток в огне, запах печеной картошки, жареного хлеба, аромат травяного чая… Вот Андрей берет в руки гитару, чтобы спеть традиционную песню, завершающую все наши посиделки и известную всему старшему поколению покорителей Севера:

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у янтарной сосны,

Пеплом несмелым подернулись угли костра,

Вот и окончилось все – расставаться пора.

Милая моя,

Cолнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

– подхватывали все хором, в завершение еще одного проведенного вместе дня.

***

Москва – Брянск, август, 1989 год

Отец не сразу заметил мое отсутствие. Спохватившись, нырнул в роль заботливого родителя, клятвенно пообещав мне бросить пить и начать ковать из меня человека. Процесс перековки, разумеется, предполагал получение высшего образования. Правда, для этого требовалось сделать перерыв в ежедневных сборах участников «кружка единомышленников», прекратив ударно отмечать долгожданный отпуск.

Оторвав на кухонном календаре последний июльский лист, отец срочно решил исправлять ситуацию. Несмотря на то что большинство московских вузов уже прекратили прием абитуриентов, при некоторых открылись дополнительные коммерческие отделения, куда мы с отцом и направились.

Всю дорогу отец восторженно разглагольствовал о финансовых инвестициях в мое будущее образование и о планах скорейшего оформления документов для проживания в нашей московской квартире. Но как только мы сошли на перрон Ярославского вокзала, он неожиданно изменил наш маршрут, решив срочно поехать в Брянск и немедленно показать меня маме. Что мы и сделали.

– Я на минутку, сигареты купить, – отец скрылся в пивной, и это не предвещало ничего хорошего.

История повторялась как под копирку. Ровно год назад прозвенел мой выпускной звонок. Ожидания новой взрослой жизни исполнились для меня буквально. Тогда, едва мы сели в поезд «Воркута – Москва», повезший выпускников северных школ покорять столицу, пополняя ряды студентов, как отец сразу пропал в вагоне-ресторане. Все мои робкие попытки вырулить из создавшейся ситуации были безуспешны. Добравшись до Москвы, отец не раздумывая изменил наш маршрут, отправившись на Киевский вокзал, в сторону родительского дома, находившегося в полутора часах езды от Брянска. Для резкого изменения маршрута нашлось сразу несколько уважительных причин: посетить могилу деда, умершего пять лет назад, срочно погоревать с выпускницей на могиле ее матери, и самое главное – «отметить» известие о возможном разводе с мачехой, которая, будучи директором школы, где я училась, дотянув до моего выпускного, словно до рубежа остановки под названием «Порядочность», объявила о своем возможном решении накануне нашего с отцом отъезда.

Все эти события отягощались моей финансовой несамостоятельностью и, как следствие, явились причиной опоздания к началу вступительных экзаменов. Мои жалкие попытки подать документы в оставшиеся вузы заканчивались одной и той же фразой из популярного советского фильма: «Приходите завтра».

К сожалению, в отличие от Фроси Бурлаковой, героини фильма, опоздавшей с подачей документов в вуз, случайно проходящий мимо участливый профессор мне не попался. Вместо него меня встречали довольно нервные сотрудники приемной комиссии, не желающие входить в чье-то положение.

В стране полным ходом шла перестройка, прокручивая людей, словно винтики в одном большом заржавевшем старом механизме.

К концу отпуска отец, разглядев объем катастрофы – упущенной возможности моего поступления – стоя на мылинском22 перроне около уходящего на Север поезда, каялся передо мной и своей старенькой матерью, уговаривая меня вернуться с ним обратно, суля организовать и оплатить обучение на бухгалтерских курсах при университете в Сыктывкаре.

И вот теперь история повторялась как назойливое дежавю. Все обсуждаемые перспективы и планы рушились в этой неприметной пивной, рядом с кладбищем, на котором была похоронена моя мать.

***

Брянск, август, 1989 год

Подождав пару минут не выходившего из пивной отца, я побрела в город, уверенная, что ни под каким предлогом в этот раз я не заберу документы из брянского техникума – единственной оставшейся для меня возможности учебы на курсах менеджмента и управления в этом году. Я твердо решила, что я не использую мой обратный билет и не вернусь с отцом назад. Я не буду надеяться изменить то, чего не может изменить он сам.

Родина моих родителей не выглядела приветливой. Осенний Брянск встречал сильным промозглым ветром. Пытаясь укрыться от неуютной погоды, я забрела в новопостроенный универмаг. Времена дефицита еще не прошли, и народ радостно и шумно, как стайка голубей, толкался в очереди за рижской косметикой. Набор такой косметики подарил мне Андрей перед моим отъездом.

– Ты точно уверена? Может, останешься? – он перебирал ногой упавший на перрон лист. – Везде люди живут, что тебе эта Москва и учеба, может, на следующий год поступишь в наш местный техникум? – не смотря мне в глаза, нервно заглатывая дым от сигареты, уговаривал меня Андрей.

Он не понимал, что бегу я не от провинциального города, не в поисках возможностей. Я бегу от невозможности жить с отцом.

– Я тебе сразу позвоню и напишу! – крикнула я, запрыгивая в вагон, долго всматриваясь в силуэт Андрея на перроне, смотрящего вслед увозившему меня поезду.

Почему он не сказал главных слов, не остановил, не настоял? Впоследствии я часто задавала ему этот вопрос. И каждый раз после этого мы долго молчали…

Из невеселых мыслей, захвативших посреди брянского универмага, меня выхватил крик:

– Пододвиньтесь, если не покупаете! Встанут и стоят…

Я обернулась: вот это чудо! Моя школьная подруга Светлана, мой молчаливый спаситель. Ее семья не раз давала мне убежище во времена затяжных запоев отца. Несколько минут мы обалдело смотрели друг на друга. Еще большее изумление было вызвано счастливым совпадением: Светлана, как выяснилось, поступила на те же курсы, что и я.

С появлением подруги чужой и недружелюбный город сразу приобрел родные очертания: я больше не одна. Местные мальчишки, пронюхав, что в общежитии пополнение иногородних девочек, принялись активно завоевывать наше расположение, принося банки с домашними заготовками – вареньем и компотами. Чтобы улучшить свое финансовое положение, мы со Светланой устроились на хлебозавод, подрабатывать в вечерние смены, дающие возможность дополнительно питаться выпекаемой на заводе продукцией.

Нас потихоньку захватило, увлекло в водоворот бесконечных студенческих дел, лекций и зачетов. Периодически, прогуливаясь по осенним улочкам вечернего Брянска после междугородних разговоров с Андреем, я все чаще понимала, какое большое расстояние разделяет нас. Он все чаще пропускал мои вечерние звонки, оставляя заказ до закрытия телеграфа23 – я успевала просушить промокшие насквозь сапоги, терпеливо ожидая соединения.

За эти пару месяцев от него пришла лишь пара суховатых телеграмм с датой приглашения на телефонный разговор. В одной из них, узнав о том, что я не планирую встречать Новый год в Инте, он неожиданно сообщил, что собирается проведать свою старшую сестру, живущую в Сочи, отвергнув мое предложение встретить праздник вместе в Брянске.

Слегка расстроившись несовпадением новогодних планов, я с новой силой окунулась в уже сформировавшийся ритм моей новой жизни. Беспокоило меня лишь ухудшающееся в последний месяц самочувствие. Утреннее недомогание и тошноту я списывала на акклиматизацию и сильную усталость от свалившейся на меня трудовой нагрузки.

***

Брянск, ноябрь, 1989 год

– Я точно знаю, это у тебя «блуждающая грыжа»! Тебе нужно к гастроэнтерологу, – с важным видом начинающего доктора, выслушав вечером за чаем мои симптомы, изрекла диагноз приехавшая нас навестить одноклассница, учившаяся на медицинских курсах в Ленинграде.

В последнее время у меня сильно болел желудок. Болел так сильно, что игнорировать эту боль не было никакой возможности.

Пожилой доктор, бегло осмотрев меня и чиркая что-то в карте, рассеянно бросил:

– Вам не ко мне.

– Как не к вам? А куда?

– Выйдете, повернете налево во двор, там отделение психиатрии.

– Как психиатрии? Зачем мне туда?

– Девушка, – пожилой врач пристально посмотрел на меня, после чего, слегка откашлявшись и сняв очки, сообщил: – Вы беременны. Вам проконсультироваться с психологом хотя бы.

Ошарашенная, я вышла из кабинета, к хлипкой двери которого прильнули ушами мои подруги. Они тоже пребывали в легком шоке.

– Нужно сообщить ему, – только и смогла произнести я.

Радостные, мы побежали на переговорный пункт. В трубке отозвался незнакомый женский голос.

– Алло, могу я услышать Андрея? – спросила я.

– Вы Надя? Не звоните сюда больше. У нас через неделю свадьба.

На том конце провода раздались короткие гудки.

Я растерянно молчала, вцепившись в трубку. Светлана бережно забрала ее у меня, положила на место и тут же заказала переговоры с отцом.

– Я тебя не этому учил! – выслушав меня, принялся кричать родитель. – Как ты могла меня опозорить? Ты что себе думаешь! Я уважаемый человек, как я людям буду смотреть в глаза! Собирай вещи. Ты едешь домой, – бросил он перед тем, как отключиться.

– Все будет хорошо, – видя, как я оседаю на стул в переговорной будке, решительно заявила Света, обнимая меня. – Ты только не реви, пожалуйста.

***

Инта, декабрь, 1989 год

Потянулись долгие дни моего персонального ада.

Отец все время пил, и с каждым месяцем, по мере того как внутри меня рос мой ребенок, интенсивность его выступлений возрастала. Подкрепленный ежевечерней порцией горячительного, он сокрушался о своей загубленной репутации: дочь – мать-одиночка, это позор в глазах общественности.

Стараясь избежать очередного накала страстей, я, улучив момент, незаметно выскакивала из дома.

В городском туалете было на редкость чисто: свежие, помытые тряпочки заботливо развешаны вдоль батареи, в углу аккуратно сложен скарб вещей «хозяйки» этого приюта, бездомной женщины, которую пустили пожить здесь в обмен на поддержание порядка. Я не знала в деталях о ее судьбе. Из ее скупых рассказов о себе я смогла понять, что ей довелось познать лагерь по статье за мелкое воровство с предприятия – то ли карандашей, то ли еще какой-то мелочи. Времена послевоенные были показательно карательные, и уже неведомо какие перипетии судьбы забросили «жительницу» городского туалета на край света, в суровое северное поселение.

– Что, опять отец буянит? – она подвинулась, уступая мне место у батареи. – Грейся давай, вот какой год суровый на морозы. Есть хочешь?

– Нет, спасибо.

– Ты на него не трать себя, не терзайся, это он с горя – по-другому не умеет. Растерялся, видно, по жизни, вот она его и покатила, как под откос… А ты не робей, не робей! Ты девка ладная, вижу – справишься, да и не одна ты, вот какое счастье у тебя – дите! Мне Бог не дал, эх, жизня…

***

Инта, январь, 1990 год

Русские люди празднуют зиму разудало, а северяне погружаются в эти праздничные дни с особым размахом. Выходные дни для шахтерского городка превращаются в затянувшееся веселье: сам Новый год, Старый Новый год, Масленица и, наконец, долгожданные Проводы зимы.

В один из вечеров, стараясь не слушать очередные нравоучения изрядно выпившего отца, стоя возле окна и прижимаясь животом к теплой батарее, я с удовольствием рассматривала через морозные узоры на стекле идущих по улице интинцев. Спешащие домой люди несли в авоськах домой желанные угощения и готовились встречать в кругу близких очередной талонный24 год.

Мое внимание привлекла картинно поскользнувшаяся на ледяной корке асфальта девушка. Идущий рядом с ней молодой человек принялся ее поднимать. Из сумки рассыпались фрукты. Яркие, словно елочные шары, мандарины покатились по снегу. Прохожие радостно помогали собирать их, превращая все действо в рождественский веселый переполох. Я улыбнулась забавности происходящего. Молодой парень поправил съехавшую на глаза меховую шапку, поднял голову и, как показалось, посмотрел мне прямо в глаза.

Это был Андрей.

Я отпрыгнула от батареи, словно от раскаленной плиты. Спрятавшись под подоконник, села на пол. Малыш в животе недовольно зашевелился.

– Все хорошо, милый, все хорошо, сейчас мы с тобой выберемся из дома и пойдем в гости с ночевкой.

Последние ночи мне приходилось спать с вязальной спицей под подушкой, опасаясь участившихся агрессивных действий отца.

***

Инта, 14 апреля, 1990 год

Весна согрела необычно теплым апрелем. Такой яркой северной весны я больше не встречала. Солнце прорывалось в окна родильного зала. Дочь! У меня дочь! Девочка! Я боялась даже на минуту оторвать от нее глаза. Первый взмах ее ресниц, первый взгляд на мир, на меня – эмоции буквально захлестывали. Прижимая ее к себе, бережно качая на руках, я жадно ловила каждую минуту ее жизни.

Начиная с момента ее появления, я буквально сходила с ума от нежности и всепоглощающей любви. Все домыслы и слухи, все шепотки «Нагуляла в Москве!» практически не доносились до меня. Я, словно теплым одеялом, была надежна укрыта звуконепроницаемым куполом, в котором было место только мне и моей маленькой дочке. Я с головой нырнула в эти новые ощущения, в сладкое чувство, что я больше никогда не буду одна.

***

К сожалению, в те времена мой жизненный опыт, захудалая ин­туиция и слабый внутренний голос являли собой баснописных лебедя, рака и щуку. Придя регистрировать новорожденную дочь, я что-то мямлила, перебирая имена из предложенных старых советских справочников библиотеки ЗАГСа. Все мои жалкие попытки озвучить нравившиеся мне варианты женских имен словно разбивались о стену, натыкаясь на пристальный взгляд сотрудницы.

– «Маруся» мне очень нравится, – озвучила я.

Услышав это имя, работница ЗАГСа, сверля меня глазами и поправляя съехавшую на голове бабетту – модный аксессуар из пучка волос в виде круглого блина – поблескивая золотым зубом (не менее значимой, «шикардосной» вещью времен моды 70-х), тяжело вздохнув, изрекла:

– Мать-одиночка, чё ли? Ну хоть имя-то красивое дай дитю! «Маруся»! Дуся еще назови!

Я не осмелилась перечить такому явному, авторитетному и жизнеутверждающему превосходству и не стала озвучивать, что и имя «Дульсинея» мне было очень по душе и входило в пятерку предпочитаемых вариантов.

Видя, как представитель власти нервно постукивает пальцами, унизанными коллекцией золотых изделий советской эпохи, я, быстро собравшись, выпалила имя любимой и единственной немецкой куклы, привезенной другом отца:

– «Карина»! Мне нравится «Карина», Карина Андреевна! – И, словно оправдываясь, добавила: – Как моя кукла, родом из детства.

Наверное, дополнение явилось последним штрихом к моему портрету, созданному в голове этой женщины. Еще раз вздохнув, она быстро оформила документы, фыркнув на прощание:

– Поздравляю с куклой!

***

Инта, январь, 1991 год

Первый Новый год в жизни моей дочери мы отметили вдвоем. За это время мы научились многому – от вызова скорой помощи по поводу любой шишки, полученной в результате освоения первых навыков, необходимых в начале человеческой жизни, до элементарного диатеза.

Все сложные первые этапы мы проходили вместе: научились скатываться на подушки из уставших рук мамы в ночные часы; сидеть в специальном стуле рядом с ванной в ожидании ручной стирки пеленок (слово «памперс» еще не скоро войдет в лексикон русских людей); самостоятельно и спокойно ожидать в коляске у магазина окончания талонной очереди и смиренно сносить прочие тяготы бытовой жизни.

Эмоции, захлестнувшие меня в моем новом статусе материнства, ощущение своей нужности в устройстве нашего с дочерью нового мира уберегали меня от страданий и нарочитых сожалений. Я была благодарна свалившимся на меня трудовым будням молодой мамы. Это помогало заполнять день и радоваться каждому утру, начинавшемуся с улыбки моей дочери. Мир словно отблагодарил меня появлением родной души и сразу сделал сильной и счастливой.

У отца появилась очередная любовь, и на некоторое время его перевоплощение в образ трезвого жениха дало нам карт-бланш на отдых от его систематического состояния. Нам повезло остаться одним в квартире с дочерью, спокойно встречая ее первый Новый год.

В один из праздничных вечеров в дверь неожиданно позвонили. Осторожно вставая с дивана, пытаясь не разбудить уснувшую на моей руке дочь, я нехотя пошла к двери. С появлением Карины мои сны прекратились и превратились в блаженное наслаждение реальностью, когда часами разглядываешь малыша, сопящего рядом с тобой всю ночь.

– Кто там? – спросила я. В глазок не было видно, кто за дверью.

– Это я.

Голос показался мне знакомым, и я распахнула дверь.

На пороге стоял Андрей с одним из наших общих друзей, смущенно переминаясь с ноги на ногу. В руках Андрея были два больших пакета.

– Мы мимо шли, на площадь, на горку. С праздником! – заполнил возникшую паузу друг.

– А… Карина уже спит… Спасибо, – ошарашенно сказала я, суетливо прижимая к себе сунутые мне в руки пакеты.

– Красивое имя, словно кукольное, – смотря в пол, произнес Андрей и стал разворачиваться, чтобы уйти.

– Хочешь посмотреть? – как будто со стороны, услышала я свой голос, еще не успев понять, не пожалею ли о сказанном.

Лицо Андрея словно озарилось. Он торопливо снял ботинки.

– Я думал, не разрешишь. Спасибо!

В полумраке комнаты, еле дыша, он склонился над спящей дочерью.

– Какая красивая Булечка25, вся в меня, – разглядывая дочь, произнес Андрей и неожиданно резко, не оборачиваясь, вышел.

Я стояла в шоке от происходящего, слезы душили меня.

Снаружи послышались хлопки салютов и петард, люди на улицах обнимали и поздравляли друг друга.

Я тихонько заплакала, как будто решила выплакать разом все слезы, накопившиеся за время моего эмоционального затворничества.

Каришка тихонько посапывала в детской кроватке.

***

Инта, июнь, 1991 год

– Привет, – Андрей присел на корточки перед Кариной, выбежавшей вместе со мной на звонок в дверь, и протянул ей плюшевого медвежонка. – Ришка собралась в парк? Давай коляску снесу, – предложил он мне.

– Нам надо одеться, – только и смогла выдавить я, выходя из ступора.

– Я подожду вас на улице, – ответил Андрей, легко подхватывая прогулочную коляску и спускаясь с ней по лестнице, словно это была часть нашего каждодневного будничного семейного сценария.

Для первых дней северного лета денек выдался теплый, дав нам возможность спокойно побродить по парку. Последние дни мая шли проливные дожди, ограничивающие наши прогулки на свежем воздухе.

– Помнишь, как мы пошли на фильм «Челюсти», и ты весь сеанс закрывала глаза? Я еще тогда подумал: «Зачем она пошла в кино, если боится?»

Андрей уверенно вез коляску с сидящей в ней дочерью, вымазанной шоколадными конфетами. В руках она держала кусок сладкой ваты, на коляске болтался привязанный воздушный шарик. Андрей с удовольствием потакал желаниям дочери, суетливо предлагая разные варианты побаловать ее, доступные в парке аттракционов. Все происходящее казалось мне чем-то нереальным. Я молча шла рядом, изредка поддерживая разговор ответами на прямые вопросы.

Вечером, добравшись до кровати, обняв уснувшую дочь, я словно провалилась в сон.

После рождения дочери он не приходил ко мне ни разу.

Я опять с удовольствием перебирала эту знакомую и приятную на ощупь бахрому…

– Мамочка, открой глазки! – проснувшаяся утром дочь, приподнимая веки, заставила вынырнуть меня из сновидения, самой приятной его кульминации.

***

В юности все решения принимаются менее осознанно и более скоропалительно: возможно, к тому моменту мы еще не готовы полностью освободиться от давления общества и семьи, тем более что не всегда есть возможность сразу отрастить нужную длину крыльев.

Мой отец все чаще стал приглашать к нам в гости одного из перспективных молодых людей – племянника своей новой знакомой. Дама являлась очередным персонажем отцовской любовной истории.

– Хороший парень, – вещал отец битый час, переходя на угрожающий тон. – Ты могла просто поговорить, – не успокаивался он, видя мои сборы на прогулку с дочерью и мое явное желание удрать от предстоящих «смотрин». – Ты могла хотя бы дать шанс парню, он не просто какая-то там шантрапа, он будущий нотариус, – словно фокусник, вытащивший из цилиндра большого зайца, выпалил отец последний аргумент.

– Ну тогда другое дело, «нотариус» уже звучит гордо! Это сильный аргумент, пап, фактически не оставляющий другим шансов, – скрывая желание расхохотаться, старалась спокойно парировать я. – Пап, ну ты серьезно? Средневековье какое-то, ты еще калым за меня собери.

– И соберу! Что ты себе думаешь? С ребенком на руках, думаешь, очередь выстроится из желающих? – переведя дух, продолжил отец.

Его ежедневные длинные спичи, сдобренные любимыми обществом лозунгами в духе «Ребенку нужен отец», уже принимали навязчивый характер. Наши дискуссии заканчивались очередным экскурсом в мое детство, но, к сожалению, его пример не мог служить для меня показателем хорошего результата в попытках замены одного родителя другим. Слова «идеальная семья», «ребенку нужны оба родителя» и «семья – это главное» не оказывали на меня магического воздействия.

«Мы и так с дочерью семья, – думала я. – Это мы выбираем кого нам в нее принять».

Тем не менее его ежедневное занудство и реалии перестроечного мира заставили меня в конце концов задуматься над предложением. Мои личные границы были подвинуты вероломными доводами отца окончательно и бесповоротно одним из главных аргументов – учас­тившимися выходами из роли примерного главы семьи и дедушки. Я все чаще слышала, как отец переносит назначенное свидание с дамой сердца, пафосно аргументируя свой отказ необходимостью помочь мне, а на самом деле он искал возможность опять беспрепятственно заливать свое «горе» на кухне, значительно осложняя мою и без того непростую жизнь.

Мои ночевки в гостях с маленькой дочерью угрожали снова стать постоянными. И я согласилась обговорить возможную роспись с очередным претендентом.

Отец решил помпезно отметить свадебное событие, он словно стремился взять реванш за все шепотки за спиной. Все знакомые правящего эшелона друзей нашего городка были оповещены о предстоящем торжестве, не дожидаясь назначения даты.

Я, будучи приколота, словно бабочка на булавку, все еще пыталась расправить крылья, понимая неотвратимость самой булавки.

Отец преобразился – как будто распрямил спину, снова старательно вживаясь в роль уважаемого члена общества. Я же с каждым днем становилась все слабее в своих трепыханиях.

***

Инта, июль, 1991 год

– Как прыгнул? Прыг? Так? Так? – Карина подскакивала рядом, как обычно, эмоционально переживая за сказочных персонажей, при этом четко следя за непрерывностью уже знакомого сюжета повествования, быстро листая страницы с опасными моментами, чтобы скорее перейти к более приятным.

– Да, вот так, высоко прыгнул – и все, спас принцессу, поцеловал и спас.

Я читала годовалой дочери купленную на выменянные «сахарные» талоны книжку-панорамку26, ограничиваясь демонстрацией подвижных деталей и привлекающих ее внимание картинок.

Звонок в дверь.

– Так, сейчас откроем, кто-то к нам пришел… Что-то ты зачастил к нам, что-то случилось? – спросила я, открыв дверь и увидев на пороге Андрея.

– На вот, мать передала, у Карины в тот раз нос был немного заложен, а сок каланхоэ очень полезный – можно в нос капать.

В руках он держал небольшой отросток, завернутый в кусочек газеты, и пакет с торчащими из него плюшевыми заячьими ушами.

– Спасибо, конечно, но сейчас в аптеке продаются лекарственные средства, – изумленно ответила я, осторожно вынимая растение.

– Тогда посади, на будущее, – пошутил Андрей. – Если что-то еще нужно…

– Спасибо, – прервала я, – у нас все есть.

– Вы гулять пойдете? Сегодня теплый день. Ты не подумай, я тут уезжал на пару недель, надо было сделать одно дело срочно, вот и не заходил, хотя звонил пару раз на домашний, но никто не брал трубку… В общем, пойдем подадим заявление, распишемся, что ли?

– Я не могу, я замуж, наверное, выхожу… – оторопела я.

– Конечно, выходишь, за меня, – подмигнул Андрей.

***

Все произошло как-то стремительно и буднично, как будто мы не связывали себя на всю жизнь таинством брака, а вышли за хлебом в соседний магазин.