Жизнь Дмитрий Маркова E-Book

Владимир Севриновский

• Herausgeber: Freedom Letters
• Kategorie: Sachliteratur, Reportagen, Biografien
• Sprache: Russisch

Seitenzahl: 273

Veröffentlichungsjahr: 2026

Beschreibung

Выдающийся современный фотограф Дмитрий Марков не фиксировал российскую реальность со стороны — он жил в самой гуще эпохи. «Лихие девяностые», подъём волонтёрского движения, митинги в поддержку Pussy Riot и Алексея Навального, разоблачение участия российской армии в войне на Донбассе в 2014 году — всё это было частью его биографии. Полномасштабное вторжение в Украину раскололо его аудиторию и ускорило гибель Дмитрия. Книга о Маркове — не только рассказ о фотографе, но и попытка запечатлеть время, в котором личная судьба неотделима от судьбы страны.

Leseprobe

Пока

№ 182

Оглавление

Предисловие

Часть первая

Пушкино

Верный союзник из мира взрослых

Первый гуру

«Нам надо поговорить»

Темная сторона Луны

Последний гуру

Часть вторая

Бельское Устье

Вторая группа

Беспризорник

Федково

Хобот

Свалка

Побег из ПНИ

Мутное стекло

Гвоздодер

Бойцовский клуб

Радуга

Часть третья

Москва

«Вы охуели»

Фома

Горящий дневник

Часть четвертая

Псков

Мертвые десантники

Физрук

Квартира с камином

«Русская хтонь»

Слава

Всеобъятная любовь

Часть пятая

Война

Солдат

Наши мальчики

«Выжившие»

Королева ветоши

Свет в окне

Видеть всё и писать иконы

Эпилог

Благодарности

Избранные источники

Пометки

Cover

Оглавление

Стоит только объявить себя свободным, как тотчас же почувствуешь себя зависимым. Если же решишься объявить себя зависимым, почувствуешь себя свободным.

Иоганн Вольфганг фон Гёте

Предисловие

Я не был знаком с Дмитрием Марковым, и это — одно из самых удивительных несовпадений в моей жизни. Мы двигались схожими путями: сотрудничали с одними и теми же изданиями, ходили на одни и те же митинги, даже посещали один и тот же уголовный процесс в Чечне над Оюбом Титиевым, годами колесили схожими маршрутами по российской глубинке, но ни разу не встретились. Я бы толком ничего не узнал о его жизни, если б не случайность. Через несколько дней после смерти Дмитрия мы выпивали с главным редактором «Таких дел» Женей Волунковой. Она обмолвилась, что надо бы написать статью о Маркове, а кому ее поручить, Женя пока не решила. Выбрать было сложно: слишком много людей знали Дмитрия. Прежде чем бутылка опустела, она предложила этот текст мне. «На выходных не успею, — ответил я (дело было в пятницу). — До следующего четверга подождешь?»

Я и представить не мог, что погружусь в биографию Маркова на целый год и вынырну с книгой.

Разом обрушившаяся на меня волна историй об этом удивительном человеке сбивала с ног. Конечно, я уже знал, что знают все: это знаменитый фотограф, снимающий непарадную Россию на телефон лучше, чем именитые коллеги — на дорогие камеры. Но теперь я общался с людьми, для которых фотографическая ипостась Дмитрия была не главной — как, впрочем, и для него самого. Подобно своему соседу по городу Пушкино Владимиру Маяковскому, он ценил жизнь выше искусства и мог бы повторить за поэтом: «Мельчайшая пылинка живого ценнее всего, что я сделаю и сделал». Друзья рассказывали о Маркове как об увлеченном волонтере, стоявшем у истоков внедрения в России «сопровождаемого проживания» — методики социализации обитателей психоневрологических интернатов, ныне ставшей почти мейнстримом. Страдая от наркозависимости, он помогал другим избавиться от нее. А когда вторжение в Украину раскололо общество, трещина прошла через его сердце. Дмитрий не примкнул ни к одному лагерю, да так и метался, как шолоховский Григорий Мелехов, пока не погиб.

Я увидел, что жизнь этого непростого человека не менее важна, чем его творчество: в ней есть ответы на главные вопросы нашего времени, не исключая и самые неудобные. Когда через пару месяцев я собрал тот минимум, с которым жизнеописание Дмитрия Маркова выглядело цельным, текст оказался размером с пять больших статей. После долгих обсуждений мы с редакцией решили: выкладывать эту работу полностью нет смысла, в один заход ее почти никто не прочтет. «Такие дела» опубликовали несколько глав, а я пустился на поиски новых подробностей жизни Маркова. Вскоре родные и близкие фотографа начали работу над своей книгой, так что моя приобрела несколько маргинальный характер. Искать героев было сложно, договариваться с ними — еще сложнее. Одного я и вовсе застал с мобильником — и он сообщил, что его в этот самый момент пытаются отговорить общаться со мной. Думаю, такой путь изрядно повеселил бы самого Дмитрия. Ведь он тоже, наткнувшись на запертую дверь, лез в окно, да еще и увлекал за собой пеструю, разнородную, невесть как собранную компанию, в которой бездомный соседствовал с гламурной столичной фифой в мехах. Он часто терпел поражения и рано погиб, но сейчас, когда мы окидываем взглядом всю его нескладную, изломанную жизнь, ее выщербины, грязные пятна и неровности складываются в единый узор. И он прекрасен.

За многие месяцы работы над книгой мое мнение о Дмитрии менялось несколько раз. Возможно, оно изменится и в будущем. Жизнь человека — не решение математической задачи, и редко ей можно выставить однозначную оценку. Мне случалось выслушивать упреки, что он был другим, и книга о нем должна быть другой. Эти люди тоже правы: Марков был слишком сложным человеком, чтобы вместиться в сотню-другую страниц. Уверен, о нем создадут немало произведений — и всюду он будет разным. В книге я привел множество мнений о Дмитрии, порой прямо противоположных, но я не вправе судить его; да и будь у меня такая возможность, вряд ли бы ей воспользовался. Как и самому Маркову, мне ближе позиция не судьи, а свидетеля. Она особенно ценна во времена, подобные нашему, когда редкие свидетели тонут в толпе праведных обличителей в судейских мантиях и напудренных париках.

Часть первая

Темные широко расставленные глаза подростка смотрят в объектив спокойно и отрешенно. Губы по-детски пухлые. Нос искривлен после перелома. На шее белой лентой закреплена черная накидка, похожая на сутану католического священника с римским воротником. Она покрыта срезанными прядями — юношу бреют под ноль. Лица парикмахера не видно, только руки. Одна состригает машинкой последние волосы с левого виска. Другая придерживает лоб юноши. На ней вытатуированы часы и короткая надпись: «До смерти».

Снимок Маркова из провинциальной российской парикмахерской восхищал публику Нью-Йорка и Парижа. Сотни тысяч людей из разных стран умолкали под взглядом героя фотографии — выпускника Идрицкого коррекционного интерната для детей-сирот с отклонениями в развитии. Подростков Дмитрий снимал часто: среди обшарпанных хрущоб, в заснеженных полях, в бедно обставленных квартирах городов, которые мало кто отыщет на карте. Ключевым периодом для него всегда было детство — самое тяжелое и самое счастливое время его короткой жизни.

Пушкино

Колумнистка газеты Le Figaro Валери Дюпоншель писала, что дети на фотографиях Дмитрия Маркова — нечто среднее между маленькими солдатами и потерянными ангелами: «Смех, несмотря на снег, игра, несмотря на пыль, жизнь, несмотря ни на что».

Детство самого фотографа, по его словам, прошло «под фабричным забором швейного производства». Угрюмая ограда и поток промышленных нечистот, стекающих в речку Серебрянку, в воображении ребенка скрывали удивительные тайны. Дмитрий вспоминал эти годы с ностальгией, хотя они были неразрывно связаны с болью и смертью.

Смерть поджидала в овраге — женским трупом, возле которого «за три дня, прежде чем менты забрали тело, мальчишек побывало больше, чем в краеведческом музее за каникулы». Смерть притворялась семилетним двоюродным братом Вовой, который перед отъездом в деревню сообщил Диме, что закопал во дворе нехитрый детский клад, и они его обязательно выроют вместе; но так и не вернулся: его сбила машина. Смерть проступала в обрывочных семейных легендах — по словам фотографа, ни один мужчина из трех поколений его предков не умер от старости. Один замерз насмерть по пьяни в метре от двери своего дома. Другой сорвался с балкона, когда лез к соседям — они попросили открыть захлопнувшуюся дверь. Больше всех отличился отец матери, от которого Дмитрий унаследовал «рожу, с которой невозможно спокойно ходить мимо сотрудников ППС». Он разошелся с женой, выкрал и силком отвел на вокзал пятилетнюю дочь — вероятно, чтобы увезти в Казахстан, где эта дочь родилась в селе Жоламан. Девочка кричала, вырывалась. Тогда дед вернулся, порезал жене опасной бритвой грудь и нос, и повесился на дереве. Второй муж бабушки был немногим лучше: по пьяни кидался в детей амбарными замками. Едва будущей матери Дмитрия исполнилось шестнадцать, она уехала из Тамбовской области в подмосковный город Пушкино. Там она и встретилась с его будущим отцом, выходцем из семьи работников фабрики «Серп и молот» — одной из старейших текстильных фабрик Подмосковья. Мальчик родился 23 апреля 1982 года. Размышляя о незавидной судьбе предков, он с обычной для себя горькой иронией впоследствии писал: «Мне, как последнему в роду, уготовлено что-то особенное».

В первой половине XX века в Пушкино жили Михаил Пришвин, Константин Паустовский и Андрей Сахаров. Именно здесь Владимир Маяковский пригласил Солнце на чай с вареньем и в финале хрестоматийного стихотворения обещал «светить всегда, светить везде, до дней последних донца». Однако к началу 1980-х город превратился в блеклую череду безликих серийных жилищ. Семья Марковых жила в кирпичном двухэтажном доме для семей фабричных рабочих, который Дима ненавидел, по собственным словам, «больше отцовского алкоголизма».

Александр Марков, отец Дмитрия, в молодости носил длинные волосы и брюки клеш, много путешествовал. Он мечтал поступить в Бауманку, но так и остался слесарем. Впрочем, необычным — принципиально отказался вступать в КПСС, называл себя «западником» и любил европейскую музыку. Впоследствии Дмитрий саркастически вспоминал, как отец спьяну заставлял его слушать Pink Floyd, из чего ребенок вынес один, но важный, урок: «Искусство и мука идут рука об руку».

Александр любил читать и собрал неплохую библиотеку классической литературы. Он покупал сыну и дочери развивающие книги, но заниматься с детьми не любил и делал это обычно по пьяни — алкоголь развязывал молчаливому слесарю язык. «Не то что нажрался, и его понесло что-то городить, — он пытался, говорил какие-то нормальные вещи. Он скорее всего думал по-трезвому, но говорить об этом — у него такого механизма нету», — много лет спустя будет вспоминать Дмитрий. Возлияния в сочетании с взрывным характером отца нередко превращали жизнь семьи в кошмар. Но каким-то чудом выпивка не мешала работе: заказы, даже сложные, он исполнял точно и в срок — уникальное качество, которым будет отличаться и его сын.

Валентина, мать Дмитрия, шила мешки на фабрике. Сын впоследствии называл ее доброй, любящей, внимательной. Она была одним из немногих близких ему людей.

«Но талантов как-то нормально жить у нее нет, — сокрушался он и подытоживал: —Социально слабый человек».

Валентина много общалась с детьми. Диме запомнилось, что мать часто плакала, жалуясь на мужа. Родители ссорились, лелеяли взаимные обиды — «будто два чужих человека живут на одной территории». Отец цеплялся к бытовыми мелочам: «рубашки не так поглажены, жрать не то приготовлено», мать демонстративно отмалчивалась, чем бесила его еще сильнее. Оба пытались перетянуть детей на свою сторону. Иногда мальчик думал: «Может, если я умру, они помирятся». Лет в четырнадцать он сам предложил родителям развестись. Но сохранение семьи для Валентины, по словам Дмитрия, было самоцелью: в ее представлении развод порочил женщину. Его младшая сестра Татьяна объясняет мотивы матери иначе: она хотела, чтобы у детей был отец, а не отчим, как у нее самой. Так или иначе, в семье царила отчужденность. Дмитрий даже не знал дни рождения родителей. Александр постоянно задерживался на работе или бухал с друзьями. Иногда он так напивался, что Дима помогал матери затащить его в спальню. Мальчик угрюмо наблюдал, как Валентина раздевает храпящего, пахнущего перегаром супруга. Ему было стыдно приводить одноклассников в гости, хотя их родители тоже нередко выпивали.

Летом Диму отправляли к деду по отцовской линии, работавшему на лодочной станции на Клязьминском водохранилище. Кругом был лес. Мальчику нравилось гулять по нему в одиночестве, собирать грибы, нравилось ловить рыбу, мастерить кораблики и воздушных змеев, «которые, сука, не летали». Иногда он общался с бездомными, ютившимися на берегу в шалашах. Дед занимался своими делами и за внуком особо не следил. Мальчик несколько раз тонул, травился, а однажды чуть не истек кровью, порезав руку стамеской. Спал он в каюте теплохода под названием «Поиск», который не катал отдыхающих и вообще редко уходил с причала. А еще на нем был странный стол — металлический, холодный. Дима за ним обедал. Лишь через много лет Марков понял, что это было судно для поиска утопленников.

В городе Дима, как и миллионы советских детей, играл в ножички во дворе, лазил по стройке, смотрел мультфильмы в еще не разорившемся кинотеатре. В то время и более заботливые родители спокойно относились к тому, что отпрыски часами шляются непонятно где и приходят домой лишь к ужину, причем порой в синяках.

Однажды старшие ребята украли катушечный магнитофон и гуляли с ним по центру Пушкино, примерно как рэперы с бумбоксом по Нью-Йорку. За ними тянулся длинный хвост детворы. Раздался крик: «Менты!» Все бросились врассыпную, а Диме, тогда еще дошколенку, кто-то сунул в руки этот магнитофон, и он испуганно стоял, не зная, что делать.

В младших классах мальчишки придумали экстремальное развлечение — дразнить девчонок постарше блядями. Едва ли они отчетливо понимали смысл этого слова, но реакция школьниц щекотала нервы. Как-то раз девушки разозлились, втроем загнали Диму (было ему лет десять) в подъезд и раздели догола. Потом две ушли, а одна — та самая, которой принадлежала идея такого наказания, вдруг взяла его голову и прижала к грудям — они были как раз на уровне лица мальчика. Это потрясло Диму и запомнилось ему надолго, как и другой случай насилия: какая-то женщина заманила его к себе домой игровой приставкой. Дима играл, а она его трогала. Мальчик не сопротивлялся: он думал, что «это такая адекватная цена за удовольствие».

Небольшой район маленького города был для ребенка целым миром, полным опасностей и открытий. Правда, приятелей у него было мало — впоследствии Марков вспоминал только мальчика Сашу, дружба с которым продлилась с первых классов и до юности. Дима часто ходил в одиночестве на речку Серебрянку. Сидел в камышах, смотрел на облака и представлял большой неизведанный мир, который когда-нибудь ему обязательно откроется и будет гораздо лучше, чем окружающие хрущобы и бараки.

Если в Москве многие встречали падение СССР с надеждой, для Пушкино оно обернулось катастрофой. Дача Маяковского, певца советского оптимизма, сгорела и была разорена. Скульптуре поэта отбили руку, тело размалевали черной краской. Теперь вместо солнца здесь гостили алкаши и пили отнюдь не чай с вареньем, о чем красноречиво свидетельствовали раскиданные бутылки.

Пока москвичи во время путча ГКЧП сбрасывали с пьедестала железного Феликса и листали нелегальную «Общую газету», а в 1993 году наблюдали за расстрелом парламента, здесь, всего в пятнадцати километрах от столицы, люди прежде всего пытались выжить. Устаревшие советские производства разорялись. Тысячи людей разом лишались работы, сбережения сжирала инфляция. Ларьки наполнились товарами (особенно Диме запомнился невиданный прежде йогурт), но купить их было не на что. Мать после банкротства фабрики «Серп и молот» устроилась торговать хот-догами на Ярославском вокзале. Кто-то становился челноком, ездил за товарами в Турцию и в Китай, многие шли в криминал — или в бизнес, мало отличающийся от криминала. Убитых находили то в огороде, то на железнодорожных путях. В районной газете «Маяк» на последней странице, прямо за программой телепередач, печатали фотографии неопознанных полуразложившихся трупов. Газетные заголовки того времени рисуют неприглядную картину жизни в городе: «Трагедия на дороге», «Грабеж средь бела дня», «С пистолетом в кармане». И самый большой материал, полный неподдельной скорби: «Погиб редакционный кот».

Со страниц некрологов смотрят лица молодых солдат, убитых в Чечне. Двенадцатилетняя Аня Волкова пишет: «Достигнув 18-летия, ребята обязаны идти в армию. Но, зная судьбы ушедших, они боятся смерти и потому убегают. Ужас, беспомощность, боль, скука. Все это приводит часто к одному — наркотикам». Вернувшийся и оказавшийся никому не нужным ветеран Афганистана Владимир Кошелев жалуется в стихах:

Мы исполнили долг и приказ,

Мы платили сполна по счетам,

Только дома не поняли нас,

Только душами мы еще там.

Короткие заметки показывают, что интересовало жителей Пушкино в середине 90-х помимо криминала.

Верховный шаман Сибири Оюн-Батыр пять дней заряжал для множества жаждущих исцеления воду, соль, фотографии, газеты и амулеты в кинотеатре «Победа». Выступление он начал с загадочного слова: «Амырла!»

Домохозяйка Клавдия Языкова подсчитала: если заброшенный кинотеатр «Пушкино» переделать в курятник, вся западная часть города будет обеспечена яйцами и куриными ножками. Математические расчеты на двух тетрадях прилагаются к письму.

Явно заказная статья «Догадливые пенсионерки» в рубрике «Искусство выживания» повествует о двух старушках, которые покупают талоны на хлеб в палатках «Хлебо-соло» и в конце каждого месяца получают бесплатный батон.

Постоянный автор жалуется на засилие на городских лотках порнографических кассет: «Красная шапочка — проститутка, Серый волк — маньяк, семь гномов — гомосексуалисты». Особенно его впечатляет порнофильм «Оргазм под бой курантов».

В кулинарной рубрике учат, как приготовить салат из листьев лопуха, суп из корней лопуха, голубцы из лопуха, корень лопуха со сливками и горчицей.

В рубрике обратной связи с читателями печатается большое письмо: «Не хочу обратно в социализм!» Через несколько дней — другое: «А я хочу обратно в социализм!»

Священник призывает: «В Новом году надейтесь только на Господа Бога!»

Только шестилетней Кате Ратавниной (впоследствии она поступит в Военный университет) будущее представлялось безоблачным: «В 21 веке все будет не так. Машина времени будет стоить один рубль. И вообще, все будет стоить один рубль. Козы будут розовые, красные и синие. А наша знакомая коза Катька — разноцветная. И говорящая. А мама, кстати, ничего бы не делала, не готовила. Только бы заказывала, а все появлялось само собой». На вопрос «Что будет с нашим Пушкино?» оптимистичная Катя ответила коротко: «Хулиганов не станет».

Но пока до воплощения этой мечты было далеко. В криминальной хронике постоянно упоминались и отдельные хулиганы, и целые банды. Копируя взрослых, подростки забивали стрелки, иногда и двор шел на двор. Юные, порой несовершеннолетние девушки торговали собой. Дима вспоминал одну, с издевательским прозвищем Принцесса: «У нее родители алкашня была страшная. До того, что просто толпа стояла под окном, долбили ногой по двери, пока мать не орала: „Да выйди, блядь, они дверь щас на хуй снесут!“ И она шла, обслуживала всех».

Районы города носили звучные прозвища. «Бродвей», расположенный возле Пушкинского электромеханического завода, славился неформалами и «злачными» местами. Неподалеку был «Квадрат». Марковы жили, как говорили местные, «на Серпе», названном в честь той самой обанкротившейся фабрики «Серп и молот», где работала Валентина. К середине 90-х от крупного, но безнадежно устаревшего предприятия остались сданные в аренду корпуса, череда пристроенных со стороны улицы магазинов, вечно дымящая труба котельной и автобусная остановка с названием уже не существующего производства. По словам Татьяны Марковой, район считался «не криминальным, а скорее неблагополучным». Но криминальным было само время, и это, как в зеркале, отражалось в жизни подростков.

Как и многие сверстники, Дима нюхал клей, собирал бутылки, мыл машины. Но хуже всего была пропитавшая школу атмосфера насилия. Впоследствии Марков вспоминал: «Дети же как обезьяны, повторяют все, что происходит в семье. А семья видит, что происходит в обществе, в политике. В стране убивали, воровали, и в семьях старались где-то что-то спиздить. И дети сделали в школе какое-то подобие зоны».

Учился Дима в классе «В», по его словам — «для самых дебилов». Там царила жесткая, почти уголовная иерархия. Слабых и беззащитных одноклассники после уроков волокли во двор, за школьную теплицу, и избивали — якобы за провинности, а на деле для поддержания контроля. Иногда потехи ради слабаков стравливали друг с другом: «Если не будешь драться с ним, будешь со мной». Случались и убийства.

Марков не отличался ни силой, ни умением карабкаться вверх по школьной иерархии и потому огребал часто: «по лицу, руками, ногами, по-всякому». Мелкие обиды он сносил, но когда терпеть было невыносимо, впадал «в аффект» — хватал камни, палки, чтобы нападающий решил, что связываться с психом себе дороже. Он пробовал обезопасить себя, примкнув к компании одноклассников. Вместе с юными хулиганами тусовался на крыше дома своей бабушки, пил, смотрел, как «приятели» развлекаются, убивая кошек. Дима не решался возражать против живодерства открыто, но «как-то отмораживался». Подростки чувствовали молчаливое неодобрение, и «дружба» сменилась взаимной ненавистью. Много лет спустя Марков понял, что эти ребята не были злыми сами по себе: «У одного из них отец каждый вечер надевал боксерские перчатки и пиздил его, чтобы в нем злость разбудить, считая, что делает его более мужественным. А он шел на улицу и там всех пиздошил».

Не складывалась дружба и со слабыми. Однажды Марков попытался ободрить избитого приятеля: «Блядь, Сань, ты должен как-то просто набраться сил, дать сдачи, чтобы это остановить все». В тот же день Диму затащили за гаражи и жестоко отметелили за эти слова. Их хулиганам пересказал тот самый приятель.

Преподаватели не вмешивались. Один подросток пришел на урок в ссадинах, с залитым кровью лицом, — а училка ему приказала умыться в туалете. Парня, который сбежал от отцовских побоев, да так и явился в школу в майке и драных трениках, отправили домой: одеться как следует. Ведь если все в классе прилично выглядят, проблем вроде бы нет, долг учителя исполнен. Диму такое лицемерие бесило. Неудивительно, что учился он неровно — в отличие от прилежной сестры. «У него „прыгали“ оценки, — вспоминает Татьяна. — Мог сползать до двоек-троек, а потом выровняться до пятерок. Ему всё давалось хорошо — когда хотел».

Но за пределами школьного круговорота насилия у Димы была другая, интересная жизнь. Будущий фотограф переписывал фантастические книги в толстую тетрадь и украшал их иллюстрациями. Вязал крючком и сам одевал кукол сестренки. Дима увлекался рисованием, музицированием на синтезаторе, боди-артом. Обложку школьного дневника последнего, девятого класса мальчик залепил наклейками с героями видеоигр, между которыми вывел имена популярных транс-диджеев.

Его привлекали видеоигры — благо отец, как бы извиняясь за очередную пьяную вспышку насилия, купил детям приставку.

Про игру «Zero the Kamikaze Squirrel» Дима решил написать статью на конкурс, объявленный геймерским журналом «Великий дракон». К делу он подошел с необычной серьезностью: трудился пару месяцев, исследовав до мелочей детали прохождения. До конца еще было далеко, но однажды отец пришел не в духе и наорал на сына, корпящего над тетрадкой: «Че ты, блядь, делаешь?! Иди на улицу!»

После такой взбучки Дима бросил работу и послал в редакцию незавершенный текст. Через неделю-другую отец, дыша перегаром, швырнул сыну журнал — «Тебя там нет». Выглядело это как издевка, и, скорее всего, Дима воспринял поступок отца именно так. Но можно взглянуть и под другим углом: Александр запомнил, над чем работает сын, сходил в киоск за журналом, проверил, не выиграл ли он, и дал об этом понять в свойственной ему грубоватой манере.

Дима поднял брошенного отцом «Великого дракона», вгляделся. Под ярко-желтым блоком с именем главного победителя были прямоугольники поменьше, с именами других лауреатов. Его неоконченная работа заняла третье место. Так в 14 лет он получил первую в жизни журналистскую премию — приставку Sega Mega Drive и поход в «Макдональдс». Родители были поражены: сына пригласили в Москву на фестиваль компьютерной графики «Аниграф-96», показали по телевизору. А Дима осознал, что больше никогда их мнение не будет для него важнее, чем собственное. В нем медленно, но неуклонно зрело чувство интеллектуального превосходства над родителями — неприспособленными к новому миру, бессильными изменить свою жизнь. И чувство это было безрадостным. «Это было какое-то печальное очень понимание», — вспоминал он впоследствии.

Диме не хотелось ни домой, ни в школу. Он все дольше пропадал на улице. С тринадцати лет мальчик подрабатывал: сперва на ближайшей бензоколонке, затем чем придется — от починки лодок до раскрашивания тел клубных танцовщиц. Родители это не одобряли — «еще успеешь наработаться», но Диме нравилось чувствовать себя независимым, тратить собственные деньги на свои «маленькие удовольствия». Он даже написал статью о заработках подростков для молодежного приложения газеты «Маяк».

На пару с другом Сашей Марков увлекся брейк-дансом. Семья Саши жила в общаге, и комендант пускал ребят тренироваться в пристройку. Там они и заучивали сложные движения этого танца, похожего скорее на акробатику — недаром впоследствии его включили в программу Олимпийских игр. Правда, вместо спортивного покрытия приходилось крутиться на картонке из-под телевизора. Кто-то сообщил о самодеятельных танцорах в центр по работе с детьми и подростками. Их пригласили в своеобразный клуб, созданный в полузаброшенном кинотеатре. Там царствовала Наталья Задворочнова — «верный союзник из мира взрослых».

Верный союзник из мира взрослых

Наталья была женщиной под пятьдесят со взбитой по моде 80-х седеющей челкой, слегка раскосыми глазами и стальными мышцами: она профессионально занималась греблей. Много лет она работала школьной учительницей физкультуры в Мамонтовке — поселке к югу от Пушкино, который затем стал микрорайоном города, — а в перестройку перешла в недавно созданный Межведомственный центр по работе с детьми и подростками. Неблагополучная молодежь стала серьезной проблемой не только для города, но и для всей области — за первое полугодие 1997 года в Пушкинском районе школьники совершили не меньше ста тяжких преступлений и были ответственны примерно за половину правонарушений. Но Наталью подростки не пугали. Первыми ее подопечными стали свои же школьные ученики, дети пьяниц и безработных. Поняв, что с Натальей интересно, они зазывали приятелей, и постепенно сложилось нечто вроде мобильного клуба. Не хватало лишь собственной базы. Денег на помещение не было. Заброшенный кинотеатр «Октябрь» ей предложили сами ребята — «слазили, посмотрели». Наталье он тоже понравился: большой зал с фойе, а в цокольном этаже несколько отдельных помещений: «Захотели поцеловаться — пошли в подвал, поцеловались». Она понимала, что держать подростков постоянно на виду и вечно контролировать — задача невыполнимая. Хоть как-то их воспитывать можно только если дать определенную свободу. Впоследствии Марков вспоминал: «Мы там бухали, курили, старшие ребята кололись, но все как-то друг за другом присматривали. Наталья знала, кто чем дышит, чем живет, — и это было очень здорово, правильно, всех устраивало».

На государство надеяться не приходилось: однажды глава района торжественно, с большой помпой вручил юным музыкантам из кинотеатра документы на новенький синтезатор. В администрации документы приняли, а синтезатор не выдали. Ребятам осталось лишь написать о своей боли в районную газету. Однако Наталья владела методами поэффективнее.

К электросети помещение подключили нелегально. Так же незаконно кто-то из родителей помог провести воду и отопление от соседних гаражей, чтобы подростки не мерзли зимой. На колонки для музыкальной студии ребята заработали, проводя в кинотеатре дискотеки. Звукоизоляцию сделали из упаковок из-под яиц. Электрогитары, барабаны и многое другое им купил бывший ученик Натальи Олег Козлов — мент, ставший бандитом. Особенно ее впечатлило, что он достал для ребят беспроводные гарнитуры — тогда они и у профессиональных певцов были в диковинку. Козлов оборудовал в старом бомбоубежище качалку, купил теннисные столы и помогал еще долго, пока внезапно не пропал без вести, как и многие его «коллеги». «Не надо было ему связываться с торговлей оружием», — вздыхала заботливая Наталья.

Помогали не только бандиты, но и менты. Из местного отделения в кинотеатр притащили пару десятков сломанных мотоциклов и мопедов, хозяева которых так и не объявились. Подростки их восстанавливали вместе с отцами и, по словам Натальи, кайфовали от этого больше, чем от клея «Момент». Потом начальник милиции лично распорядился оформить эти мотоциклы на родителей ребят из «клуба».

У Натальи не было ни денег, ни особых полномочий, но центр развивался: «Вот как-то получалось все». Дочь ее к тому времени выросла, муж жил в Москве — заботился о больной матери, так что семья и не подозревала, что она до глубокой ночи пересчитывает с трудными подростками выручку от дискотеки и продумывает очередные полулегальные планы. Зарплаты не хватало, Наталья подрабатывала риэлтором. Однажды ей попался клиент, который искал квартиру подешевле: за старую он уже не мог платить. Наталья кормила его, взяла расписку, подыскала вариант обмена — и тут узнала, что конкуренты отобрали у бедолаги паспорт. Пришлось забивать стрелку.

«Встречаемся на поле, — вспоминает она. — Вокруг эти товарищи-бандиты. Ну как бандиты. Такие же риэлторы. У нас расписка, у них паспорт. Но ничего. Деньги поделили пополам, по-мирному».

Жизненная стратегия Натальи была ярким примером подхода, всегда популярного в России, но особенно расцветшего в девяностые, когда участники системы преодолевали ее неповоротливость, наплевав на правила. Ведь только так и можно было чего-то добиться. Все то, что не давало достигнуть цели скучным правильным путем: зияющие дыры в законах, паралич контроля — из недостатков они превращали в достоинства, и именно благодаря им приходили к успеху. Этот подход распространялся на все сферы — так, известный научно-популярный журнал опубликовал серию статей о том, как пользоваться багами калькулятора «Электроника», чтобы программировать на нем и даже писать игры.

Коррупция тоже была частью этой советской смекалки. Не будь ее, система встала бы намертво. Недаром с конца 80-х пошла в народ знаменитая псевдоцитата, которую ошибочно приписывают то одному, то другому классику: «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения». Прямым следствием стала необходимость двоемыслия в отношении государства со стороны даже самых лояльных и патриотичных граждан: чтобы поддерживать систему не на словах, а на деле, надо относиться к ней и ее законам с изрядной долей презрения.

Наталья виртуозно умела обходить правила, поэтому распад СССР не выбил у нее, как у многих, почву из-под ног, а открыл новые возможности. Другие люди со схожими талантами становились миллиардерами. Ее амбиции были скромнее, но приносили не меньше радости. Поэтому первые годы постсоветской России, несмотря на все риски и трудности, были для нее не катастрофой, а ярким временем, когда она занималась нужным делом и была счастлива. Свою жизнь в девяностые она характеризует коротко: «Лихо-нормально».

Конечно, работа с трудными подростками приносила множество неприятных сюрпризов. Однажды ей пришлось вызволять от ментов своего подопечного, десятилетнего мальчишку: старшие угнали машину, колесили по городу, потом бросили ее, — а он катался вместе с ними, да так и заснул на заднем сиденье, где его вскоре обнаружили милиционеры.

В другой раз Наталья заметила, что группа ребят перестала ходить в кинотеатр. Стала расспрашивать подростков, и один «после пары бутылок пива проговорился»: они нюхают клей в подвале восьмиэтажки. Звать милицию было бесполезно — разбегутся, да и перестанут доверять. Наталья вспоминает: «Я взяла ключ, мы пришли с двумя ребятами и потихоньку повытаскивали их».

Наталья отправлялась с подростками в дальние поездки. Для работы на уборке фруктов в украинском совхозе межведомственный центр купил детям летнюю одежду. Однако двое братьев пришли к поезду с одним полотенцем в багаже: мать ночью все пропила. Сами подростки тоже прикладывались к бутылке: несмотря на мольбы Натальи, украинские повара давали им самогон в обмен на ведра персиков. Однажды ребята поссорились с местной женщиной — и обоссали ее из окна, когда она проходила мимо. Но саму Наталью никогда не трогали. «Они открытые были. С ними тяжело, но хорошо», — вспоминает она.

В подмосковном детском лагере возле села Царево повара были не столь сговорчивыми, как украинские, и спиртным подростков не снабжали. Поэтому самые страждущие приезжали заранее — благо от Пушкино было недалеко, меньше 20 километров — и закапывали бутылки рядом с территорией.

Работники лагеря «детей Натальи» побаивались: то подерутся, то выпьют у замдиректора весь одеколон.

Сама же Наталья больше всего опасалась не ругани, к ней-то она привыкла, а похвалы. Когда однажды директор лагеря поблагодарила ее: «Ваши дети молодцы, берегут чистоту, вчера вот собрали все шкурки от бананов», она сразу заподозрила неладное.

И точно: запасы спиртного кончались, и мальчишки решили синтезировать бананадин — наркотическое вещество, упоминавшееся в «Поваренной книге анархиста», опубликованной в Штатах в начале 1970-х. В 1995 году вышло ее русское издание, так что подобные эксперименты, несомненно, говорили о начитанности подростков. Они сушили банановую кожуру на батарее, смешивали с аспирином и разбавляли водой, которую для крепости еще и окуривали сигаретным дымом.

«Я попробовала. То, что они пили, я все пробовала: не дай Бог, отравятся», — вспоминает Наталья. По ее словам, «кайфа особого не было». Что неудивительно, ведь вся история с бананадином была мистификацией американских неформалов.

Однажды Наталья услышала, как шкет лет четырнадцати, выйдя на балкон, потянулся и басовито сказал: «Курить хочу больше, чем ебаться». Она усмехнулась: несмотря на показную искушенность, почти все ее воспитанники знали секс лишь по дешевым порнографическим книжкам, в изобилии продававшимся в каждом ларьке. Однако не было сомнений, что вскоре они от теории перейдут к практике. Она решила провести для подопечных урок сексуального воспитания: «Кто им еще это расскажет? Точно не родители. А передо мной им не было стыдно». Купила в аптеке презервативы разных размеров, поставила на стол такие же разнокалиберные бутылки.

Подростки нервно смеялись, отказывались смотреть. Один неосторожно брякнул: «Мы дураки, что ли, не знаем?»

— Сидеть! — гаркнула Наталья. И тут же приказала подавшему голос: — Знаешь — так подходи, надевай.

Посмотрела на его неловкую попытку и резюмировала:

— Всё. У тебя уже дырочка. Так что слушайте все. А не будете, я с каждого спущу штаны и лично сама надену гондоны.

За три дня до конца лагерной смены она обещала своим оболтусам: будете хорошо себя вести — в последнюю ночь пойдем купаться. Трудные подростки все оставшееся время мыли посуду, убирали за собой, подметали дорожки лагеря — и Наталья сдержала слово, устроила им тайное купание под звездами.

Дима Марков не ездил ни в лагерь, ни в Украину, поэтому Наталья помнит его меньше, чем других. По ее словам, он был добрым и послушным юношей: «Никуда не влезал, никогда не орал. Не проявлял агрессию. Если попросишь, через минуту уже это делал».

Сам он вспоминал ее с уважением: «Это был первый деятельный человек в моей жизни, прям, с позицией, блядь. <…> Наталья реально всех любила. <…> Она объяснила нам, что не надо по дворам шароебиться, вы пейте здесь, вас здесь не тронут».

На сохранившихся у Натальи старых фотографиях подростки дурачатся, веселятся — так можно вести себя только с теми, кому доверяешь. Два паренька корчат рожи: один в рогатом шлеме, другой в черной майке с надписью «Death». Девчонки лет четырнадцати, улыбаясь, держат над головами наполненный водой презерватив. Четверть века спустя такую вольницу в муниципальном проекте сложно и представить, но это был конец девяностых — короткого времени, когда в России было мало денег и много свободы, со всеми ее плюсами и минусами.

— Нормальные дети, — вспоминает Наталья. — Только домой не хотели идти. Дома, видимо, не очень хорошо было.

Особенно она гордилась, когда ее подопечные заняли второе место на конкурсе молодежных рок-групп Подмосковья. С гитарами, подаренными пропавшим без вести бандитом, они стояли, торжествуя, на сцене, и над ними сияла эмблема фестиваля — стилизованный под эстетику «Желтой подводной лодки» лохматый рокер с шевелюрой, окрашенной в цвета российского флага.

В зале заброшенного кинотеатра царил полумрак, освещаемый лишь двумя слабыми лампами. Но все же увеселения, которые устраивали Наталья и подростки, часто проходили с аншлагом.

«Клоуны, эквилибристы, херисты, крысы, мыши. Обезьянку привезли, — вспоминает она, как однажды заманила в «Октябрь» бродячий цирк. — Все в разрухе было, но мы их пригласили».

По словам Маркова, эта своеобразная коммуна вечно раздражала чиновников, и Наталья «давила на жалость, объясняла, что нельзя закрывать, что мы потом хуй знает куда пойдем». Она пыталась продемонстрировать, что ребята не только чинят мотоциклы и тренькают на гитарах, но и набираются какой-никакой культуры. Однажды, когда бюрократические тучи над кинотеатром особенно сгустились, Наталья попросила ребят показать, «что у нас все прям заебок»: поставить на 9 мая для ветеранов «Цыган» Пушкина. Старики в мундирах, увешанных орденами, сидели в темном зале, а на сцене разодетые цыганами подростки изображали классику. Для храбрости некоторые тяпнули по рюмашке, что лишь добавляло колорита образу свободолюбивых кочевников. Накануне Наталья распорядилась притащить в кинотеатр тяжелое бревно. Ребята ворчали, не понимая, зачем это нужно. Теперь же, выйдя на сцену, они увидели на бревне живого медвежонка — Наталья решила буквально воплотить пушкинскую строку «Ручной медведь лежит на воле». Свои планы она держала в тайне даже от актеров, и «цыгане» были шокированы не меньше, чем зрители.

Главную роль юноши Алеко, оставившего «неволю душных городов», где люди «главы пред идолами клонят и просят денег да цепей», исполнил Дима Марков. По словам Натальи, причиной были не выдающиеся актерские способности будущего фотографа, а его безотказность. Никто не хотел учить самую длинную роль, и Дима взял ответственность на себя.

Наталья поощряла тягу подростка к журналистике, пыталась его пристроить в хорошие московские медиа. И, наверное, добилась бы своего, но в начале двухтысячных центр закрыли. По словам Натальи, депутат, который его «крышевал», не пошел на второе переизбрание. Сотрудников перевели в управление образования, а в бывшем кинотеатре открылся супермаркет «Магнит».

Четверть века спустя Наталья возглавляет большой детский сад, один из лучших в области. Она по-прежнему идет на маленькие хитрости: может к приходу потенциального спонсора повесить его фотографию рядом с портретом Путина. Задворочновой семьдесят пять лет, но мышцы рук по-прежнему стальные, а манеры бесшабашные. Это все та же атаманша. О закрытом центре она вспоминает с болью и неугасшей любовью. Наталья уверена: если его открыть сейчас, трудные подростки соберутся снова — да, теперь в городе есть клубы и кружки, но они платные, а не у всех родителей есть деньги. Иногда, когда она стоит на автобусной остановке, рядом тормозит автомобиль, и кто-то из воспитанников предлагает подвезти — не отличники, которых она учила, а бывшие трудные подростки из заброшенного кинотеатра.

«Мне с ними повезло. Я себя нашла, — твердо говорит она. — Я не психолог, я учитель физкультуры. Но мне хотелось чего-то большего».

С Дмитрием она больше не виделась. Но он постоянно вспоминал Наталью и наверняка сравнивал свои поступки с ее, может, и не строго педагогичными, но эффективными методами.

«Он увидел, как из говнища можно сделать что-то хорошее просто заботой, — рассуждает журналист Шура Буртин, друг и сосед Маркова по московской квартире. — Да, клей, грибы. Но есть человек, которому на этих пацанов не насрать».

Первый гуру

Учеба Димы в школе завершилась в 1997 году скандалом: ученикам 9 «В» выдали грабли и сказали, что пока не уберутся в школьном дворе, аттестаты не получат. Марков убираться не стал и ушел домой без аттестата. Главным для него было, что каторга, на которой он страдал столько лет, кончилась. Аттестат он купил потом, когда тот потребовался для поступления в институт: «Платишь пятьдесят рублей за бланк, приходишь в школу, тебе на доске просто пишут экзамены и решения, ты их переписываешь — и всё».

Отец пристроил Диму в Мытищинский машиностроительный техникум, осваивать специальность инженера по автоматизации технологических процессов производства. Учиться ему не нравилось — да он и не пытался, сдавал экзамены списыванием и другими ухищрениями. Ненавидевший пьянство отца, Дима к тому времени сам бухал все чаще и вдобавок покуривал анашу. Первый косяк Марков попробовал лет в пятнадцать с двоюродной сестрой: ее друг работал в отделе по борьбе с наркотиками и приторговывал конфискатом. Кайфа особого не было, но захотелось узнать: как еще можно менять сознание? В техникуме сверстники глотали циклодол — препарат для уменьшения тремора у страдающих болезнью Паркинсона, при передозировке вызывающий эйфорию. Сам Дима пока от таблеток отказывался. Зато пристрастился к галлюциногенным грибам.

Наркотики в Подмосковье начали стремительно распространяться примерно с 1997 года. Конечно, наркозависимые были и в советские времена, но не в таких масштабах. Теперь абсолютное большинство среди них в Пушкино составляли подростки 12–13 лет. Резко выросло потребление героина. Борьба районного руководства с этой угрозой выражалась, по большей части, в плакатах «Скажи наркотикам нет!» и в организованном Натальей в 2000 году смотре-конкурсе «Рок против наркотиков», название которого звучало убедительно разве что для самых далеких от жизни чиновников. Не спасали и рехабы: в одном из них пациент попался, когда из окна третьего этажа самодельной удочкой вытаскивал дозу, принесенную «друзьями». Много лет спустя тот же трюк будет проворачивать и сам Марков.

Однажды в двухэтажный дом рядом с кинотеатром «Октябрь», где Наталья собирала подростков, въехала необычная для Пушкино пара — Саша и Рита Давыдовы. В 1986 году Саша играл на клавишных и пел в группе «Рондо». Некоторые участники того состава — Наталья Ветлицкая, Николай Расторгуев — в девяностых обрели всероссийскую известность. Сашина музыкальная карьера складывалась хуже. Но это не мешало Рите — девушке лет под тридцать в больших нелепых очках — любить его. По словам Маркова, она удачно сориентировалась в нарождающемся рынке и купила по дешевке пять квартир, так что могла безбедно жить, продавая подорожавшую недвижимость. Для души она шила театральные костюмы и все больше увлекалась эзотерикой. Саша и Рита переехали в Пушкино из Москвы: им хотелось, по американскому образцу, иметь собственный дом недалеко от мегаполиса.

Парочка пришла в кинотеатр «Октябрь» и предложила помощь. Наталья такого разговора не помнит: в те годы ей приходилось общаться с множеством людей, и московские неформалы терялись на фоне харизматичных бандитов. Зато Диме они казались почти что инопланетянами. Однажды он с другими подростками пришел к Саше и Рите в гости. Ремонт был еще не завершен, всюду громоздился строительный мусор, бегала большая собака. Саша тут же принялся музицировать, а рыжая Рита прикурила папиросу с гашишем и молча, «с аристократической небрежностью», протянула Диме.

Как и Наталья, новые друзья поддерживали желание Маркова писать — его литературные опыты были далеки от совершенства, но для Саши само желание творить было важнее результата. Сохранились стихи, которые Дима посвятил Рите:

Я твой вечный Хантер младший,

Ты мой вечный адвокат,

Отъезжающую башню

Ты всегда вернешь назад.

Ты всегда заваришь чаю

И проедешь по мозгам.

Я в тебе души не чаю

И люблю назло врагам.

Вероятно, младшим Хантером или доктором Хантером Дима называл себя в честь своего кумира — культового гонзо-журналиста Хантера Томпсона. Сама Рита через несколько лет посвятила стихотворение «Доктору» неназванному другу, который подгонит нужных таблеток, пропишет «водки иль травы».

Атмосфера «большого странного дома» — так парочка называла свое жилище — притягивала людей, хотевших от жизни чего-то более яркого, чем серые хрущобы. Вскоре он превратился в нечто вроде арт-резиденции или коммуны. Саша и Рита зазывали в гости всех подряд, так что музыкант-самоучка здесь соседствовал с профессором и трудовым мигрантом.

Летом, когда Дима чудом закончил первый курс техникума, случилась трагедия. Когда Саша и Рита отлучились, в их дом залезли грабители. Саша неожиданно вернулся, и его убили. Рита осталась одна. Она была в отчаянии и пригласила знакомых пожить в опустевшем доме. Марков уехал от родителей и перебрался к ней. А еще в доме появился друг Саши Валера, которого все называли просто Волосатый.

Валера никогда в жизни не работал. Про него рассказывали, что он двенадцать лет употреблял все мыслимые наркотики, потом удалился от мира и стал отшельником в глухой избушке. Выйдя из нее, он превратился в своеобразного гуру: к нему постоянно приезжали друзья. Они его кормили, а он «вправлял им мозги».

Задолго до того, как в России вошли в моду психологические принципы «майндфулнесс», «осознанный подход» и «жизнь в моменте», Валера жил в соответствии с ними: не строил планы на будущее, не переживал из-за отсутствия денег и был счастлив — или, по крайней мере, выглядел таковым. На каждый вопрос он мгновенно находил ответ. Когда Марков пристрастился к грибам так, что это стало пугать его самого, Рита посоветовала обратиться к Валере: благо тот о псилоцибине знал не понаслышке. Валера выслушал Диму и изрек: «Все ясно, тебе надо бегать по утрам».

Марков был потрясен таким простым и неочевидным решением. С тех пор каждый вечер по нескольку часов он беседовал с Волосатым. «Постоянно подтверждалось, что у Валеры есть ответы на все вопросы, — рассказывал он потом Шуре Буртину. — Они, может быть, где-то несовершенны, но в принципе его картина мира настолько монолитная, что ему все понятно».

Диму впечатляла способность Волосатого к связным и четким формулировкам, он мечтал ее перенять. Для этого гуру заставлял его учить наизусть стихи, «где в двух строчках сформулировано очень много смысла». Годы спустя Марков, не читавший ни Толстого, ни Достоевского и выставлявший напоказ свое полное незнание школьного курса литературы, неожиданно цитировал Шпаликова, Гандлевского, Мандельштама. От Волосатого Дмитрий перенял и увлечение Кастанедой. Впрочем, учение дона Хуана штудировали многие любители наркотиков и эзотерики.

Вскоре «большой странный дом» у Риты, по ее словам, отжали. «Я оказалась на самом дне, потеряв все смыслы и средства. Распродала что могла из остатков прежней жизни. Уехала в Питер, жила по впискам где придется…» — вспоминала она. В конце концов Давыдова поселилась в доме на берегу Онежского озера, где продолжила заниматься эзотерикой, растить лес, создавать места силы и магические лабиринты.

Дима перебрался к Валере. А затем снял на пару с приятелем Ваней дешевый домишко на «Бродвее» без туалета и отопления.